кровь для лесных

Дом выглядит логовом ведьмы, которая ворует деревенских детей. Он возведён (громкое слово) минутах в двадцати ходьбы от ближайшей деревушки, до которой ходят скулящие и пыхтящие автобусы, выше по холму. Окружённый лесом со всех сторон, погрызенный тенями, может, даже и ду́хами, он фантомно поскрипывает на ветру. Отшельник, как уже успел ласково прозвать его Джисон. Самое то для Хэллоуина. — Как же тут клёво! — взбалмошный Джисон носится, норовя растоптать тыквенные грядки. Несносное пугало думает, что кто-то закопал в землю монстров и оставил на поверхности только распухшие оранжевые головы. — И жутко, — приписал Сынмин, довольно посматривая на Чонина, самого младшего и, очевидно, самого пугливого. Пока Джисон пребывает в восторге, а Сынмин прогуливается с Чонином под крылом, Хёнджин и Чан стоят на узенькой веранде. Приглядывают: один за тыквенными грядками и мечущимся безобразием, другой — за пожелтевшим лесом и серостью неба. На деле надзиратель тут только один. — Домик правда крутой, — Чан достал сигареты, протянул одну Хёнджину. — Передай родителям спасибо. За приглашение. Дом купили родители Хёнджина совсем недавно и очень (крайне!) любезно дали разрешение сыну и его стае друзей отпраздновать здесь канун Дня всех святых. Колёсико зажигалки щёлкает. Щёлкает и Феликс клыками, выглядывая из-за двери: — Эй, нечисть, вы заходить-то собираетесь? Джинни, где наш обещанный чай? — Дай покурить по-человечески! — возмущается Бан Чан. — Бросай, Чанни, тебя это не красит. — Лучше бы бойфренду своему высказывал, дымит похуже меня. Хёнджин в ответ только усмехнулся и затушил еле начатую сигарету о стекло пепельницы под кислый, чуть-чуть раздосадованный взгляд Чана. Развернулся на пятках и зашёл в дом. — Да чтоб вас… — Бан Чан тоже тушит недоокурок (какое расточительство!), кидает последний взгляд на тыквенные грядки и уходит следом (какая жалость!). А дверь открывает портал, не меньше. Внутри дом уже не смахивает на ведьминское пристанище, скорее, на шаманский шатёр. Внутри страшно сказочно. А может, сказочно страшно. По стенам тянутся ветки, как вешалка и полки. Хотя, если подумать, всё деревянное своего рода ветки. С них свисают нити, ленты, лианы с пожелтевшей листвой и засушенные травы. На них же расставлены книги с потрёпанными корешками, коробки, жестоко повешена одежда. Неведомо откуда продирается свет — лампы не видно, — неведомо как продраться в сердцевину. Здесь жили сотни лет, а не пару месяцев. На кухонном столе толпятся чашки, мешочки, миска со сладостями, книги, курильница, заварочный чайник, рассыпаны безделушки и хвоя. Она вообще тут повсюду. На печке (настоящей, каменной!) распяты нитями грибы и яблоки. Пахнет пряностями, древесиной и немного дымом. — Не думаю, что нам стоит украшать тут всё, иначе мы свихнёмся от переизбытка нечистой силы, — саркастично кидает усевшийся на стуле с кривыми ножками Минхо, разглядывая обстановку. — Ты что! А как же тыквы? Там их целое полчище, грех не воспользоваться! — возмутился горе-бедствие Джисон. Он чуть не снёс с ног Сынмина, который по чистой случайности и неаккуратности зашёл в дом вперёд него. — Будут тебе тыквы, — утешил его Хёнджин. Он уже успел выскрести чайник со стола и нафаршировать его травами. Составы хвановых отваров знал только Феликс, и то не факт, но никто в нём и не сомневался. Хёнджин взбалмошный, ничем не хуже Джисона, но вечно ведёт себя так, будто знает больше остальных, и главное — ему верят. Чай приходится пить как попало: кто на полу, кто на лестнице. Кто-то на стульях с кривыми ножками, а кто-то на шкафу. Сынмин всегда стремился к высокому. Он — ворон. Смолянистый и с безднами вместо зрачков. — Как насчёт пойти ночью в лес? — с хищной улыбкой предлагает Хёнджин. Чонин давится чаем, Феликс стекленеет, глазные яблоки Минхо выкатываются