Микаса

Микаса. Имени красивее Жан не встречал ни разу за все двадцать лет жизни, ни у кого, нигде. Микаса. Шесть букв, три слога, длина жизни Жана. Его смысл, его воздух, его сердце. Расскажи вы четырнадцатилетнему Кирштейну, что он вступит в развездкорпус из-за девушки, вместо полиции, ради которой сгибался от тренировок каждый день, он бы плюнул в лицо с нескрываемой усмешкой. Но он пошёл на это, на верную смерть, ради Микасы, не зная даже, надолго ли тепло в груди, вызванное ею, продержится. Продержалось. Шесть лет, три месяца и пятнадцать дней – столько времени прошло с вступления в разведку, с того дня, когда ещё зелёный пацан выбрал Аккерман, а не себя. Жан выбрал её, а не безопасное будущее, счастливую жизнь в Сине, набитый золотом карман. У парня были все шансы, куда больше, чем шансов сейчас получить взаимность от Микасы. Микаса. Сердце бьётся сильнее при виде её уставших глаз. Хочется забрать её, укрыть руками и не отдавать этому жестокому миру, не отдавать разведке, капитану Леви на очередную вылазку, Эрену, который даже не хочет заметить её стараний и любви. Все должно достаться Жану, вся любовь Аккерман, до последней капли. Микаса. Ураган боли, дождь из кровавых слез, глухие удары сердца при виде её стана. Жан проводил столько бессонных ночей в грёзах о ласках, подаренных ею. Жан любил её, любит и будет любить. Он не был уверен шесть лет назад, что чувства к этой бойкой девочке не испарятся. Взрасли. Эта блядская любовь взросла настолько, что, кажется, внутри места уже нет, все органы разрывает, оставляет глубокие раны, которые не заживают. УПМ испускает последний пар за сегодня, когда Кирштейн приземляется. Тренировка прошла снова на отлично: ни одной целой мишени, ни одного комментария от капитана Леви. Жан доволен собой, и первогодки, наблюдавшие за ним, явно тоже. Внимание лстит, но хочется особенного, от конкретного человека. Глазами невольно ищет стан брюнетки у десяток солдатов. Не успевает зацепится за неё, где-то у деревьев с Армином, Конни прыгает на него со спины, отвлекая. – Хватит таращиться, голубок, – Конни ржёт где-то над ухом, за что оказывается скинутым на землю. – Придурок, – морщится, будто это не лучший друг рядом оказался, а титан, которого с радостью он бы вырезал. Конни хороший друг, на самом деле, просто слегка туповат, Жан бы сказал, что весьма. Парень толковый, вытаскивал не раз из передряг, а последнее время не даёт раскиснуть с бутылкой дешёвого пойла, спрятанной им же, чтобы Кирштейн не налёг. Спрингер проводит всё своё время с ним, буквально нянчится, протягивая каждый раз руку, чтобы помочь подняться из глубокой ямы, названной Микасой. Конни как солнце, как звёзды тёмных ночей, в которых Жан отчаянно искал любимую под влиянием дешёвого алкоголя. Спасал от Леви, ходил вместо него на наказания, сгибаясь над грязевыми котлами и полом, отдувался за двоих и ничего не просил взамен, даже не рассказывал. Конни не просто его друг — он его семья, единственный родной человек во всём корпусе. – Я шучу, чувак, – примирительно поднимет руки. – Она смотрит на тебя. Жан резче, чем стоило бы, развернулся, выискивая снова знакомое лицо. И нашёл. Девушка смотрит на него с еле уловимой улыбкой гордости. Она видела его, смотрела и ловила каждое движение, подмечая про себя точность и плавность Жана, гордая им, и уверенная, что на такой результат снова ушли ночи тренировок. Микаса смотрела на него. На. Него. Смотрела. Тяжело выдыхает, когда заставляет себя отвернуться, ведь она больше не смотрит на него, возвращается к разговору с Армином. Хлопает Конни по плечу и идёт к новичкам, что просили помочь с маневрированием. Он тут для дела. Не для любви. Не для любви. Жан не создан быть любимым, точно не он. Жан создан заливаться спиртным по ночам, рискуя наткнуться на начальство