Время уклоняться от объятий

От камина тянет сухим жаром и ароматом смолистой хвои. Геллерт сглатывает вязкую слюну и морщится: губы потрескались и начинают кровить от любого неосторожного движения. Ужасно хочется пить и перелечь наконец на спину, вытянув руки и расслабив сведенные ноги. Но наложенное заклинание почти не дает ему свободы управлять собственным телом: можно лишь моргать, дышать и кусать губы, и слушать, но говорить — табу. Тихий скрип кресла заставляет Геллерта напрячь слух. Он не видит, что происходит за спиной, и все, что остается, это полагаться на тренированный в множестве дуэлей слух. Шелест бумаги — Альбус переворачивает страницы книги; тихий монотонный шорох — кончик пера бежит по пергаменту, оставляя за собой длинную изумрудную линию чернил; негромкое потрескивание — догорает очередная свеча. Дамблдор обязательно поднимется ее заменить, а значит… Неторопливые шаги разбивают относительную тишину кабинета, в которой Геллерт пребывает последние пару часов. Альбус подходит ближе, останавливается в шаге и смотрит. Гриндевальд чувствует этот взгляд: он препарирует, снимает кожу, укусами призрачной боли проходится по сведенным плечам, спускается вдоль остро натянувшего кожу хребта; на долгое мгновение задерживается на стянутых под поясницей запястьях и… шелковой лаской скользит ниже, вдоль ягодиц и обнаженных, тесно сомкнутых бедер. Альбус выжидает еще немного, а после переворачивает его на спину мыском мягкой домашней туфли. Связанные за спиной руки покалывает тысячей игл, плечи сводит легкой судорогой. Геллерт даже не может выгнуться, облегчить натяжение натруженных мышц. Может смотреть из-под ресниц, из-за упавшей на глаза белесой челки, наблюдать за тем, как Альбус неторопливо подкатывает рукава свободной домашней рубашки. Хочется послать его к черту, но язык еле ворочается во рту. Горло обвито удавкой чужой магии и стоит лишь попытаться вымолвить слово — затянется сильнее. — Успокоился? — бесстрастно спрашивает Альбус, и Гриндевальду мучительно хочется убить его уже за этот издевательско-снисходительный тон. — Кивни, если да, и снова сможешь говорить. Геллерт медлит, он последователен в своем упрямстве. В конце концов, в молчании есть своя прелесть. Спустя часы, проведенные на шелковом покрывале возле жаркого камина спелёнатым чужой магией в кокон, уже не хочется язвить и кидаться проклятиями. Но гордость еще скребется за грудиной, желает одарить мучителя ответной лаской. Мысок туфли давит ровнехонько под заострившейся тазовой костью в опасной близости от нежной кожи паха. Альбус склоняет голову к плечу, изучая его взглядом, словно и впрямь видит насквозь. — Продолжаешь упорствовать? Что ж… Дамблдор отступает и толкает его в бедро, одним движением переворачивая на живот. Геллерт неловко валится навзничь, утыкаясь лицом в зеленый шелк, и жмурится, пережидая острый приступ злости, опаляющий внутренности. Зачарованные путы на запястьях мешают ему сконцентрироваться на токе силы под кожей. Это унизительно вдвойне: не иметь возможности колдовать, к которой с рождения привык наравне с дыханием. Заклинание Альбуса не разбить, сколько бы он не пытался. Не в том состоянии, в котором Геллерт находится сейчас, не в той ситуации, не… Он слишком измотан, слишком слаб. Мысли путаются, накатывая тяжелым волнами далекого прилива. В ушах стучит загустевшая словно патока кровь. Вновь шуршит, гладко стекая ткань. Расшитый ирисами халат Альбуса опускается на пол рядом с чужим затылком. От тяжелой ткани тянет ежевичным духом, специями и амбровым парфюмом, таким знакомым и незнакомым одновременно. Когда-то этот запах успокаивал, теперь вызывает лишь тревогу и подспудное желание сжаться, прикрывая спину. Альбус опускается рядом с ним на колени; Геллерт не видит, но чувствует его