take off the cross

             Каждый день он, облаченный в покровы ткани черной сутаны, стоял пред аналоем. Поблескивал свешанный к груди серебряный крест на свету бликов витражей, попавшихся под влияние вовсю сияющего апрельского солнца. Таял и стекал с крыш снег, шумно ударяясь каплями об образовавшиеся мерцающие прозрачные лужицы. Сугуру стоял, размеренным голосом читая текста о возвышенном, и, пока перебирал буквы на языке и натягивал на лицо поддельную милостивую улыбку, тихо всех ненавидел. Их всех — склонивших голову к керамическому полу и сложивших ладони друг к другу. Ненавидел — проговаривающих молитвы себе под нос, пребывая в туманной надежде однажды причаститься. Ненавидел их наивную веру в эфир, которая по задумке должна была сделать каждого сидящего — молодую даму в платке, дряблого старика с обвесившейся морщинистой кожей, мужчину с опустевшими глазами — лучше. Они, потерявшие уверенность в своих силах и самих себе, приходящие сюда день изо дня, молящиеся на обретение этого чего-то, за которое скрещивали пальцы и тихо бормотали вызубренный текст, никогда ничего не будут стоить.       Он не любил эти белые ограняющие его стены, как и небольшой монастырь, в котором пребывал который год, поникая в одиночестве своей кельи, подобно колоскам ржи, попавшимся в ловушку снежной плесени — белого отголоска прошедшей студеной зимы. Гето молча страдал и ненавидел всех верящих в то, что перенесение страданий очистит их душу и приведет к истинной праведности. Сугуру, день изо дня отдающий дань Господу, верил лишь в то, что высшее духовное — мнимое, и что никакая нищета, всенощные бдения и пост к нему не направит. Умерщвление плоти, о котором настойчиво проповедовали, повреждало тело как и эта самая плесень рожь — заставляло буреть и медленно увядать, захватывая с собой душу, с каждой минутой падающую в бездонную пропасть, по краям которой назойливо рисовались только очертания икон, золотистых канделябров и огоньков тоненьких свечей. Сугуру ненавидел расположившихся на этих деревянных лавочках за то, что однажды был подобен им — вошел в притвор церкви, когда было некуда, надеясь найти в священных текстах ложное спасение. И теперь лишившийся всего он, для которого путь к свободе, кроющийся за безбрежностью этих стен, остался закрыт навсегда, знал, что не существует благодати Божьей. Как и никого из тех, для кого все было возведено, обрисовано и сложено.       Средь всей паствы, собирающейся на утренней литургии, Гето, однако, не питал перманентного презрения лишь к одному. Единственному сидящему в краю зала — приходящему к началу его чтения и покидающего помещение сразу после конца. Сугуру чувствовал, ощущал всеми фибрами своей иссохшей души — в этом человеке, заявляющемся в церковь в темных очках, контрастирующих с мертвецки бледной кожей, нет ни грамма приторной святости, присущей окружающим прихожанам. В его ярко-голубых глазах, просвечивающих сквозь затонированные стеклышки, безразлично сложенных руках на груди и глумливо натянутых уголках губ не крылось ничего, кроме коренного отвращения к с недавних пор систематически посещаемому им месту. И отчего-то это, как и затаенные под черным слоем зрачки, ощутимо забирающиеся моментами Гето под кожу, нагоняли на него неосязаемый страх.               Уклад жизни самого Сугуру был до безграничности прост. Начинающееся с богослужения утро продолжалось пресным завтраком, за который остальные благодарили, пока Гето хотелось отставить тарелку от себя. Подаваемая еда с каждым днем все сильнее теряла вкус — впадали щеки, рисуя на лике более острые скулы, а кожа на длинных пальцах укладывалась по форме костяшек. За трапезой следовала работа. Кто-то уходил чистить от мокрого снега дорожки, выложенные из каменной плитки; кто-то проводил уборку или отправлялся на кухню. Сугуру, вопреки имеющемуся сану священника, заместо написания научных работ, накидывая отданную ему старую курточку с потрепанным мехом на капюшоне, шел ухаживать за милостиво выделенной ему территорией в теплице. Гето казалось, что взращиваемые им семена, пускающие по земле корешки, а затем и слабые зеленые стебли — единственное материальное, что у него осталось. Да и те — собственность монастыря, как и все когда-то принадлежащие Сугуру вещи, включая его тело и его личное «я».       Он блуждал в рутине от молитвы до молитвы, иной раз скользя мыслью о смирении, невозможной из-за острого скопления чувств на кончиках пальцев, складывающихся в кулак; на ладонях, прижатых ко лбу. Не имеющему ничего ему тщетно хотелось отсюда убежать. Гето мечтал быть стертым из истории церкви наполненными откровением поздними вечерами, когда усаживаясь на небольшой стул и зажигая свечу, попусту взирал на расшатываемые ветром голые ветви деревьев сквозь решетчатое окошко. Хотел скрыться и утаиться в чужих тенях, когда с одобрением аббата Сугуру раз в пару недель отпускали сходить за крупами в маленький магазин близ церкви. Он хотел провалиться под землю, пока все вокруг него страстно желали вознестись к небесам. Хотя бы идти ровно по ней, не стремясь наверх — лишь на лицах редких прохожих, шагающих так, Гето читал истинное счастье. Сугуру худел, но свободная ткань черной рясы только сильнее его сковывала, пока цепь на шее тяжелела. Пил воду, но прочитанное священное писание тут же иссушало полость рта. Под его измученными коротким сном глазами, из последних сил удерживающими последние отголоски хоть какого-то блеска, разрастались поля из сиреневых цветов. Пока ночью, сокровенным временем, в которое можно укрыться от мира за толщей век, его начинали преследовать кошмары. Быть может это божье наказание за ложь, за пустынное лицемерие и не хранящую в себе ни капли искренности улыбку.       Плата за грех — нарушенные им обеты. За покрытую грязью душу, оскверняющую святое место.

