паразит

            Когда Гермионе едва исполнилось шестнадцать, появился Том. Он высокий и стройный, такой широкоплечий и отвратительно симпатичный, словно модель с обложки журналов. Гермиона подмечает, что в случае с Томом журналы должны быть готическими, иначе простой читатель задохнется от того потрескивающего напряжения и холодной мрачности, которой он обладал. Улыбка у Тома была сверкающая, притягивающая и выточенная с годами опыта, прямо в противовес тонкой ниточке сжатых губ у Гермионы.             Волосы Тома — воронье крыло, безлунная ночь, глубина океана. Их хочется пропускать сквозь пальцы, ощущать под своими ладонями и вдыхать их нежный запах (но в действительности Гермиона не знала, чем они могут пахнуть).             Том врывается в жизнь Гермионы, деля её на до и после, исключая любую неоднозначность в этом вопросе. Все становится таким ужасно простым и в то же время ужасающе сложным для принятия.             Теперь Гермиона по утрам улыбается в зеркало своему отражению. Том кладёт руку на её плечо. Она благодарит всех богов за то, что он рядом (хотя, ей думается, следует благодарить вовсе не их).             Гермиона — отличница, лучшая ученица, староста класса, невообразимо упорная и находчивая. Гермиона теряется от обилия слов, которые могут ее описать. Гермиона даже может петь бархатисто, а танцевать — ловко и раскрепощенно. Её день организован от и до: она просыпается в пять утра, завтракает и уходит в школу до трёх, стабильно получает сто баллов по всем тестам, хохочет с одноклассниками во время перерыва, обязательно обедает домашней едой, которую упаковывает предусмотрительно с вечера. После школы Гермиона отправляется сразу на дополнительные занятия, у нее нет лишнего времени и свободной минуты, даже спать она ложится по часам — ровно в десять.             Она чувствует себя если не роботом, то безвольной куклой. Выполняет каждый день одни и те же дела, дышит одним и тем же воздухом и смотрит стандартно в одно и то же отражение, которое не меняется из года в год.             Гермионе исполняется шестнадцать, когда к её отражению в зеркале добавляется еще одно.             Сначала это было незаметно, лишь изредка, когда Гермиона проходила мимо витрин, зеркал, мимо фонарей вдоль ночных засыпающих улиц. К её тени просто добавлялось бесформенное нечто, напоминающее больше что-то неодушевленное, чем человека.             Затем медленно наступала зима, щекоча снежинками кожу порозовевших щек. Дышать становилось труднее, как будто бы на ее грудь натянули стальной корсет. Гермиона терялась, чувствовала, как обстоятельства давят на нее тяжким грузом, который не становился легче. Есть много слов, которые могут описать её, но ни одно не кажется ей в достаточной степени правдивым. Наверное, бесформенное нечто — это она сама, просто удачно имитирующая человека. Пальцы подрагивали от непривычного холода, а ветер холодными порывами грозился растолочь ее в порошок и разнести по округе. Её это устраивало.             А потом просто в одно утро, когда она сплюнула зубную пасту и подняла взгляд к зеркалу, все изменилось. Том смотрел на нее тёмными глазами, а его лицо не источало никакой эмоции. Гермиона ахнула.             Сердце хаотично забилось в груди немыслимым для нее темпом. И, о боже, именно тогда Гермиона почувствовала (возможно, первую свою искреннюю эмоцию за этот учебный год).             Все оказалось до одури просто, существовало лишь два варианта. Гермиона сошла с ума, медленно съехала с катушек, поехала крышей. Мысленно Гермиона подметила, что это слишком рано по её расчетам. Второй вариант, это тот, на котором настаивал Том. Он называл себя её личным дьяволом, искусителем. Гермиона всегда хмурила брови и отвечала, что он может зваться кем угодно, ей, в сущности, всё равно. Её план такой — изображать нормальную столько, сколько нужно, может, до конца ее жизни (Гермиона надеется, что недолгой). Этот мир ей осточертел, но он не был ей ненавистен, нет, просто скучен, пуст и однообразен. Появление Тома было яркой вспышкой, возвышающейся над серостью ее воспоминаний.             Вскоре она привыкла, даже согласилась считать его дьяволом, лишь бы Том перестал ей мерещиться в каждом прохожем и в каждом тёмном закоулке. По вечерам Гермиона позволяла себе стоять напротив большого напольного зеркала и смотреть. Том стоял всегда позади, ласково перебирая спутанные пряди ее густых волос, и каждый вечер неизменно шептал над самым её ухом, освежая своим ледяным дыханием. Иногда его пальцы касались ее плеч. Том изводил её. Шептал ей о самых низменных желаниях, о которых она могла позволить себе украдкой подумать. Шептал о самых жестоких, чаще всего — по отношению к другим людям, реже — по отношению к ней самой. Это убаюкивало, успокаивало, умиротворяло, одним словом — ей было правильно. Том говорил отвратительные вещи и все его нутро сочилось гнилью, слова его были ядом, а касания обжигали словно бы кислотой. Гермиона одурманена, ей нравилось это чувствовать, ей нравилось чувствовать в целом, и только Том мог дать ей это. Она покорно кивала, позволяла ему раздевать её, позволяла себе слушать сладкую мелодию его голоса, пропитанного смертью и тлением.             