движение всем своим напряженным существом. Прохладные, божественно прохладные пальцы касаются лопаток, заставляя вздрогнуть. Дамблдор мягко оглаживает острые бусины хребта, обводя каждую жестковатыми подушечками, скользя ниже, ниже. Геллерт замирает, ожидая следующего касания, но Альбус убирает руку. — Значит, мы попробуем по-другому, — негромко сообщает Дамблдор и дуновением магии приманивает что-то со стола. Геллерт не видит, не знает, не догадывается. Фантазия Альбуса, как он уже успел убедиться, поистине безгранична. Его собственная не идет ни в какое сравнение и близко. В этом Дамблдору и правда можно позавидовать. Геллерт ждет чего угодно — абсолютно всего! — но все равно оказывается не готов. Боль опаляет убаюканные сонным жаром нервы. Гриндевальд бы вскрикнул, если бы мог кричать, а так лишь распахивает беззвучно губы, жмурясь до ярких пятен под веками. Альбус не касается его и пальцем, лишь магия свободно струится по обнаженной коже в исступленной ласке. На бледной, изрезанной шрамами спине между острых как крылья лопаток проступают первые слова. — Мне скучно, бес, — насмешливо шепчет Альбус, с небрежной ленностью скребя пером по бумаге. Геллерт закусывает губу, чувствуя во рту железистый привкус собственной крови, от которого уже спустя минуту начинает ощутимо мутить. Что делать, Фауст?.. Геллерт замирает, закусывая скользкий шелк, быстро набухающий от его слюны. Строки ложатся одна за одной, складываясь в знакомый ритм чужого дыхания. Гриндевальд дрожит ресницами, ощущая, как вслед горячей боли кожи его развороченной спины касаются ласкающие пальцы. Альбус собирает кровь из закрывающихся под взглядом ран, размазывает по собственной коже и лопатками Геллерта. Гриндевальд слышит, как тяжелеет чужое дыхание, но это все, что говорит ему о присутствии Альбуса. О его причастности. Это — и вгрызающаяся в мышцы слабость. Мягкий член, лежащий на бедре, набухает, наливаясь кровью. Геллерт хотел бы не чувствовать, не реагировать привычно, но тело предает его, сдавая с потрохами. Альбус сдвигается, цепко ловя момент, когда Геллерт начинает выгибаться уже не от боли — не только от нее. Он скользит между его бедер, отводит колено, опуская окровавленную ладонь на полувозбужденную плоть. Мягко очерчивает знакомым знающим касанием, обнимает, сдвигая нежную кожицу и обнажая набухающую головку. Геллерт вздрагивает, и утыкается лбом в скользкий шелк, без возможности даже свести покрепче бедра — или, напротив, оттолкнуть настойчивую руку. Несколько минут в тишине, исполненных томными ласками на грани, и Геллерт не может больше сдерживаться. Наслаждение, смешанное с болью, бьет по натянутым нервам, заставляя искать искупления. Альбус прижимается, наваливаясь на него. Магия волной проходится по коже — и Гриндевальд вновь может говорить, но вместо этого лишь стонет — протяжно и хрипло после долгого молчания, срываясь на беспомощный всхлип в конце. Боль то отступает, то накатывает, покачивая на волнах обостренного восприятия. Альбус заканчивает строку, ставит, решительную точку, чуть сдвигается… Геллерт ждет, опаляя влажный шелк жарким, сбивчивым дыханием. Ждет, когда перо вновь коснется бумаги. Литеры чужого имени он узнает с первого решительного взмаха. Витиеватая «А» с длинным жестким узлом-сцепкой, вписанная в круг; размашистая «Д» с мягкой завершающей петлей. Это становится последней каплей. Геллерт выгибается, натягивая каждую жилку под кожей, изливаясь в ласкающую ладонь так долго и чувственно, что кажется теряет связь с реальностью. Альбус отбрасывает пергамент и перо, порывисто отнимает испачканную розоватой от крови спермой ладонь и переворачивает Гриндевальда на спину. Геллерт даже не вздрагивает от волны магии, жаром обмывающей внутренности, хотя обычно это неприятно и он не