— Для них ты — посланник Бога, — эхом отражается голос из снов, — но я знаю, что ты такой же, как и я — дьявол.

Шепчущий голос щипал кожу, когда Гето пытался прислушаться к исповедывающемуся, сидящему за шторкой.

— Ты желаешь поддаться искушению, тебя лишь он сдерживает.

Когда он умывал ранним утром лицо или участвовал в песнопениях, бесшумно приоткрывая рот. И это неизвестное, звонко засевшее у него где-то под ребрами, не давало покоя. Будто кто-то проникал внутрь его сновидений, шепча о грехах, которые сам Сугуру не мог позволить произнести вслух, как все желающие раскаяться. Он сам все чаще представлял, как стоит там — на коленках перед шторкой, и, склонив голову к полу, проговаривает обо всех своих скверных мыслях, неисчислимых внутренних изменах, что личинками плодятся у него в голове.       Это ведь все неправильно. Так глаголют верующие, Библия и Бог.       Нужно быть благодарным, отсекать неприличные помыслы. Отбросить материальное и идти навстречу духовному. Невозмутимо переносить испытания и все продолжать верить в эту Божью милость. — Вы, кажется, похудели, — когда ледяные капли во всю бьются о землю, стекая с крыш, деликатно проговаривает незнакомец в очках, быстро подошедший к Гето, окончившему чтение. И смотрит проникновенно, отчего-то с жалостью, пока невозмутимое лицо Сугуру внезапно на долю секунды меняет свой вид.

— Сними его.

Глухо проникало сквозь бесконечные дебри, разросшиеся в голове.

У него не было ничего. Ни места, куда можно было вернуться, ни того, к кому можно было уйти. У него не было ничего для того, чтобы уйти. Гето внутри стенок монастыря, ограненного шатким забором, растрескавшиеся деревяшки которого не перестают подкрашивать, как растает весь снег, чувствовал себя загнанным в клетку. Туда, куда он вошел сам, потеряв единственный ключик до того, как путь назад автоматически закрылся.       Ему тут неправильно. И вопреки перманентной ненависти, разъедающей его изнутри, вопреки потере какой-либо надежды, Сугуру все чаще, теми же вечерами, вместо чтения засевших поперек горла молитв скидывал с себя сутану, голым телом приникая к прохладному бревенчатому полу, пока по нему растекались распущенные длинные волосы. И, скрестив ноги, закинутые на кровать, устремлял взор в потолок — дальше от икон и свеч, в точку, где не будет грязно-золотого. Перебирал в воздухе пальцами вскинутых к верху рук.       И, прикрывая веки, прислушивался к отголоскам своих отдаленных желаний. Гето боялся, что кто-то однажды сможет прокрасться в задворки его подсознания. Но не переставал отчаянно мечтать о том, что его кто-то услышит.