и получить по шее. Жан не для любви, не для её любви. Он не достоин теплоты тех самых чувств во взгляде Микасы. Он не Эрен Йегер, чтобы получить их вместе с её душой. И не Леви Аккерман, чтобы насладиться телом, о котором мечтает. Мечтает ощутить её, на моральном уровне, даже духовном. Стать ей крепостью, сжать её кожу в своих руках, оставляя синяки, чтобы знала, чья она, а потом расцеловать их в немом извинении и получить такие поцелуи от неё. Алкоголь обжигает желудок, выворачивая внутренности. Жана рвёт и желчью, и на части от чувств. Рвёт болью, которую он копил в себе, оставаясь сильным, обманывая всех вокруг и себя в том числе. Рвёт долго, с горечью во рту после. – Не умеешь пить, не берись, мальчик, – басит над головой. В мыслях красным крутится «Попался». Капитан Леви увидел его пьяного, блюющего, нарушая правила казармы. Либо получит ногой по лицу сейчас, либо завтра будет чистить туалеты. Либо оба исхода ожидают Жана. – Капитан... – выдавливает севшим голосом и поднимается, несмотря на плохое состояние и только что оставленную в траве желчь, смешанную с самогоном, что был украден где-то со склада. Леви признательно глядит и оседает на ступеньки, кивком призывая к себе. Кирштейн слушается, молча подходит и садится рядом, сжимая бутылку. Трясётся крупной дрожью то ли от опьянения, то ли от страха перед Аккерманом. – Она того стоит? – Извините? – кажется, у него слуховые галлюцинации. Мозг бьёт тревогу – пора заканчивать с алкоголем. – Брось, парень, – хмыкает. – Твоих слюней по Аккерман не заметит только слепой, и тому будет очевидно. Ты крутишься как собака рядом с ней всё время. – Я не.. – Конечно «ты не». Ты вообще её не знаешь и убиваешься сейчас по ней, бухая на заднем дворе казармы, – и капитан Леви прав. Жестоко, но от реальности не убежать. Кирштейн откидывается назад на ступеньки, спиной ловя холод бетона. Глубоко и громко дышит, пытается унять новый рвотный позыв и дрожь, которая заметна даже в темноте. Бутылка немного подрагивает в руке. – Вы не понимаете, капитан, – находит в себе смелость отлепить губы в присутствии начальства. – Она буквально... мой бог. Я за ней даже на верную смерть пойду, если нужно будет. Если я посчитаю нужным. Я готов ради неё на всё, на любые страдания, готов терпеть всю боль, оставленную ею. Я люблю её, капитан. Люблю настолько, что разрыдаться хочется. Люблю, люблю, люблю... – под конец переходит на шёпот, не в силах озвучить громче признание, которого боится несколько лет уже. Он боится и саму Микасу. Боится, что она узнает правду и разорвет всё общее с ним, оставляя в тотальной темноте, где даже сидящий Конни не найдётся. Боится, что она растерзает своими руками и намерениями его душу, нарочно. – Но она тебя не любит. – Не любит, – кивает Жан. – Не любит. Леви выдыхает. Осознание, что его солдат обречён прикрепляется сегодняшним признанием, о котором, возможно. Кирштейн даже не вспомнит завтра. Леви отправит его спать, так и не рассказав, что, вообще-то, Микаса все знает. Она видит. Замечает каждый взгляд, каждый жест, каждое касание. Всё понимает. Леви не расскажет Жану, как она ночами в его кровати заливалась слезами в раскаяние. Как Микаса, в порыве истерики, сожалела о любви к ней, о любви, которой она не достойна, отдав сердце и душу другому, а тело Аккерману. Как она признавалась в своих чувствах к Йегеру и приносила тысячу извинений за чувства других. Леви не расскажет, что сам её любит, что ему мало ночей с ней, что он готов утешать её каждый раз, когда она выйдет из себя. Леви отвезёт Жана в комнату и сам отправится в свою, чтобы в молчании и одиночестве добить себя, как сейчас добивает Кирштейн. Кулаками об стену, оставляя кровавые следы, а потом разобьёт бутылку и будет крушить вокруг себя всё, поднимая по среди ночи других солдатов.