выносит очищающих, наложенных со столь спешной бесцеремонностью. Но пока тело расслабленно и ленно, Геллерт не чувствует даже дискомфорта в затекших руках, неловко сложенных под поясницей. Дамблдор подхватывает его под коленями, бесстыже разводит их в стороны. Звякает пряжка ремня. Геллерт невидящим взглядом пялится в высокий потолок; ему кажется, что своды кабинета качаются над головой, то опускаясь до самого темени, то выгибаясь куполом церковного собора. Ладони Альбуса оставляют синяки на его коже — вот теперь он порывист и несдержан, и Геллерту бы гордиться, что он довел сиятельного Альбуса Дамблдора до дрожащих рук, но он не ощущает ничего ровным счетом. Накатившая пустота оглушает. Гриндевальд опускает ресницы, слабо вздрагивая на первом толчке. Альбус берет его поспешно и жадно, не слишком заботясь о чужом комфорте (ты свое уже получил!..). Шелк покрывала пропитывается кровью, елозит и сбивается под лопатками. Под самый конец, когда движения становятся совсем уж рваными, а Альбус впервые стонет сквозь сомкнутые зубы, Геллерт распахивает глаза, слабо шевелится под ним — понимает, что тело вновь слушается и приподнимается, неловко выворачивая руки. Дамблдор резковато встряхивает головой, откидывая со лба повлажневшую темную челку, и впивается в его глаза своими, поймав в ловушку взгляда. Он кончает не выходя, наполняя Геллерта горячим семенем словно безвольную шлюху. Красивый, до одури красивый в момент пика, он и после не спешит отстраниться, тянется к Гриндевальду, навалившись горячим весом, прижимаясь к искусанным губам. Геллерт позволяет себя целовать, слизывать кровь из трещин на нижней. Альбус зализывает мелкие ранки, толкается языком за кромку зубов; заводит ладонь под спину, ощупью снимая наложенные оковы. Геллерт тихо вздыхает, обхватывая его за шею непослушными пальцами. Дамблдор улыбается в поцелуй, смеется беззвучно, прижимаясь лбом к чужому лбу. — Тебе было это нужно, — шепчет на выдохе. Геллерт чувствует его дрожь как свою, его напряжение, его неизбывный голод. Словно Альбус не может насытиться им, никогда не мог. Он все еще внутри и плоть его не думает опадать. — Тебе было нужно это, — устало поправляет его Гриндевальд, закрывая глаза. Альбус усмехается — Геллерт не видит, но чувствует кожей, — и подхватывает под затылок, позволяя мягко опуститься, вытянуться на сбитом покрывале. — Сколько можно упрямиться? — хрипло шепчет, покрывая невесомыми поцелуями влажное от испарины горло. Несобранные волосы Геллерта щекочут ему скулы; Альбус отмахивается, убирает светлые пряди за уши. Слишком отрасли, пора обрезать или начать заплетать в косу как в юности. Такой Гриндевальд нравится ему больше, чем с короткой армейской стрижкой. Хотя бесспорно есть что-то чарующе беспомощное в коротко сбритом загривке, к которому так сладко прижиматься губами, покрывая Геллерта сзади. Гриндевальд не отвечает, но Альбусу и не нужен ответ. Он вновь накладывает очищающее, бесследно убирая следы их страсти, заставляя любовника поджаться от легкого дискомфорта. — Так и будешь?.. — начинает Геллерт, но Дамблдор перебивает коротким, почти злым «да!», и тот затихает, нечитаемо кривя губы. Дыхание Геллерта расслабляется, ровно вздымается и опадает бледная грудь. Альбус любуется им еще пару мгновений, прежде чем отстраниться и привести себя в порядок. Гриндевальд засыпает, истощенный потерей контроля, а Альбус еще долго сидит подле, растирая его опухшие и покрасневшие запястья, мучительно размышляя, как все зашло так далеко. Часы над камином отсчитывают минуты до рассвета; испачканное кровью покрывало теперь только сжечь — Альбус ни за что не доверит его домовикам. Ни за что не доверит. Ведь все, что связано с Геллертом Гриндевальдом принадлежит ему и только ему. Всецело и навеки вечные. Аминь.