Пока в бликах, выгравированных на солнечных очках, он все чаще замечал свое отражение.

                    Вновь сидя на небольшом табурете, ожидая очередного желающего исповедаться, Сугуру не мог найти себе места. Поправлял внезапно неудобно разложившуюся на теле ткань, потирал лоб чуть дрожащими ладонями. Отчего-то в обыденности ситуации нашлось внезапное беспокойство; кожу окутал жар, сомкнулись губы, и на секунду Гето, вздрогнув, замер, когда за шторкой послышался шум от столкновения чужих колен с полом. Вырвал из себя после тихое «Назовите свое имя».       За ограждением — легкий шорох, осторожный выдох, напоминающий усмешку. И звонкое, вклинившееся своим оглушительным бренчанием в ушные перепонки «Сатору Годжо». Неосязаемыми показались одеяния, стенки исповедальни, сам Сугуру — словно невесомый. Лишь один этот голос был настоящим на фоне окутавшей его фикции, расплывшегося под ногами водянистого пола и расшатанных деревянных ножек. Не совершая крестного знамения и не дожидаясь слов священника, представившийся Сатору начал свое покаяние: — Хочу попросить у вашего Бога прощения за все грехи, которые осознал и в которых искренне раскаиваюсь. За маловерие, что привело меня к излишним страстям и заставило совершить сотни блудных поступков. С мужчинами, пореже с женщинами, каждого и каждую из которых я искусил, испив затем досыта. Знаете, почти все казались мне ужасно пресными. За то, что не ценю посланные мне вашим Господом плоды, тоже сожалею.

Гето шумно сглатывает.

Он ни раз слушал чужие исповеди. Без опаски он сидел лицом к лицу с убийцами, раскаивающимися в сокрытом ими однажды преступлении.       И не испытывал боязни, слушая рассказы бывших насильников, рыдающих за стеной.

Его пугало отсутствие в этом голосе тошнотворной жалости.

В этом голосе не было чистосердечности.

И этот голос был до пробежавших по телу мурашек знаком.

— Быть может, не способен я был их оценить из-за того, что они являлись совершенно обычными. Но все-таки Вы, Сугуру, совсем другой. Я читаю Вас, прямо как и Вы сами читаете эти противные молитвы. Правда, исходящие из ваших уст они, переполненные неприязнью, которую никто не может ощутить, забываясь в вере, кажутся мне сладкой убаюкивающей колыбельной. Чем-то невероятным. Ваши мысли, преисполненные рвением поддаться мирскому искушению, ваше лицемерие, перекладывающее грех на прихожан, верящих в Вашу искренность. И за это я тоже раскаиваюсь.

Замирает, стиснув пальцами бедра.

