Понять

Кадзуха всегда плохо понимал человеческие чувства. С любовью у него вообще была напряженка. Долгое, бесконечное время она была для него чем-то сложным, чем-то неясным. Набором гормонов, химических реакций, когда смешал все, что было, в одну пробирку, а оно рвануло. И рвануло будь здоров. Потому что Кадзуха не знал, не понимал, что такое любовь. Пока не встретил Скара. — Я тебе говорил, она умрет первой. Чужая рука лениво тыкает пальцем в экран, указывая на девушку, душераздирающий крик которой проносится по лесу. Бедняжка действительно стала первой жертвой. Каэдехара тоже это предвидел. Вечер кино всегда теплил что-то в душе, грел микроволновкой, медленно и жарко, пока белки не вытекут из глазниц, пока внутренности не сварятся, пока не слезет кожа. Всегда грела нещадно, оставляла ожоги четвертой степени. Потому что приятно сидеть плечом к плечу, коленом к колену, делить на двоих одну миску попкорна, сплетать пальцы и забывать об этом, быть рядом. Приятно чувствовать. Чувствовать то, чему в полной мере не можешь дать название. Они со Скаром успели пересмотреть много фильмов, но в последнее время особо пристрастились к ужасам. Но не тем, где распятия и изгнания демонов вперемешку с проклятыми монахинями и чудищами из преисподней. Их довольно сильно затянули фильмы про убийц и маньяков, где все по классике жанра: главные герои опрометью несутся в подвал на жуткие звуки с фонариком наперевес, разделяются в огромном доме и спрашивают «Кто здесь?» в пустую темноту. Скару подобное стало нравиться. Скорее, не из-за напряжения, которое эти фильмы создавали, а из-за того, что насмехаться над глупостью героев было увлекательно и ненаказуемо. Кадзуха же не насмехался. Он больше разочаровывался. Ведь как можно так плохо показать образ убийцы, так плохо раскрыть? Неужели нельзя более правдоподобно отразить реальность, в жизни ведь все совсем не так. Все это выглядит слишком отшлифовано, слишком вылизано, слишком отштукатурено. Без неровностей действительности, без пыльного налета реальности. Чисто и стерильно, будто залили отбеливателем. Будто этим отбеливателем сожгли себе роговицу и пошли писать сценарий. Но Каэдехара об этом вслух не говорит. Потому что Скарамуччу он любит. И вечера кино тоже. Но любовь все еще слишком сложное понятие для него, поэтому он не может сказать точно. Не может точно отличить любовь к кино от любви к Скару, ведь чувство-то по сути одинаковое, но есть у них определенное отличие, определенно есть, только он не понимает какое, оно от него ускользает, вечно оказывается за поворотом, где-то в тени, но это отличие хочется найти, потому что без него никак, без него никуда, без него все бессмысленно, глупо и стыдно, потому что как можно не знать этого отличия, оно же настолько очевидное, настолько на поверхности, но Кадзуха все никак не может его найти, он ослеп выжег себе глаза отбеливателем засунул голову в микроволновку и вместо белков у него вязкая кашица вместо мозгов у него непонятное разжиженное варево он сам одно разжиженное варево сто процентов совпадений ноль отличий но отличие есть только его никогда не видно и если бы Каэдехара только знал… — Кадзуха? Ты чего, заснул, что ли? Когда Каэдехара вздрагивает, миска с попкорном, лежащая между их коленями, слегка накреняется набок. — Да, прости, — отчеканивает он медной монеткой, упавшей на пол. — Просто задумался. — Надеюсь, о том, кто откинется следующим, потому что я ставлю на того, в кепочке, — фыркает Скар, снова бесцеремонно тыкая на парня на экране. На его лице кривой растягивается ухмылка, он закидывает руку на спинку дивана, и Кадзуха все. Уносите. Потому что он любил смотреть на Скарамуччу. Напрямую, в глаза, открыто и нагло, или украдкой, исподтишка, робко и неуверенно — как угодно. Потому что на него невозможно было не смотреть. Потому что он заправляет волосы за ухо, когда смущается. Чешет нос, когда задумывается. Натягивает рукава кофты на пальцы, когда не хочет разговаривать. Щелкает суставами на руках, когда бесится. Втягивает голову в плечи, когда спиной ощущает чужой взгляд. Его, Кадзухи, взгляд. Потому что на Скара невозможно было не смотреть. Потому что на него хотелось смотреть всегда, без перерыва, без передышки, без сна и отдыха. Хотелось видеть его всегда: просыпаться утром — и видеть