Через неделю Гермиона стояла под козырьком подъезда, разворачивая пачку сигарет от плёнки. Том настаивал, может быть, приказывал ей попробовать. Гермиона долго не могла откашляться от вязкого дыма, заполнившего ее горло. Том наклонил ее голову, чтобы она посмотрела на сигарету в своих руках, и одними губами шепнул ей:             — Потуши.             Гермиона безвольно поднесла сигарету к запястью и потушила.             Просьбы (приказы) Тома с каждым разом становились более жесткими. Гермиона почему-то не могла отказаться, ослушаться или как-то выразить свое мнение. Она только улыбалась в зеркало и мечтала коснуться Тома в ответ, а не довольствоваться крошками его внимания.             — Ты сегодня была хорошей девочкой, — Том вальяжно провел пальцами по ее шее, слегка надавливая.             Гермиона прикрыла глаза в наслаждении. На запястьях Гермионы цвели едва потускневшие ожоги, а под кофтой в районе бедер багровели свежие порезы. Ей казалось, что ему доставляло удовольствие мучать ее. Что ж, ему повезло, что она не против.             С каждым днём она становилась вспыльчивей, от каждого неверного слова окружающих она вспыхивала, как спичка. Звон собственного сердца в ее ушах оглушал, а кулаки сжимались до следов на ладонях. Сегодня ее разозлила Миртл — забавная и милая девчушка с двумя хвостиками (Гермиона бы так подумала раньше). Миртл что-то пискнула невпопад, когда на лестнице, соскользнув со ступеньки, разлила кофе на новую кофту Гермионы. Она начала ущербно извиняться, предлагать влажные салфетки и молить, чтобы Гермиона не сказала учителям, что видела ее здесь, прогуливающей уроки.             Том позади Гермионы мрачно усмехнулся и тогда Гермиона вздрогнула всем телом. Она знала, что это значит. Гермиона растерянно попятилась и выставила руки вперед, как защиту перед Миртл, но впору было защищать саму девушку.             — Гнев сменился на милость, не так ли? — Том положил руки на плечи Гермионы. Её потянуло к полу под тяжестью его рук, — Удобно, что вы стоите на самом верху лестницы, прямо во время урока, когда ни один ученик не слоняется просто так. Конечно, кроме вас двоих.             Гермиона умоляюще обернулась на него, мысли лихорадочно зароились в ее голове, словно пчелы. Гермионе будто бы дали пощёчину, когда холод рук Тома прикоснулся к её собственным.             — Миртл, прости меня, прошу. Это не я, — Гермиона защебетала, не в силах сделать что-то ещё.             — Что? Гермиона, это же я пролила на тебя кофе, в конце концов, — Миртл пожала плечами в извиняющейся манере.             — Да, Гермиона, твоя кофта безнадежна испорчена, — Том в открытую засмеялся, — Давай сделаем это вместе.             И тогда рука Гермионы взмахнула верх, следуя руке Тома. Одним движением они положили руки на плечо Миртл, а после — толкнули.             Это была середина зимы. И именно к середине зимы Гермиона поняла, что дьявол не носит Prada, дьявол носит тесный костюм человека, состоящий из её кожи. Дьявол сидит в Гермионе, напевает, шепчет, приказывает и успокаивает. Гермиона не слышала ничего более успокаивающего, чем тон его голоса.             Уже дома она сидела, сжавшись в углу и подтянув колени к себе. На полу у кровати бездарно валялась разорванная кофта (та самая). Гермиона качалась из стороны в сторону и захлебывалась слезами.             — Гермиона, как ты думаешь, ты сейчас плачешь из-за смерти ни в чем неповинной девочки или из-за страха быть пойманной? — Том игриво зарывается носом в ее волосы, а в голосе в противовес была сталь. Он берет в руки ее лицо и целует наотмашь, куда попадет: уголок губ, нос, лоб, щёки. Он просто хаотично мажет мягкими поцелуями, — Ты чудесно справилась. Ты лучшая.             Гермиона заставляет себя отстранится от него.             — Ты убил её.             — Мы убили. Мы одно целое, помнишь? Я твой личный дьявол, а ты моя, — Том улыбается, а в его глазах плещется почти детское озорство.             Гермиона считает, что он забыл добавить слово «добыча», а может быть и «подопытная». Том всегда был таким, не договаривал до конца, но продолжения его слов в такие моменты словно бы витали в воздухе.             Каждый день Гермиона чувствует все больше и больше себя куском желе или какой-то смолы. Её тело поглощалось чужим сознанием. В школе все еще обсуждали Миртл, обменивались сплетнями и слухами, и каждый молил, чтобы другой ничего не рассказывал. Все, конечно же, рассказывали.             «Трое могут хранить секрет, если двое из них мертвы»             Гермиона одернула себя, вспомнив эту цитату, которую вычитала непонятно где. Она стала рассеянной, забывчивой, не могла выдерживать и долю той нагрузки, которая была осенью. Постоянно сутулилась, зажималась, хотела стать незаметнее и невзрачнее (у нее получалось). Влияние Тома оставило на ней свой след. Убийство Миртл же оставило на ней дыру. Она не могла вспомнить, почему ни разу не пыталась ударить Тома, оттолкнуть, разбить все зеркала в доме и занавесить все окна. Гермиона зашипела, когда запястье обожгло. Холод может быть даже острее огня, и теперь Гермиона это чувствовала на себе.             — Ты никогда не сделаешь этого. Не сможешь от меня избавиться. Я пророс в тебе, я паразит, захвативший твоё тело и мысли, — он выплюнул эти слова. Том даже не пытался солгать.             Горькая правда лучше сладкой лжи? Гермионе хотелось бы засунуть эти слова обратно Тому в рот и больше не услышать никогда.             Она пришла домой с твёрдым намерением прекратить это. Закрыла все окна в своей комнате, просто заклеила их, а после занавесила зеркала, даже в своей ванной комнате. Она хотела разбить их все до единого, но родители, наверное, задали бы вопросы (странно, что они до сих пор этого не сделали). Гермионе не к чему смотреть на себя, не к чему видеть свое изображение, она и так знала, во что превратилась. Ее лицо осунулось, а скулы стали острым лезвием, она стала бледной тенью себя прошлой. Она долго смотрела на свои руки и ей мерещилось, что с них капает кровь Миртл. Теперь все, что она могла — это царапать свои плечи ногтями в беззвучной истерике. Тома не было.             На следующее утро ей было по-настоящему хорошо. С Томом ей тоже было хорошо, по-своему, но хорошо. Сейчас же она не чувствовала ни капли его присутствия. Гермиона чистила зубы, усердно завтракала и так же усердно спешила учиться, но все же не смотрела ни в одно отражение на улице или в школе. Стальной корсет с её тела наконец-то сняли, а Гермионе даже не верилось, что это было так легко. Так чудесно. Через неделю тоска ходила за ней по пятам, заставляла изнывать и снова крушить всё на своем пути. Тома все еще не было. Гермионе было отвратительно пусто, казалось, что дыра после Миртл загноилась. Только Том мог сделать ей лучше, залатать эту глубокую рану, прижимая ее спину к своей груди.             Это было немного очаровательно, что он всегда стоял позади. Так было лучше видно Гермиону и меньше видно его. Так он мог наблюдать за каждым ее неловким движением. Так он мог быть тенью за ее спиной, кукловодом, дергающим за ниточки. Гермиона горько усмехнулась. Ничего не могло вернуть его ей. Она открыла все зеркала, позволила лучам солнца вновь освещать ее комнату, а сама мирно села на полу у кровати, читая книгу (как будто она могла выловить хоть строчку из написанного).             Зима уже близилась к концу, неделя за неделями летели слишком быстро и слишком одиноко. Она не видела Тома уже почти месяц. Ей даже чудилось, что это всё было сном, ее больной фантазией. Ровно до тех пор, пока за привычными попытками чтения она не дернулась от мурашек, внезапно появившихся на ее теле. Она не могла издать ни звука, но точно поняла — Том снова здесь. Радость отобразилась на её лице, а после сменилась отчаянным горем. Ее лихорадочно бросало из одной стороны в другую, от невыносимой тяги к нему до презрительной ненависти к нему же (она хотела его и не хотела вовсе).             Том подошёл, мягко коснувшись губами её виска. Что-то прошептал, но Гермиона уже не могла расслышать. Она просто смотрела на него широко раскрытыми янтарными глазами и чувствовала, как воздух вокруг них потрескивал от той тёмной ауры, которую он излучал. Том обнимал Гермиону (и ей казалось, что это было по-настоящему). Целовал её (тоже по-настоящему, конечно). Касался её тела, исступлённо гладил каждую черточку. Теперь Гермиона таяла от той бисквитной нежности между ними.             — Мы с тобой похожи, Гермиона, — Том сглатывает, прочищая горло. Его голос монотонный, но завлекающий. Он уже давно внутри неё, и даже её собственное сердце предательски было в его власти, — Ты не представляешь, как же мы похожи. Мы оба заперты в своей клетке, но продолжаем петь, — руки Тома бредут с плеч вверх, к самой шее. Пальцы шероховатыми подушечками ощупывают скулы, ведут свой ледяной путь к губам, — Спой для меня, Гермиона.             Гермиона почувствовала, как к ней прижались сильнее. Сквозь ткань одежды обжигал холод чужого тела (дьявол, почему он холодный).             «потому что это всё в твоей голове»             Пальцы Тома упорно водили по её губам, пока, наконец, не потеряли терпение. Том насильно разомкнул рот Гермионы, провёл по зубам, языку, влез в самый рот, а потом             словно бы влез в глотку.             Гермиона позволила ему заполнить себя полностью.             К началу весны Гермиона умерла.