      Этот голос не был чьей-то, он был его, Сугуру Гето, исповедью. Он был правдой, хранящейся лишь в его голове. Правдой, которую кто-то вычитал меж священных строк. Изучил, лишь взглянув на него. Он был тем, что Гето мечтал до кого-то донести.       Но с каждым произнесенным словом рос страх, как и окутавший конечности неконтролируемый тремор. — За то, что смотря на Вас по утрам, мне так и хочется, чтобы вы сорвали с себя эту единственную, не дающую приблизиться к вам деталь. Этот несчастный пугающий серебряный крестик, который запросто обжег бы мне руки, что Вы с себя по каким-то причинам не снимаете. Стяните его с себя, Сугуру. — А затем я сорву с Вас сутану. Или возьму прямо в ней — Вам, однако, она очень идет. — Я ведь знаю, ты, Сугуру, — внезапно переключается он на пронизывающий до самых костей тон, — не живешь. Тебе тесно в узенькой комнатушке, что заполонена одними лишь иконами и желтыми восковыми свечками. Тебе тесно в своей голове от того, что ни один человек тебя не слышит. Тебя не слушают приходящие на богослужения, никогда не захотят даже слышать окружающие монахи. Назначат епитимью и скажут о том, как плохо это — грешить. В коротком молчании все теряет цвет. — А мой Бог — Сатана. И его проповеди в разы правильнее вашей бесполезной жертвенности, выдуманных списков грехов и перекрывающих доступ к воздуху правил. Рушатся стенки исповедальни. С грохотом падают в разлившуюся вокруг него темноту. Чернеет плитка под ногами и все, кроме одного, заглатывает тень. — И я знаю, что ты тоже считаешь все вокруг себя неправильным. Так сними его. Гето тянется вперед и резко поднимает тяжелую штору. Сугуру пропаливают небесно-голубые глаза, впервые ярко представшие пред ним из-под приспущенных темных очков. — Стяни с себя крест, Сугуру Гето, — шепчет ему на ухо. И Гето просыпается, широко распахивая глаза.       Покрывшийся холодным потом бледный лоб щекочут мягкие белые копны, падающие от нависшего сверху лица. Сатору смотрит проницательно, выпаливает его затуманенные зрачки своей яркостью. Сугуру щурится, на пару секунд забывая, как совершать вдохи и выдохи. Как шевелить телом.       Как создавать звуки. А Годжо продолжает глядеть, не дернув голодным взором. Постепенно Гето перестает испытывать дрожь в конечностях, умиряет свой бешеный пульс напуганное сердце, и он аккуратно пытается снова научиться дышать. Пока над его макушкой рисуется эфирный свет.       Глядя на него, на это свечение, испускающееся от каждого сантиметра тела, нарушившего покой, Гето кажется, что именно сейчас он находится за пределами этого мира, пребывает в магии сновидений, утопая там в неге лучезарного сияния чужой радужки и пушистых волос. Ему кажется, что через оставшееся открытым окошко, проникающий в которое ветер с писком завывает, раздувая шторы, и проходится зябкой прохладой по коже, к нему забрался не демон. А из белых облачков, приправив все нежными золотистыми лучами и красками призрачного полотна, в материальную оболочку собрался снизошедший до него ангел. В которых он и не думал верить. — Не страшит Божья кара? — глухо проговаривает Гето. Годжо глумливо натягивает уголки губ и отходит в сторону, усаживаясь на стул. — А ты в нее веришь? — ведет, укладывая подбородок на спинку и любознательно наклоняясь чуть в бок. — Нет. Сугуру поворачивается и осторожно привстает, не сводя с гостя взгляда. И, откидываясь к стене, неуверенно проводит рукой по свисающему крестику. — Скажи, Он существует? — Кто? Бог ваш? — риторически спрашивает Сатору. — Да, правда лично видеть мне не доводилось, но вы любите говорить, что это не есть что-то материальной. Одно знаю — Он безумно глупый, — Гето вопросительно сводит брови к переносице. — Люди по натуре грешны, Он их такими создал. А теперь настоятельно требует, чтобы вы не грешили. Забавно, не находишь? — усмехается Годжо, щелкая пальцами. — Создать концепцию, в которой до ваших страданий никто не снизойдет, потому что это принято считать правильным. — Ясно, — коротко отвечает Сугуру, сжимая в руке цепь. — Сколько тебе было, когда ты сюда пришел? — задает вопрос, вставая со стула и начиная рассматривать скудное