его, завтракать — и видеть его, смотреться в зеркало — и видеть его, засыпать — и видеть его. Его его его… Кадзуха бы все отдал, чтобы выжечь его образ в своей роговице, под веками, чтобы закрывать глаза — и видеть его. Потому что Кадзуха любил смотреть на Скара. Потому что Кадзуха любил Скара. — Серьезно, это уже даже не смешно. Каэдехара медленно фокусирует взгляд на экране. Парень в кепочке опрометью несется по лесу, царапаясь о мешающие ветки. А потом спотыкается о выступивший корень и камнем валится на землю. Из-за дерева показывается черный силуэт, в кадре блестит нож. Лунный пейзаж. Крики, вспугнувшие ворон с веток деревьев. Темнота. — Да, в этот раз прогадали, — удрученно комментирует Кадзуха. — Такое чувство, что нас наебали, — ворчит Скар, загребая из миски горсть попкорна. — Не переживай, в следующий раз найдем что-то получше, — Каэдехара ободряюще улыбается, Скарамучча зеркалит его действие, и внутри от этого полчищами взлетают бабочки. Трепещут воронами, спугнутыми со своих веток. Хлопают крыльями, царапают стенки желудка, тонут, захлебываются в желудочном соке, тают острые крылья, покрываются язвами, превращаются в кашу, в одно большое кровавое месиво. Скар ему улыбается. И Кадзуха — самый счастливый человек. И Кадзуха — больше не человек. Оболочка, мешок с костями, манекен, пустой внутри, все выедено голодными воронами, выпотрошено, перемолото в труху. Он рассыпается на части, как песчаные барханы, гонимые ветром. Чтобы потом через несколько лет из занесенных буранами пустынь выкопать человеческие останки. Его, Кадзухи, останки. Вернее, нет. Нет у него никаких останков, потому что ничего от него не осталось, потому что он исчез, закончился, испарился. Ровно в тот момент, когда край крыши остался от него в одном жалком шаге. Ровно в тот момент, когда бездна нескольких этажей, голодная и неудовлетворенная, проводила их не случившуюся встречу завыванием ветра. Ровно в тот момент, когда чужие руки с силой оттянули его от последнего вдоха, от последнего шага, от последнего всего. Ровно в тот момент, когда ледяные ладони впились в его запястья. Ровно в тот момент, когда закатные лучи отразили в аметистовых глазах звенящую тревогу. Мигалкой скорой помощи — ви-и-и-и-и-иу! ви-и-и-и-и-иу! — прямо в голове, прямо в черепной коробке. И Кадзуха готов был подставляться под любые капельницы, под любые уколы. Он уже под местной анестезией, уже неизлечимо болен, и ничто ему не поможет, разве что ампутация. Особо громкого, особо сломанного органа. Доктор, оно, кажется, барахлит, оно набухает, как почки розовой весной, оно гноится, как незаживающая рана, оно гниет, как упавшее с ветки яблоко, покалеченное и размякшее, в синяках и ссадинах, оно истекает соком, оно разлагается сладковато-приторной плотью оно уже не функционирует доктор сделайте что-нибудь доктор прошу не давайте мне лекарств доктор прошу доктор… — А еще я думаю, что режиссер этой ошибки кинематографа — криворукий ублюдок. Скар сводит брови к переносице, подтягивая к себе одно колено. Выглядит так, словно прямо сейчас запустит пульт в телевизор, разобьет их плазму на мелкие кусочки, а потом сожжет. Но вместо этого он не сводит глаз с экрана, горстями закидывая в рот попкорн. — Оставь мне хотя бы немного, — усмехается Каэдехара, прикрывая рот забинтованной рукой. Останавливается. Усмешка сползает с его лица, когда он более вдумчиво опускает взгляд на свои предплечья. В фильме пустая тишина медленно переходит в напряженную звенящую трель. Его руки, шершавые, безобразные, забинтованные, исполосованные белоснежной марлей, кажутся ему чужими. Пересаженными от кого-то другого, не прижились, отторглись, и теперь только некроз, только отмирание мягких тканей, медленная и мучительная инфекция. Кадзуха помнит их без бинтов. Шершавые, безобразные, исполосованные красными рубцами, розовеющими, будто от румянца, кровоточащие, будто раскрытая на распашку грудь. На бледной коже они выделялись особенно сильно, как клубника на слепящем снегу, как рубины, тонущие в отбеливателе, как зарево заката в молочном тумане. Его пальцы, его отвратительные пальцы тряслись, как осиновый лист. Каэдехара сам был жалким осенним листом. Оторванным, брошенным, сухим и разваливающимся. Он — решето, насквозь продуваемое всеми ветрами. Он — жалкий клочок жизни, которому