из орбит. Похоже на мячики для пинг-понга. — С ума сошёл? — Не бойтесь, он не обидит. — Только если не обидеть его самого, — вставляет Сынмин. — А спать как? У нас ни мешков, ни палаток. — Листья мягче любого одеяла. — Правда, а почему бы и нет, — задумчиво соглашается Чанбин. — Такого опыта у нас ещё не было. Головы-болванчики согласно закивали. Даже Чонин. Минхо вздохнул — шокировано и обречённо. — И пусть страх поглотит наши души! — величаво доносится со шкафа. — Как ты вообще туда залез? — бормочет Чонин. — По костям, очевидно. — Давайте так, — продолжает Хёнджин. — Мы с Ликсом займёмся украшением дома, а вы пока разберёте вещи и украсите себя. — Так точно! — Джисон допивает свой чай в мгновение и уносится в комнату, отведённую им с Минхо на втором этаже, спотыкаясь о лестничные ступеньки минимум дважды. Головы-болванчики допивают чай, и остальная процессия направляется на второй этаж. Одна чашка остаётся полной. Когда на кухне остаются только двое, Феликс отмирает. На его лице тень сомнения и неуверенности. — Что-то пойдёт не так, — тихо проговаривает он. — Мне было видение. Хёнджин напрягается, но не подаёт виду, оставляя невидимый рубец на ликсовом носу. — Справимся. *** — Эй, Чанни, ты же взял камеру? Где она? Дом шуршит тенями в углах, потрескивает древесиной и звенит мальчишескими голосами. Феликс маячит на кухне, колдуя над тыквенным пирогом. — Где-то на столе, — откликается Чан откуда-то из недр второго этажа. Хэллоуин — праздник, пусть и нечисти. Воздух, пол и потолок, даже пыль — всё вокруг наэлектризовано искрящимся предвкушением. Дом преобразился несильно, но заметно. Хозяева слегка прибрались и стало легче дышать. В углах поблёскивает паутина, по поверхностям расставлены головы оранжевых монстров с уродливыми лицами — Хёнджин мастерски орудует ножом. Свет огненный и мягкий, теперь хоть понятно, что он от свечей и тыкв. — Как же тут всё-таки клёво, — растягивает радость Джисон, перебирая в руках свежие каштаны. Он приделал солому к конечностям, нахлобучил огромные одежды из мешочного тряпья и провозгласил себя Страшилой. — Сколько раз ты ещё это повторишь? Феликс улыбается. Он как нельзя лучше подходит дому. Или это дом подходит ему? Похож на картину, которая с годами приклеилась к стене, став её частью. Он — ведьма с лакрицей вместо зубов и сверкающими камушками вместо глазных яблок, и наряд у него соответствующий. Длинное чёрное платье с капюшоном и ободранной юбкой стремится закрыть каждый миллиметр от ступней, а остроконечная шляпа, измазанная в паутине и мистике, норовит проткнуть чью-то душу. И безделушки, целая гора безделушек! Он звенит всей свой сущностью. А вот Минхо… — Слушай, Минхо, мне кажется или ты просто нацепил кошачьи уши? — озвучивает сомнения Джисон. — А что я ещё должен был сделать? Ногти накрасить? — С каких пор коты красят когти… — Да разницы-то. Я человек, а не кот. Не похож даже. — Так выбрал бы того, на кого похож! — Понимаешь, Минхо, — вклинивается Ликс. — Всё дело в самоощущении! Я вот тоже ни разу не ведьма, но мне очень нравится себя ею воображать. — А может и ведьма. Ты всё знаешь, да и вообще тебе это идёт. А я вот не знаю, даже кем мог бы быть. Плутающий. — Мы же вроде это уже обсуждали… — подаёт голос Хёнджин, медленно спускаясь по лестнице и затягивая один из браслетов на руке. — Баба Яга и гадалка. Превосходная пара! — паясничает Минхо. Хёнджин шаман по своей природе, и Минхо не уверен, можно ли считать его внешний вид костюмом. На нём длинный балахон и широкие воздушные штаны, а на голове повязка с зигзагообразным узором со спущенными к лицу нитями-бусинами. На запястьях и лодыжках — браслеты, на шее — амулеты. Хёнджин не звенит, но постукивает. Недовольно так. — Попрошу без оскорблений! — А где остальные? — Чанбином вы будете впечатлены, но он ещё не готов показаться