Пусть весь мир подождёт

Часы на полке стучат мерно, словно сердце. Секундная стрелка ползëт медленно, минутная не двигается вовсе. Где-то там, за окнами, далеко внизу слышен шум мегаполиса: гул машин, сигнализации, голоса людей… Пекин не спит никогда. Настольная лампа разбрызгивает по стене прозрачную жëлтую рябь, пятно ломается на плинтусе, изгибается и ползëт дальше по полу и потолку, цепляется за ножку стола. Мир здесь остановился. Между комнатой и улицей будто вакуумная прослойка, не даëт шуму и холоду просочиться внутрь, в уютный кокон тëплого света и запаха жасмина. Се Лянь подпирает кулаком щëку, задумчиво перебирает волосы на затылке Хуа Чэна, удобно устроившегося в ворохе одеял, разглядывает рельеф спины. Его кожа тëплая, только-только начинает остывать, в полутьме кажется золотистой. Жгучая страсть уступила место чему-то мягкому, что пушисто клубится в животе, греет и не обжигает. Как угли, которые переливаются янтарëм в догорающем камине. Когда-то Се Лянь был близок к искусству. Он никогда не стремился к нему, но каким-то ему самому неведомым образом ему всегда удавалось оказываться среди публики чувствительной, восприимчивой и даже немного изысканной. Его родители не только давали концерты в филармонии, но и, как истинные люди искусства, постоянно посещали званые вечера, выставки и концерты. И маленький Лянь-Лянь постоянно упрашивал взять его с собой, чтобы хоть как-то уменьшить тоску по ним в крошечном, любящем сердечке. Се Лянь с детства чувствовал на себе силу прекрасного, а потому был абсолютно точно уверен: истинное сокровище он узнает сразу. И Хуа Чэн был для него самым настоящим произведением искусства. Хуа Чэн писал ему картины, тогда как сам был одной из них. Яркой, дышащей светом, чистыми яркими красками. Се Лянь невесомо касается его шеи, ведëт по широкому развороту плеч, спускается ниже по горячей руке. На сильном предплечье расплывается эта нелепая в своей щемящей нежности татуировка. Он легонько царапает коротким ногтем тонкую чернильную нитку, будто хочет убрать её, чтобы не делить своего мужчину ни с кем. Совсем. Даже с глупой картинкой. Дыхание перехватывает, когда он возвращается к спине, спускается ниже, к крепкой высокой талии, скользит по бокам. Нет, Хуа Чэн не картина. Он скульптура. Мраморная античная статуя гениального мастера, высеченная твëрдой рукой. Сильная ладная фигура, литые мышцы под гладкой кожей — всё это самая настоящая красота. Не античная, правда, вполне современная, но ему грех жаловаться, когда он касается не холодного мрамора, а отзывчивой плоти. Мрамор вечен и прекрасен, но в нём нет столько тепла, сколько он может разбудить в своëм Саньлане. Может он и только он, вся эта красота его целиком и полностью, и от этого осознания кружится голова. — М-м-м-м, верни обратно, — сонно бормочет Хуа Чэн. Уставший, помятый, с заломом от складки наволочки на щеке, но такой домашний и тёплый, что Се Лянь не удерживается и прижимается губами к татуировке. — Нравится? — тихо смеётся, щурясь, и обводит пальцем, отстранившись, сеточку иероглифа. — Очень, — Хуа Чэн глубоко вздыхает, когда по телу пробегают мурашки от нового прикосновения. Се Лянь не отвечает, тянет за руку, заставляя лечь на спину, и кладëт обе ладони на грудь, усевшись рядом и подобрав под себя ноги. — Саньлан такой красивый, — шепчет он, припадая поцелуем к ямочке между выступающих ключиц, оглаживает плечи. — Я так тебя люблю. Хуа Чэн игриво щурит глаз. — Неужели сильнее, чем я люблю гэгэ? — Точно. — Какие смелые заявления, — Хуа Чэн рывком поднимается и разворачивается, чтобы подмять его под себя. Опирается на руки по обе стороны от головы, нависает сверху. Никуда не деться. — Гэгэ не может любить меня сильнее, чем я его. — Не недооценивай меня, — Се Лянь улыбается, обвивая руками тёплую шею. — Я вообще вчера расстроился из-за того, что тесто слишком крошилось, как ты меня выносишь? Хуа Чэн в ответ только качает головой. Он наклоняется вперёд, но Се Лянь опережает его — приподнимается на локте и накрывает губы своими, обхватывает голову и тянет, прижимая к себе. Долго хозяйничать ему не дают: Хуа Чэн прикусывает нижнюю губу, чувствуя, как крепче сжимаются пальцы в его волосах, отстраняется и проводит носом от родинки на плече до уха. Се Лянь запрокидывает голову, позволяя оставить под ровной челюстью горячий поцелуй. — Мне нравится, когда гэгэ не скрывает свои настоящие чувства. — О, правда? — Се Лянь смешливо приподнимает бровь и пытается встать, но Хуа Чэн мягко надавливает на плечи, не позволяя подняться, прижимает к кровати. — Недавно Саньлан сам так прекрасно делал всякое, чтобы вытянуть из меня все. — Саньлан старался, — покорно улыбается Хуа Чэн. Он прихватывает губами бьющуюся жилку на шее и поднимает глаза, наблюдая за реакцией. Се Лянь зажмуривается и рвано вздыхает, в последний момент успев прижать запястье ко рту. Чувствительный. Упрямый. Хуа Чэн ухмыляется. Ничего, он тоже. — Но всë же мне кажется, что внутри у гэгэ осталось что-то ещё, — опускается ниже, прикусывает розовый сосок. — Прямо здесь, в сердечке. Се Лянь тихо вскрикивает и вплетает пальцы в длинные волосы. Хуа Чэн широко мажет языком по месту укуса, заставляя выгнуться навстречу. — Боюсь, что ночью Саньлан увидел все, что мог, — с придыханием шепчет Се Лянь, разморенно глядя блестящими глазами. Хуа Чэн опять качает головой и улыбается. Продолжая держать за плечи, ведëт дорожку из поцелуев по груди к животу, чувствуя, как за шею обнимают дрожащие руки. — Думаю, мне стоит ещё немного постараться.