Ужин с приправой гениальности

Антон требовательно целует, сжимая хрупкие запястья в стальной хватке. Арсений стонет в поцелуй и бесстыдно подается бедрами вперед, пытаясь прижаться к Шастуну еще ближе. Арсений не помнит, как оказался обнаженным, как Антон повалил его на свою кровать, помнит только кафе, куда Антон неожиданно позвал его после окончания съемок, помнит долгие пронзительные взгляды на протяжении всего вечера, помнит, как они вдвоем стояли на улице в ожидании такси, помнит сердце, падающее куда-то на самое дно желудка от ощущения чужих теплых губ на своих. А после — эти же губы, смыкающиеся на головке члена, и руки, терзающие все, до чего дотянутся. Антон пьет стоны с губ Арсения, втрахивая того в кровать, цепкими длинными пальцами впиваясь в бедра — наверняка останутся синяки — и холодя разгоряченное тело металлом колец. Ему немного жаль, что на светлой коже его будущего деликатеса неровными кляксами останутся фиолетовые пятна, но в то же время он упивается этим, сжимая ладони сильнее. Арсений не противится: все, на что его сейчас хватает — сбитое дыхание и шепот антонового имени, плавно перетекающий в сладостный скулеж. Громкий вскрик Арсения разрезает тишину комнаты. Он видит чертовы звезды перед глазами и будто бы сквозь толщу воды до него доносится тихий полурык-полустон Шаста.