миру, а Сынмин и Чонин запретили мне смотреть, но они заканчивают издеваться над Чаном. Хотя мне кажется, ему это даже нравится. — Чанни просто душка, — Ликс улыбается ехидно. Как и всегда. Ему это свойственно, как лакричные запасы в карманах. — Когда-нибудь я откручу тебе голову, — доносится за спинами. Чан — классический зомби. Он разрисован превосходными трупными пятнами, под глазами невероятные синяки. С тела свисают изуродованные лохмотья. — Выглядишь… чуть лучше, чем обычно, — выдаёт Минхо. — Душка-мертвец, — звонко хохочет Джисон. — Мы старались! — говорит Сынмин. — Ещё одно слово, и трупов станет больше. Смех разливается, закручивается в спираль и пружинит по ветвям и вещицам. — Тут их и так многовато, — Чонин-вампир радуется тихо и по-детски. Будто не выглядит аристократичным кровопийцей, прожившим сотни лет. Когда спускается Чанбин, Чонин и Джисон задыхаются. Он с ног до головы обмотан бинтами с кроваво-красными пятнами — только глаза и видно. — Ты покалечился, а мы и не знали? — с ухмылкой спрашивает Феликс. — Мне Сынмин посоветовал нарядиться в мумию. А кровь — моё творческое решение. — Я и не знал, что моё нежелание видеть твоё лицо выльется в такой полёт фантазии, — ворон — виновник сея цирка — вытирает слёзы чёрными как мгла руками-крыльями. Искалеченный недовольно насупился и пригрозил расправой. Не сработало; а он и не рассчитывал. Все ряженные в сборе. Лес ждёт подношений. *** — Вы всё ещё уверены, что это хорошая идея? — спрашивает Минхо откуда-то из середины вереницы человекоподобных мальчиков-чучел, что пробираются с фонариками через лес. — Как-то мне это не нравится. — Определённо, — заверяет его Феликс. За их спинами рюкзаки, набитые термосами с чаем, кусками тыквенного пирога, кружками и пледами. Ветки царапаются, норовят сорвать со скелетов одежду и кожу. Вокруг шепчет темень, над головой смеются звёзды. Они наблюдатели, это их личный театр. — Пришли, — говорит Хёнджин, останавливая шествие. Джисон вклинивается ему за спину, выглядывает из-за плеча и радостно выдыхает. Крошечная поляна посреди леса: в центре камни для костра, вокруг разбросаны брёвна. Над ними нависает купол-листва. Пещера вне горы, укромное место лесных созданий. Души принялись обживаться. Вынимать внутренности рюкзаков, разводить костёр и раскладывать пледы. Чан достал камеру и принялся фотографировать — попарно, каждого по-отдельности и кого придётся. Не смотрел на результат, но чувствовал, что получится страшно сказочно. Или сказочно страшно. Напоследок наказал посмотреть в объектив, вытянул камеру перед собой и запечатлел всех разом. Посмеялся и уселся на бревно у костра. — Все с чаем? — спрашивает Феликс, сахарно улыбаясь. — Тогда я объявляю начало ночи страх-историй! — Я начну, — подаёт голос Чанбин. — Эту историю рассказала мне мать. Не уверен, насколько она может быть правдива, но мама никогда не верила во всякие сверхъестественные штуки. Души затаили дыхание. Только костёр не унимался и без умолку трещал. — Когда она была маленькой, её каждое лето отправляли в деревню, а бабушка, её мама то есть, оставалась в городе вместе с маленьким братом. Как-то раз, очередным летом в очередной день, мама услышала по радио предупреждение о шторме, испугалась за мать с братом и побежала к телефонной будке. От дома до автобусной остановки, где эта будка находилась, идти приходилось минут пятнадцать-двадцать пешком, а вдоль дороги только лес был, никаких домов. И вот идёт она, уже и дождь начался, и ветер сильный, так ещё и темнело. Вдруг замечает впереди какую-то фигуру, тоже бредущую по дороге. Сначала подумала, что это медведь. Больно громоздкая была, на человека не похоже. Через пару минут расстояние между ними сократилось, и она увидела, что у фигуры этой конечности длиннее, чем могут быть у человека, не то, что у медведя, и бредёт