убранство кельи. Чуть нагибается, пока брезгливо рассматривает иконы, вымеряет комнату шагами — с края на край. — Двадцать, — Годжо останавливается. — И девять лет ты пробыл… — он вновь ведет взглядом по периметру, — …тут? Вместе с уверенным «Да» на лице Гето рисуется наполненная иронией улыбка. — И за девять лет ни одна душа не вняла твоих желаний? — За девять лет к тебе никто ни разу не прикоснулся? Годжо печально выдыхает, замечая, как Сугуру поджимает губы. — Люди кричат о том, что подобные мне — ужасные исчадия Ада, — внезапно начинает он, застыв на месте, — а иногда, судя по их понятиям о добре и зле, они сами больше всего походят на выходцев из преисподней. Сатору хитро улыбается, когда Гето едва заметно ему кивает. — Ты ведь хотел, чтобы тебе кто-то протянул руку, и пришел сюда, — глаза Сугуру широко и с толикой болезненности раскрываются. — Но руку тебе никто так и не подал, — добавляет, подходя ближе.       — Так возьми, — и протягивает ему ладонь. — Ты уже знаешь о двух вещах, которые я хочу. По помещению расходится тонкий лязг.       Гето немного начинает верить в существование падших ангелов, когда Годжо резко упирается ему в пах коленом, вбирая свои пальцы в его. Шепчет, мягко ведя рукой по щеке: — Я был рожден с развращенным сердцем, и твои соратники на протяжении веков любили приравнивать это к ужасному смертному греху, — тычется в кожу, тепло выдыхая. — Но я знаю, что ты, Сугуру, другой. Сжимает свободной ладонью талию, заваливая обратно на спину. Ведет шероховатым языком по шее, впиваясь в нее зубами чуть ли не до крови.       Почти приникает к тенистым губам, оставляя на них слабый конденсат горячих выдохов. — Потому что тебе это нравится. И это то, чего ты хочешь. И целует его. Упрямо вгрызается в глотку, заполоняя полость рта своим языком и обрывисто водя им по выпирающим клычкам. Перед Гето — ангел.       Над ним ангел с прозрачными демоническими рожками, крыльями и хвостом с острым кончиком. Неправильный, как и все происходящее. Как накатившее к нижней части возбуждение и проходящий утонченный трепет по внезапно разгорячившемуся телу от единичного прикосновения. Как удовольствие от ощущения забирающейся под ткань руки и чужих губ, на поцелуй чьих он безукоризненно отвечает.       Неправильный как тот, кто его всем этим одаривает — нечестивый, скинувший свои темные очки на пол, бесконечно далекий, как и сам Сугуру, отдаляющийся с каждым взбудораженным вздохом от Бога. Сатору отстраняется и ухмыляется, подбираясь рукой к члену, пока другой расстегивает пуговку старенькой ночной рубашки, начиная мазать языком от плеч до ключиц. И Гето, издающий сдержанный скулеж и прогибающийся в позвоночнике, стискивающий свои бедра в ответ ладони, размазывающей предэякулят по основанию; Гето, у которого плечо слегка кровоточит от впившихся в него клыков. Он, Сугуру Гето… …стирает границы. Начиная верить еще и в то, что это правда. Как и все его грезы о свободе, витающей в отдаленных от этих мест цветочных полях. Как все его мечты.       О том, как он бы садился за руль машины, уезжая в неизвестном направлении куда-нибудь, открыв нараспашку окошко на пассажирском и включив на магнитоле старенькие песни. Как он бы просыпался на работу, закидывая в рот, что под руку попадется. Читал первую попавшуюся книгу, распластавшись на диванчике, который купил бы по скидке в дисконтном магазине.       Как кто-нибудь бы был с ним рядышком в жизни, ограненной отличными от нынешних рамками, а вечерами, на том же потрепанном и скрипучем диване, выдирал бы из него душу.       И правильно — хотеть этого. И он имеет право желать, несмотря на то, что однажды ошибся дорогой. А Сатору, вычитывающий каждую строчку из его головы, скалисто улыбается в искусанную кожу, пока резким движением поднимает ногу Сугуру, подбираясь к его заднице.       Сминая ягодицы, перешагивая смоченными пальцами, отрывается, глядя точно Гето в глаза. Своим дьявольским голубым. Его яркость ложью манит, а сама тянет в неизведанную глубину, в омут с чертиками, где не видно ничего, кроме бордовых отблесков. А Сугуру, знающий, куда может, куда он определенно провалится, все равно ныряет.       