♰ ♰ ♰

Стол он накрывает белой шёлковой скатертью. Раскладывает приборы: вилки слева, ножи — справа. Антон думает — и убирает нож для рыбы, отодвигает от края фарфоровую тарелку, проводит рассеянно пальцем по её кайме. Руки его подрагивают, когда он ставит бокал. Всё это так... необычно. Даже будоражаще. Мимолетная улыбка то и дело кривит тонкие губы. Чувство — будто на корпоративе, где предстоит выступать перед важными особами. Или как перед концертом для огромной публики. Антон стучит ножом по бокалу, привлекая внимание единственной значительной персоны, и что-то темное действительно шевелится в углу комнаты. Арсений приглушённо стонет в кляп, открывая с трудом глаза и пытаясь пошевелиться, несмотря на веревки, впивающиеся в его тело и пригвождавшие к стулу. Антон глядит на него сквозь выпуклый хрусталь. Невыносимо хочется поделиться своим радостным предвкушением со всеми, даже с ним, но Арсений не поймет, он слишком гениален, да-да, слишком. Такими вещами надо по-братски делиться, а они теперь любовники, кажется? Впрочем, это уже не имеет значения. Шастун открывает бутылку превосходного бургундского и с удовольствием вдыхает аромат, пропитавший пробку. Он отгоняет дурные мысли и успокаивает. Наливая вино, Антон снова смотрит в угол, и они с Арсением встречаются взглядами. Приходится отвернуться и выпить пару внушительных глотков — всего лишь для храбрости, чтобы унять мандраж. — Ты уж прости, что ужин задерживается, — Антон наигранно-виновато разводит руками. Когда несколько часов тому назад, после совместного времяпровождения Арсений изъявил желание перекусить, Шаст с радостью приготовил ему кофе и пообещал, что состряпает нечто чрезвычайно вкусное. Вскоре Арсений заснул, — все же, димедрол никогда не подводит — а Антон.. он в спешке приступил к сбору необходимых ингредиентов, ведь — о, господи, наконец-то! главное сырье было готово.  Музыкально стонут скрипки, отчаянно качая грифами. Скрипит половица.* Арсений уже не мычит, пытаясь выплюнуть кляп, он притих, затравленно оглядывая низкие сводчатые потолки и приближающегося к нему в маске Шастуна, который внезапно пугается. Вдруг узнает? Надо немедленно выколоть ему глаза. Ах, точно, к чему это? Слишком рассеян он сегодня, да-да, слишком. В душе Антона горит безумная любовь, но сердце его пылает от зависти и ненависти к этому человеку. Он резким движением срывает маску, и глаза Арсения распахиваются противоположно уменьшившимся вмиг зрачкам. Губы его бледны, на подбородке — едва заметная щетина, на лбу — клеймо страха. Как невыносимо воют скрипки, они мешают думать! Шастун деловито осматривает свой нож, отчего-то медля, сумрачно поглядывая в угол исподлобья. Почему же так трудно? Волосы у Арсения — мягкие, гладкие, только взъерошенные чуток. Антон тянет за них, обнажая для себя горло, бессовестно его рассматривая: на нем кое-где красуются багровые следы от укусов, но сейчас парня интересуют далеко не им же оставленные метки. Нет, шея не пойдет, так будет слишком много крови, лучше без лишних заморочек — сразу прямо в сердце.  Арсений бьется в руках нежной раненой птицей. Пальцы запылившихся носков отталкиваются от пола в тщетной попытке отодвинуть стул. Ужас и непонимание искажают лицо Арсения, в уголках глаз начинают набухать горошинки слез, грудь ходит ходуном от частого неровного дыхания.  Антон растягивает улыбку. Не кровожадную, а снисходительную. В снисхождении этом, тем не менее, сквозит издевка. Антоновы глаза смеются, пока он тихо шепчет: — Страшно тебе? А ты не бойся, не бойся, милый.  Последним усилием Арсений выплевывает кляп: — Тош!.. Арсений не может свободно вздохнуть, тщетно пытаясь уловить онемевшими губами ускользающий воздух. Перед глазами появляются яркие вспышки, а затем все пропадет. Раскрыв губы в немом вопросе, Арсений безвольно падает в объятья смерти.  Кровь проступает сквозь белую футболку, в мгновение окрашивая ткань и лезвие. Антон вонзает нож, смотря, как стекленеет взгляд, как обмякают руки, как разглаживаются черты лица. Голова Арсения поникает венчиком увядшей лилии. Голубыми были эти глаза, бледными остались эти губы. Антон ликует, как и демоны, что взяли верх над его сознанием, поглотили любовь, человечность и здравый смысл. По венам теперь сладко растекается безумие. Шастун принимается спешно развязывать верёвки. Он не может позволить себе сейчас медлить. От большой печи в соседнем помещении растекается удушающий жар. Грубо сколоченный стол, предусмотрительно отодвинутый от неё, тем не менее достаточно крепок, чтобы выдержать вес человеческого тела. Один удар — нога, другой — рука. Запоздало приходит спонтанное осознание, что Арсения уже не вернуть, никогда и ни за что. На миг становится жутко, голова тяжелеет, наливается свинцом; мысли стопорятся, перед глазами все расплывается противными блеклыми кляксами, к горлу подкатывает тошнота, а грудь сдавливает судорогой. Но это странное состояние быстро проходит, оставляя после себя холодное непоколебимое спокойствие. Жалость и самобичевание здесь ни к месту, они иррациональны, ведь Антон не убивал, он великодушно избавил Арсения от тяжкого бремени гениальности, желая героически взвалить его на себя. Шастун вновь берется за тесак, возносит его, словно средневековый палач, вершащий правосудие, и стремительно обрушивает его на шею Арсения. С первого раза отрубить не выходит: кости позвоночника не поддаются, а ведь Антон так старался попасть лезвием между позвонков. Орудие застревает, испытывая терпение парня, рукоять подло выскальзывает из трясущихся пальцев. С конечностями определенно было легче, но Шастун не сдается и, — ебать, неужели — голова все же лениво откатывается немного в стону. Антон поднимает ее за волосы, на удивление нежно целует в пуще прежнего побледневшие, но по прежнему теплые и манящие губы, прикрывает на секунду глаза, а после хрипло смеется: — Почему ты не смотришь на меня, Арс? Блять, Арс, неужели ты меня боишься? Арсений лежит перед ним на столе, он совсем как белый лебедь с натюрморта Веникса. Ощипать, убрать долой ангельские перья, срезать, выкорчевать крылья из тела, налетался, хватит! Найти то место, где кроется его талант! А где же, где... Мозг? Сердце? Антон ищет, ищет внимательно. Плоть горячая и отходит от костей легко, словно подваренная, рёбра ломаются с громким хрустом, обнажая внутренности, что ещё пульсируют. Руки по локоть в крови, пальцы скользят среди органов, зато запястья больше не сковывает тремор. Кровь Арса — такая же густая, как у других, и цвет тот же, и на вкус вроде ничего особенного. Что ж, зажарим печень и сердце. Скрипки ежатся, прячась от печного жара. Шастун долго и тщательно отмывает руки, а после садится за стол, заляпанный некогда ярко-алыми пятнами, теперь больше отдающими бордовым. Он неспешно возвращает на свои места кольца, в ожидании готовности его изысканных лакомств, даже, пожалуй, снадобий! О, наконец Антон постигнет арсову гениальность, заберет ее себе, присвоит. Пусть так — радикально, жестоко, но что поделать? Дружба, разговоры по душам, годы совместной работы и недавние поцелуи оказались бесполезными, а потому вкусить его плоть — единственное истинно действенное средство. Антон должен стать таким же, как Арсений, он должен стать лучше!.. Блюда готовы, печь затушена, Антон пересаживается за другую поверхность, поправляет скатерть.  — Приятного аппетита, — зачарованно шепчет, глядя все на ту же голову на другом конце стола. Выходит будто подобострастно, но ему нет дела до толкования собственных интонаций.  Вилка вонзается в кусок сердца.  В полуподвальном помещении пахнет жареным мясом, и в безмолвном ужасе, дрожа всеми своими деревянными телами, трясутся в футлярах переломанные оркестровые скрипки.