она, сгорбившись почти в пополам. Ни волос, ни одежды не разглядеть — вся чёрная. Матери стало страшно, но ничего не поделаешь, нужно добраться до телефона. Шла она за ней и дальше, но как только остановку стало видно за поворотом, фигура резко завернула в лес и больше не показывалась. А там — ничего. После пролеска озеро. Вот так! Души молчали. Чонин съёжился до размеров осинового листа. — А дальше? — интересуется Феликс. — Дальше что было? — Да ничего. Мама смогла дозвониться до родителей и вернуться домой, а существо это больше никогда не видела. Спины пощекотал холод. Листья зашептались — им понравилось. — Теперь я хочу! — первым отмер Джисон. Чанбин подавился чаем. — Давайте я следующий! — Всё твои страшилки-баллады мы уже наизусть знаем, — вклинился Чан. Джисон недовольно насупился: — Вообще-то, это далеко не весь мой запас! И принялся долго-долго трещать наперебой костру и листьям. Что-то о полтергейстах и тыквах-мутантах. Потом о ножике в кукурузном лесу. Ещё о двух братьях, попавших в неизведанное и о восстании невкусных конфет, которые никто не доедал после колядок. Мальчики-чучела иногда рассеянно посмеивались в свои кружки, когда Минхо корчил скептические рожи. Он всегда так. — Вы слышали что-нибудь о детях леса? — выкрал секунду перерыва Чонин, пока в джисонову соломенную голову не пришла новая невероятная мысль. Его развязанный язык (неожиданность) работает. — Детях леса? — Да. Поговаривают, что это существа, порождённые лесом, признающие его своей матерью и Богом. Они обращаются в людей, заманивают в его глубины грибников, путников или даже жителей деревень и убивают их, после досуха выпивая кровь из трупов и съедая мясо. Из волос они плетут себе одежду, а кости, зубы и глазные яблоки зарывают в землю у подножья Древа-прародителя в качестве подношения. Испуг свернулся в клубок и прокатился по конечностям. — Ничего себе, — Хёнджин выглядит так, словно рассказы его умиляют. Он показательно широко зевает. — Может, пора спать? — Как?! Уже? Но я ещё не рассказал про монстров, отправившихся в отпуск! — заверещал Джисон. — Рассказал, — искусно соврал Чан и тоже протяжно зевнул. — Правда…? Во имя всеобщего спокойствия. Угли, как останки костра, засыпали землёй, опавшие листья собрали в подушки и одеяла. Одна чашка снова осталась нетронутой. Джисон засопел первым, Хёнджин и Феликс ещё долго о чём-то перешёптывались. Это колыбельная, как минимум, как максимум — колдовство. Потому что отключились все и быстро. Никто даже не забоялся. А Минхо снятся мертвецы. Пугало, зомби, вампир и искалеченный. Минхо снится лес. Шаман, ведьма и ворон. Лес живой, он — Бог или жаждущая сущность. В его чреве пляшут черти и кипит магма, в его тенях собралась вся вселенская мгла. Он то ли нашёптывает, то ли кричит и полнится бурлящей энергией. Её настолько много, что сознанию становится больно. На черепную коробку давит то ли призрачно, то ли извне. Минхо не может сориентироваться. Не может определить. Не может понять. Энергия вскипает, усиливается. Настигает яркой вспышкой. Минхо просыпается в поту, его сердце не стучит, оно гулко выкрикивает проклятья. В ушах звенит, голова раскалывается так, что перед глазами плывёт. — …нет, ты слышал? Откуда они взяли, что мы их едим? Бред, каждое слово. — Это люди. Они полны предрассудков и вымыслов. А ещё лакричных сладостей, но это мне по душе. Минхо еле улавливает голоса, доносящиеся через вакуум и со скрипом глазниц фокусирует взгляд. Видит прямо перед собой фигуру, сгорбившуюся над кем-то. — Хёнджин…? Тело пылает и не слушается. Минхо кое-как заставляет себя приподнять голову с земли. Хёнджин оборачивается на оклик и больше не закрывает собой того, кто лежит подле него. Это Джисон. Из его шеи льётся. — Что...? Минхо вскакивает, путается в собственных ногах и чувствах, так и не встав на