Хватает его за мягкие искристые копны, похожие на рыхлый снег, подтягивая ближе, дабы погрузиться целиком. Потому что Годжо, в выражении которого нет ничего святого, один лишь сущий голод; потому что Сатору со своей мраморной кожей, медленно вставляющий в Гето свои пальцы и улыбающийся, смотря впритык на его смущенный разгоряченный и жаждущий лик, ощущая как у Сугуру подрагивают колени, дергается тело от внезапной боли, мгновенно переходящей в нарастающую похоть…       …потому что он, не удосужившийся закрыть за собой ставни, задувающие сквозь которые прохладные потоки воздуха не способны остудить кожу, ангел.       И в нутре у Сугуру тоже ангелочки неустанно бегают — вот-вот разорвут ребра. А Сатору кромсает его. Не перестает проходиться зубами по Гето, вдоль и поперек покрытому кровавыми лунками, фиолетовыми оборванными овалами, розоватыми следами от ладоней.       Напористее проталкивает в него свои пальцы. Сугуру, цепляющийся за плечи Годжо, кусающий до посинения губы, в попытках сдержать очередной стон, вспоминает все эти глупые толкования… Об отказе от материального,       страдании тела, во имя духовного просветления... — Ты так ни разу и не произнес вслух, — играючи бубнит Сатору, стягивая с себя брюки, — чего ты хочешь. — Вставь. — Повтори еще раз. — Ты итак знаешь.       Годжо отмахивается взглядом. И, резко намотав себе угольные копны на кулак, действует по нативу. Когда Сатору входит в него, в глазах у Сугуру рисуются размазанные звезды, и он забывает обо всем, что мимолетом закрадывалось ему в голову.       Когда Годжо, чей взор становится только ненасытнее, закидывает его ногу себе на плечо, импульсивнее вдалбливая в него член, что-то из Гето выветривается... уходит, испаряясь в разгорающихся радужках нечестивого, обнажившего клыки. Пока из Сугуру медленно высасывается энергия, падающая Сатору на влажные губы, которые он довольственно закусывает; утопая во фрикции и вцепившихся в его бедро ногтях, он впервые чувствует себя живым.       Ему кажется, что он впервые вбирает в себя воздух, пока задыхается от жара касаний. — Как думаешь, они смотрят? — спрашивает обративший взор на вывешенные иконы Сатору, глубже насаживая Гето на член. — Думаешь, они слышат? — задает вопрос, вылизывая и прикусывая мочку уха. Сугуру в ответ истомно мычит, подаваясь ближе к его телу. — Я могу сломать их и растоптать в порошок стеклышки, — диктует Сатору, оглаживая пальцами скулы и стягивая кожу. — Я могу убить их всех. Тех, кто обитает за стенкой. Тех, кто приходит сюда по утрам, — продолжает он, играясь с его губами: оттопыривая нижнюю или просовывая большой палец внутрь. — До единого — только попроси, — подтягивает за подбородок, смотря глаза в глаза. — Не нужно, — запыханно вырывает Гето, цепляясь за его плечи. Годжо резко выдыхает и, вытаскивая член, кончает ему на живот. — Ты же их ненавидишь, — проговаривает, нависая над тяжело дышащим Сугуру и размазывая свою сперму по его коже. — Или я так быстро вытрахал из тебя все желание в дальнейшем грешить? Гето ничего не отвечает. Молча смотрит в его голубой, пытаясь в сотый раз за ночь научиться совершать размеренные вдохи.       И широко по-глупому улыбается. Словно впервые по-настоящему. Пока Сатору вновь жадно и до дрожи нетерпеливо тянется к нему.

***

Утром у Сугуру все так же были раскрыты ставни. И в одиночестве кельи впервые появились глубоко припрятанные за пеленой смятой постели темные очки.       Перед началом службы, тревожно поправляя колоратку, все подтягивая выше, дабы не обнажить обкусанные части шеи, Гето, направляясь к аналою, верил. Не в Бога и его милость, не в исцеляющую силу страданий. А в то, что Сатору, привычно сидящий в конце зала, ночью оставивший свои очки брошенными в помещении, проронив перед этим «Это мои любимые» так и будет за ними возвращаться, не забирая с собой. Или возьмет Гето вместе с ними. Куда-нибудь в глубинки преисподней, из которой он вылез. И пока будет становиться теплее, и будут вянуть подснежники.       Этот кто-то, что в любой момент может изничтожить его душу, превратив в прозрачные отголоски пепла…

      …наконец-то его спасет.