День двадцать четвёртый (24)
24 октября 2023 г., 23:52
Скарамучча думает, что его новый образ — навсегда останется лишь образом, и он будет прятаться за маской добра, чувствуя, что внутри живёт гнетущая жестокость, которая скребëтся по его душе и желает выйти наружу. Мысли становятся слишком напряжёнными, тяжёлыми, словно тягучая алая жидкость, которая заполняет лёгкие, и поэтому ему становится нечем дышать. Всё слишком странное, непривычное, приторно доброе — хочется убежать от самого себя, чтобы никогда больше не думать, потому что это чертовски больно.
Когда Кадзуха целует его — Скарамучча понимает, что, возможно, этот новый образ не так уж и плох. Потому что чужие, припухлые губы — лучшее из того, что у него было в прошлой и этой жизни. Это приятно, чувственно и настолько невероятно, что Скарамучча нарочно забывает дышать, не разрывая поцелуй. С каждой секундой плохих, агрессивных, неправильных мыслей становится всё меньше и меньше — Скарамучча чувствует чужие пальцы у себя в волосах, понимая, что ему вовсе не противно. Что Кадзуха — первый, кому он позволяет это делать. Интимно.
— Хочу, чтобы ты разделся, — интимно настолько, что Скарамучча сам лезет к одежде Кадзухи и, не чувствуя никакого сопротивления со стороны, принимается снимать с него верх, расстëгивая все ремешки. Кадзуха, приоткрывая рот, позволяет снимать с себя всё: ему и самому хочется побыстрее коснуться свои голым телом чужого. С нажимом провести по позвоночнику Скарамуччи пальцами и поймать его тяжёлый вздох-всхлип губами, прикусывая за ключицу. — Блять, ты такой горячий, — Скарамуччу ведёт. Он заставляет Кадзуху полностью улечься на постель и жадно усаживается на его бедра, чувствуя задницей отяжелевший член даже сквозь штаны, с которыми расправится позже.
— Какой же ты… Красивый, — у Кадзухи, того самого Кадзухи, который и стихотворения сочинять может, не хватает слов, чтобы точно описать всё то, что он чувствует к Скарамучче. Он смотрит на него снизу-вверх и сжимает за талию. Задница Скарамуччи приятно ощущается на его бёдрах, но, чëрт, что же Скарамучча с ним творит, раз ему хочется большего — стонать в чужие губы, видеть, как по лбу Скарамуччи скатывается пот, и смотреть в его блестящие глаза перед тем, как кончить.
Скарамучча крутит на языке, в сознании, везде, где только можно слово «красивый», которым одаривает его Кадзуха. Слышать такое — необычно, потому что привычно, наоборот, ловить за спиной шëпот, где его проклинают «ужасным», «ничтожным», «мерзким», и раньше такие эпитеты лишь радовали душу — о нём говорили, его не забывали, он был у всех на слуху, ведь плохая репутация — тоже репутация, но с каждым обидным словом рушилась его самопостроенная броня, и каждое слово постепенно стало казаться осколком в душе… Но Кадзуха — вытаскивает каждый из них, зацеловывая места ранений, и Скарамучча чувствует себя счастливым, когда рядом есть он.
— Я чувствую, — Скарамучча прячет своё смущение за флиртом, проезжаясь по члену Кадзухи, и наклоняется к нему, чтобы переплести пальцы, прижимая его руки к кровати, и скользнуть языком в приоткрытый рот. Он проводит им по зубам, соперничает, толкает язык Кадзухи и ухмыляется. Внутри всё горит огнём, слишком горячо, и нужно поскорее раздеться полностью, потому что иначе можно сойти с ума. — Но видел бы ты моими глазами, насколько красив ты, — Скарамучча ощущает жар, исходящий от Кадзухи, и облизывает его кадык, чтобы поцелуями перейти к уху, прикусить мочку и, опаляя, прошептать, — и твоя красота делает меня пиздецки нетерпеливым, малыш.
— Тогда трахни себя уже моим членом и не тяни, — и у Скарамуччи сносит голову, когда Кадзуха, да-да, тот самый Кадзуха, который кажется самым обычным, чересчур добрым и хрупким, как тросточка на ветру, позволяет себе разговаривать так. Грубо, горячо, с нотками собственничества, практически переходя на приказ. И Кадзуха соврал бы, сказав, что этот новый образ — раскрылся не благодаря его Скарамучче.
— Блять, ты бы знал, как я люблю тебя, — Скарамучче нестрашно — он произносит одни из самых важных слов в жизни практически любого человека, но ему нечего бояться, потому что он — знает, что в ответ его любят так же, пиздецки сильно. И любовь — не ощущается пропастью, новым шрамом на теле или же заключением в комнате для психически больных, нет. Любовь — субстанция, которую он пускает по венам, соединяя самого себя в единое целое — в настоящее. — Пиздец, готов съесть — он кусает Кадзуху до кровавых подтëков, которые потом превратятся в изящные засосы — ими можно будет ещё долго-предолго любоваться и оставлять новые. С причмокиванием облизывает и соски, потому что, блять, его оральная фиксация всегда будет давать о себе знать и медленно ведёт языком по мышцам живота — вкусно, — блять, давай разденемся уже полностью, иначе я кончу прямо в штаны.
— Ох, ты правда можешь? — и Кадзуха нарочно вскидывает бёдра, закусывая губу, чтобы сдержать стон, потому что сам еле держится, чтобы не ощутить оргазм слишком быстро. Скарамучча громко стонет и просяще смотрит на Кадзуху, улыбку которого он любит безумно сильно, даже когда тот позволяет себе такие вот бесстыдные шалости. — Раздевайся сам и с меня штаны стягивай, хочу всего тебя зацеловать, — Скарамучча быстро слушается и с одеждой разбирается меньше, чем за минуту — по своему члену проводит пару раз, но, когда Кадзуха остаётся обнажённым, чужой член заинтересовывает его гораздо больше.