ноги. Отползает, утыкается спиной в основание дерева и пытается осознать. Оглядывается вокруг и видит: его друзья с перерезанными глотками лежат в кровавых лужах, завёрнутые в листья. На лицах чёртово умиротворение, будто все они всего лишь видят хорошие сны. Хёнджин искренне радостно улыбается. Даже как-то по-детски. — Проснулся! Какая жалость. — Так это о тебе предупреждало видение. Стоило догадаться. Тихий голос слева заставляет Минхо отшатнуться. Феликс взглядом будто вырубает рёбра и впивается в сердце. Сидит на корточках почти вплотную и смотрит озадаченно широко раскрытыми глазами. Он был бы похож на пятилетнего ребёнка, изучающего жука, которого раньше никогда не видел, если бы не все те тела, бездыханно валяющиеся вокруг. На его плече сидит ворон. Смолянистый и с безднами вместо зрачков. — Феликс? Что, блять, происходит?! Хёнджин только поцеловал Джисона в холодный лоб, поднялся с колен и прошёл к погребённым остаткам костра. Заглянул в кружку Минхо и хмыкнул: — Он не пил. Приблизился — Минхо сковал ужас, — и сел в листья рядом с Феликсом. Они оба уставились на него с улыбками, но что они означали, было не понять. Они не были жестокими или озлобленными. Они были пропитаны нечеловеческой любовью. Такой, которую невозможно осознать, описать — тем более. — Почему? — Минхо начал плакать. Рыдать, если точнее. — Кто вы такие? — Мы дети леса, Минхо, — тепло произнёс Хёнджин. — Те самые дети леса. — Мы живём благодаря ему и для него, — поддержал Феликс. — Дети леса? Из чониновой страшилки? Это не смешно! — Минхо помолчал, вглядываясь в два улыбающихся лица, но почему-то он и так знал, что в их словах нет и капли шутки. — Да вы просто больные психи… Всё ещё путаясь в ногах, поскальзываясь на подгнивающих листьях, Минхо развернулся и рванул куда-то. Куда-то подальше от сцены, развернувшейся на поляне, подальше от леса и его детей, как он думает. Минхо не уверен, следуют ли за ним или нет, только слышит воронье карканье, кажется, прямо над головой. Ветки срывают ткань и кожу. Они как тонкие изломанные руки стараются задержать и поймать. Убить беглеца. По лицу полоснуло. Яркая боль вспыхнула где-то в районе правого глаза, по лицу потекло. Ракурс взгляда чуть-чуть изменился. Выколоть ему глаза. Минхо упал, держась рукой за лицо и закричал от боли. Он обязан повредить себе глотку. Прямо как они. Минхо вскочил и понёсся дальше, туда, где ничего этого нет, туда, где нет этого кошмара. Хотелось верить, что он ещё спит, но боль была реальной. Кровь и слёзы тоже были. Пока Минхо метался по лесу, его мысли метались в голове. О том, что родители Хёнджина пригласили их всех отпраздновать здесь Хэллоуин, но самих родителей никто из них никогда не видел, как и родителей Феликса. О том, что меньше чем за пару месяцев так обжиться в новом доме было попросту невозможно. О том, что Феликс и Хёнджин могли пропадать на целые недели, и никто и не пытался их искать. Никто даже не замечал. О тыквах в огороде перед домом, о чудодейственных отварах Хёнджина, о горах вещей, распиханных по всему дому, о всегда знающем Феликсе. О том, что Минхо не помнит, как они познакомились. Всё это было так странно, но казалось естественным. Будто все разумные мысли обходили стороной. Какие же они дураки. Минхо ещё долго бродил, кричал и плакал. — Чёрт, мы же не могли уйти так далеко! Лес их поглотил, пронеслось в голове. Их всех. Никто даже не проснулся, когда кровь полилась из перерезанных шей. От его друзей остались только фотографии, останки костра и трупы, завёрнутые в листву. — Да как же так? Со временем крики утихли. Плач прекратился. Никто больше не кричал. Должно быть, лес сжалился, забрав и его тоже. Феликс и Хёнджин уговорили пощадить глупого-глупого мальчишку. «Из столетия в столетие мы преподносили наших друзей, чтобы они жили вечно в чреве нашей матери.»