суждено было сгнить в земле. Он — ржавчина, которой отливало лезвие в последний раз, когда он его видел. А может, это была кровь. Не то чтобы Кадзуха их различал. Не то чтобы ему было до этого дело. Так или иначе, Каэдехара уже и не вспомнит. Скар забрал лезвие в тот день, когда тоже увидел его руки, его отвратительные руки без бинтов. Когда в его глазах стеклянным звоном застыл ужас, когда его губы изломились в горькой гримасе, когда осадок в аметистовых глазах принял темный, тяжелый, неподъемный оттенок. Кадзуха в тот день не проронил ни слова. Он молча слушал нервный срыв Скарамуччи, молча наблюдал, как тот ходил из стороны в сторону размахивая руками в его комнате, молча оглядывал свои руки без бинтов: шершавые, безобразные, исполосованные красными рубцами… Как давно он этим занимается…? Как давно он перешел черту…? Их всегда было так много…? Кадзуха в тот день не проронил ни слова. Потому что не мог отвести глаз от Скара. Ведь он был так прекрасен в своем отчаянии, так безупречен в своей разбитости. Его метания были подобны языкам пламени, съедающим трещащий в агонии хворост. Завораживающе красиво, убийственно неприкосновенно. Он был так прекрасен, когда смотрел на Кадзуху, смотрел своими Черными дырами вместо глаз, Большим взрывом вместо радужки. Смотрел вопросом, и возмущением, и мольбой, и болью, смотрел смотрел смотрел… на него смотрел, на Каэдехару. А Каэдехара не мог отвести взгляд, не хотел. Он влип, он попал, он пропал, поисковые отряды уже прочесывают леса, проверяют гектар за гектаром, километр за километром, но его не найдут, о, его никто не найдет, потому что Кадзуха потерялся, потерялся в себе потерялся в аметистовой радужке потерялся безвозвратно безвозмездно ничего взамен не надо вот он весь забирайте всего забирайте целиком это тело ему больше не нужно ему вообще больше ничего не нужно кроме Скара ему нужен только Скар только он только… — Так, ладно, это уже начинает напрягать. Кадзуха пропускает удар сердца, отпрянув к подлокотнику. Миска с попкорном летит на пол. — Ой, — еле слышно выдавливает из себя Каэдехара, подскакивая с места. — Прости, я такой невнимательный. Я сейчас уберу… Он уже было наклоняется, чтобы поднять миску, но Скарамучча хватает его за плечи, развернув к себе. — Кадзу, ау, что происходит? — его голос звенит, звенит колоколами на верхушке церкви, звенит сиреной скорой помощи — ви-и-и-и-иу! ви-и-и-и-иу! — звенит весенней оттепелью, когда все воды уходят, оставляя после себя только взбухшие трупы. Но Кадзуха слишком сосредоточен на чужих руках на своих плечах, слишком сосредоточен на том, как горит его кожа, чтобы осмыслить ответ. Чтобы осмыслить вопрос. — Все нормально, — говорит он своим голосом, но тот звучит где-то вдалеке, где-то из-под толщи воды. — Я вижу, — цокает Скар, выгибая бровь. Смотрит прямо в глаза, смотрит выпущенным в грудь свинцом, смотрит навылет. И Кадзуха под его касаниями плавится, тает, растекается… — Архонты, Кадзу! — Скарамучча подхватывает его ровно в тот момент, когда ноги ломко подкашиваются, приближают его к земле, приближают его к могиле, приближают его к летальному исходу. Перегрузка. Передоз. Увозите. — Тебе плохо? — его плавно опускают на диван, и руки с плеч Каэдехары пропадают, и становится так холодно, так зябко… — Все хорошо, правда, — говорит он, подаваясь вперед, подаваясь вслед за касанием. — Хватит, — дребезжит Скар, заглядывая в глаза. Но заглядывая не с щемящей нежностью, нет. С тошнотворной паникой, с подкатывающей тревогой. И у Кадзухи из груди, из сердца, ломая в щепки ребра, рвется что-то, напоминающее смех. — Как давно ты ел? — К чему эти вопросы, Ска- — Ответь на вопрос. Кадзуха задумывается. Задумывается глубоко, до треска, до писка, до белого шума. Потому что он не помнит, не знает, он без понятия. Как давно он ел? Зачем ему еда, это ведь все пустое, все физическое не имеет смысла, кроме Скарамуччи, кроме его касаний, кроме его рук на плечах, кроме его взгляда навылет, кроме его… — Кадзуха, не пропадай! — щелчки пальцев метрономно мелькают перед глазами, Скар поджимает губы. — Отвечай на вопрос. Пожалуйста. Кадзуха задерживает взгляд на его губах. О, зачем он задает этими губами эти глупые вопросы, почему он просто не может поцеловать Каэдехару? Это что, так сложно? — Я… — глаза отвести не