Он ведёт по нему языком: уже солёный, уже вкусный, как и всегда — и укладывается сверху на Кадзуху, чтобы он, как и желал, смог его поцеловать — чьмокнуть в лоб, залюбить всю шею и изучить губами тонкую кожу груди. Скарамучча рычит, когда его кусают сильнее обычного, и Кадзуха начинает извиняющеся выцеловывать покрасневшее место, но Скарамучча лишь просит:
— Сделай так ещё, кусайся пиздецки сильно, — стонет, умоляет, просит — без стыда и совести, потому что знает, что Кадзухе такое понравится тоже. — Пожалуйста, малыш, — его бока сильнее царапают чужие ногти, а Кадзуха впивается зубами так, что Скарамучча протяжно стонет, пальцы на его ногах сжимаются, а глаза зажмуриваются. Если бы прямо сейчас рука Кадзухи просто касалась его члена, то он бы точно кончил, не задумываясь. А значит, он уже на явном пределе, и надо быстрее переходить к проникновению. Могли бы закончить и так, но, нет, блять, он хочет, чтобы Кадзуха кончил в него, он хочет чужой член в себе, блять, так сильно хочет.
Он выдавливает на пальцы Кадзухи масло — и сам заводит его руку себе за спину, между ягодиц, чтобы прочувствовать лёгкую прохладу и насадиться — медленно, но глубоко. В последний раз они трахались сегодня утром, поэтому слишком много времени на растяжку не понадобится. Кадзуха забирает на себя инициативу и толкается — Скарамучча ложится на его грудь и постепенно старается принять в себе всё больше пальцев: его мягко целуют в макушку, пока дыхание прерывается, и он лишь наслаждается тем, с какой заботой к нему впервые в жизни относится другой человек — лучший человек, который мог ему достаться.
И как хорошо, что в этот раз сука-судьба была на его стороне, и неожиданно возникшие чувства оказались полностью взаимны. Теперь они оба могут смешивать свои образы и создавать одну общую ебануто охуенскую пару, где каждый с искренней заботой относится друг к другу, дополняя, казалось бы, недополнимые черты поведения. И вместе уже становится не так страшно существовать в этом мире таким, каков ты есть на самом деле. И это совместное настоящее — ценнее всего, что у них когда-либо было.
— Я думаю, ты готов для члена, — три пальца свободно скользят внутри, и Кадзуха перехватывает подбородок Скарамуччи, чтобы подарить мягкий, тягучий поцелуй — приятно целоваться с любимым человеком. — Сделай так, чтобы я почувствовал, что это — ты трахнул меня, а не наоборот, несмотря на то, что член в тебе, — и кусает в плечо больнюче, на контрасте с поцелуем, и только от этого горячего шёпота Скарамучча сходит с ума, что уж говорить и о самом содержимом просьбы — Кадзуха произнёс всё настолько будничным тоном, что, блять, кончить можно было третий раз за вечер, и сейчас бы ему точно не было стыдно.
— Блять, малыш, ты убьёшь меня однажды, — Скарамучча смазывает чужой член — и насаживается сам. Просьба, приказ ли, Кадзухи была, пиздец, насколько хорошо расслышана, поэтому надо сделать так, чтобы он остался доволен — Скарамучча насаживается быстро, стараясь сжимать чужой член сильнее, чтобы от узости в глазах темнело. Сам выгибается в спине, выставляя напоказ острые рёбра, и укладывает руки Кадзухи на свои бёдра, чтобы он их сжимал, мял и помечал, как ебаный собственник. — Нравится тебе, а? Нравится? — Скарамучча двигается быстрее, не хватаясь за свой член, чтобы до конца не потерять самообладание, ведь нужно заставить Кадзуху чувствовать то, что ему требуется.
— Да, блять, Скар-р-р, да! — Кадзуха не выдерживает и сам толкается сильнее, ему, нахуй, настолько нравится то, как Скарамучча двигается на нём, как смотрит, как стонет, что он готов сойти с ума и остаться самым счастливым. Стонет, рычит, невнятно ругается матом, показывая Скарамучче, что тот всё делает правильно и останавливаться сейчас нельзя — он подносит руку к чужому члену, но тут же получает по ней лёгкий удар и слегка затуманенный, но строгий взгляд, который лишь сильнее раззадоривает.
— В благодарность заставишь кончить меня без рук, — поясняет Скарамучча и тут же чувствует, что руки Кадзухи поднимаются выше, чтобы сжать его талию и увеличить амплитуду толчков — становится ещё влажнее, быстрее и безбашеннее. Терпеть сил уж точно не остаётся, и с каждым новым толчком, который совершается по наитию, он чувствует, как в него кончают — Кадзуха извивается на кровати и быстро много-много раз произносит его имя. И это, блять, настолько горячо, что Скарамучча кончает на чужой живот сам — их сделку можно считать успешной. — Пиздец, Кадзу.
Скарамучче нравится быть таким, каков он есть сейчас. Ведь он — довольный, хоть и уставший, укладывается на грудь Кадзухи, размазывая собственную же сперму по его животу и улыбается. Быть счастливым, оказывается, не так-то уже и трудно, если рядом человек, который видит не просто показываемый образ, но и то, что хранится глубоко внутри, и со всем пониманием принимает всех этих ебнутых тараканов, которые порой мешают жить. И бежать от самого себя не хочется, потому что некуда, не нужно это вовсе, когда любимый человек прячет в своих объятиях и, никогда-никогда не отпуская, много — то мягко, то с надрывом целует.