получается. Не то чтобы Кадзуха пытался. — Я не помню? Скарамучча тяжело выдыхает разгоряченный между ними воздух. — Мы же говорили с тобой об этом, — тянет он измученно, истощенно, истощающе, высасывая все соки, всю жизнь. И от Каэдехары ничего, ничегошеньки не остается. — Надо соблюдать… — Предписания врача, знаю. Я просто забыл, — в груди у него растекается разгоряченный воск. Ему не нравится этот разговор, зачем им об этом говорить? Зачем им говорить в принципе, если Скар может просто его поцеловать? — Знать недостаточно, — Скарамучча кидает на него задумчивый взгляд, а потом берет с дивана пульт и ставит фильм на паузу. Воск в груди медленно твердеет, покрывает Кадзуху толстой коркой изнутри. — Что ты делаешь? — его голос — провода под высоким напряжением, провода, обмотанные вокруг шеи, проводы умершего в последний путь. — Я налью тебе воды, — говорит Скар и уходит уходит уходит. Бейте тревогу, звоните в колокола, врубайте мигалки — ви-и-и-и-иу! ви-и-и-и-иу! — Скар уходит! Он уходит, понимаете? — Нет, — говорит Каэдехара забитыми в крышку гроба гвоздями. — Кадзу… — Ты никуда не пойдешь. — Я не оставлю тебя в таком состоянии, — он уже отошел на пару шагов, отошел на пару километров, на пару световых лет, он — точка на горизонте, так далеко, так далеко, что его не видно, ему ничего не видно, Кадзуха слеп, Кадзуха болен, потому что Скар уходит, он уходит, он почти ушел, вернись, вернись вернись вернись… — Ты никуда не пойдешь. — Кадзу, хватит, — Скарамучча берется за ручку двери, припаивается к ней намертво. И Каэдехара чувствует жар сварки, чувствует, как отслаивается кожа, как ошметками падает к ногам. — Я просто налью тебе воды, не пере- Едва открывшуюся дверь вбивает в косяк с таким грохотом, что, кажется, стены легко сотрясаются. А может, это мир Кадзухи. А может, все вместе. — К-какого… — Скар застывает свечным воском, наконец приобретает статику, наконец-то перестает бежать. Ведь теперь ему некуда. Ведь за спиной — дверь, сбоку — перебинтованная уродливая рука, а спереди — Каэдехара. И Кадзуха наконец-то чувствует себя в порядке. Чувствует, будто вернулся в родной дом. Чувствует шершавую поверхность двери, шершавую поверхность бинтов и гладкий, гладкий слой воска в своих легких. Наконец-то он чувствует, что Скар рядом. Чувствует, как тот каменеет, медленно вжимается в дверь. Видит, как в аметистах трескаются все витражи, осколки разлетаются в щепки. Видит, как его зрачки сужаются, съеживаются в две точки, и это так завораживает, что Каэдехара бы смотрел на это вечно. Он бы вечно стоял здесь, у двери, вечно бы смотрел в эти глаза, зарылся бы в них, как в одеяло с ногами, как в свежую могилу, вечно бы смотрел на Скара, ведь он такой красивый, он так прекрасен в своей хрупости, в своей человеческой, естественной трусости, Кадзухе даже смешно, ему до смерти хочется рассмеяться, у него в груди целый рой, готовый в любой момент с грохотом вырваться из груди, ведь Скар такой красивый, господи, какой он красивый… — Кадзу? — чужой голос — небесное озарение, божья кара, и Кадзуха — грешник, что подставляется под клинки правосудия. — Ты никуда не уйдешь, — выдыхает он в чужие губы, и они так близко, так запредельно близко, что хохот в груди вспарывает, перемалывает весь воск в одну субстанцию, вязкую и скользкую. — Понял? Скар смотрит загнанным зверем, загнанной скульптурой, антично прекрасной, эстетично беспомощной. — Понял, — вырывается из его груди задушенным вдохом, которым точно не надышишься перед смертью, которым точно не насытишься перед поцелуем. Каэдехара смотрит на Скарамуччу долго. Высматривает каждый его сантиметр, высматривает из него всю душу, высматривает его до смерти. И только потом убирает руку с двери. — Отлично, — говорит он, отпрянув. Воск мягко переливается в альвеолах. На его лице в конвульсии дергается улыбка, он идет обратно к дивану. — Тут осталось досмотреть еще полчаса, садись, — и хлопает по месту рядом с собой. Скар еще какое-то время смотрит в пустое пространство, не отходя от двери, но когда он ловит на себе чужой взгляд, то медленно, на ощупь, как слепой, несет себя к дивану. И снова плечом к плечу, коленом к колену, сплелись, спаялись, склеились воском намертво. И Каэдехара чувствует себя самым счастливым. И Каэдехара чувствует, что наконец-то все понял.