Осознание…

Можно слушать Find Me от Mos Elian Машина мчится с такой скоростью, что Тэхену кажется: каждый придорожный фонарь, каждая уличная лампа буквально впитывают скорость, поглощают её. Один неверный поворот — и всё, конец. Мысли, свет, осознание — всё схлопнется в один миг, и тогда не придется думать, не нужно будет анализировать, что бы он сделал, если бы можно было повернуть время вспять. Он даже не представляет, сколько дерьма в себя заглатывает. Нормальный человек давно бы сдох, но нет — Тэхен не такой, везунчик. Или он просто обманывает себя мыслью, что если оборвать жизнь, всё пройдет, заглушится, как глушится мотор машины. Сдохнуть, как последняя мразь , в его жизни не сложно. Врагов хватает — всегда найдется тот, кто с радостью растерзает его, и он знает: его смерть была бы максимально унизительной. Да, он это знает, он это понимает. И умереть прямо сейчас не проблема — не нужно никуда сворачивать, смерть сама догонит. Не время — значит, не сейчас. Тэхен сворачивает только в сторону своего пентхауса, где на столе всё еще стоит не мытый стакан из-под виски, выпитого в последний раз. В последний гребаный раз. Знал бы он тогда, чем всё обернется, не сбегал бы, не пытался бы утонуть в запахах гостиничных номеров и дорогих шлюх. Он всё равно бы возвращался — пусть даже было бы невыносимо, тяжело, — но он возвращался бы сюда, туда, где сейчас в полумраке холодной комнаты нет его. Нет его запаха, его почти платиновых волос на черном кожаном диване. Волос, которых Тэхен хочет коснуться еще раз, вдохнуть их, снова попросить прощения — за всё. Он оставил всё как есть: не закрывает дверь, не ставит коды. Его любимый стакан по-прежнему стоит у того самого кожаного дивана, на котором он сейчас сидит, допивая и утопая в дурмане сигарет, алкоголя и наркоты. Да, это его не убьет, он этого и не ждет. Ему не нужно умирать — ни от ножа врага, ни от передоза, ни от скорости. Он просто ждет. Сидит и ждет, что дверь откроется, и он наконец увидит его, как прежде. И вот дверь открывается. Но Тэ знает: это Юнги. В полумраке отчетливо виден шрам, пересекающий его глаз. Он стал крупнее, лицо мрачнее. Юнги садится на черный диван с другого конца, закуривает. Оба молчат. Это предсказуемо — Тэхен уже знает, что будет дальше. Так и происходит: вопрос, ответ, и снова молчание. Уже два года прошло, и, возможно, пройдет еще столько же. Он не вернется, и силой его не заставишь. «Ты же это понимаешь. Хватит смотреть в эту дверь и давить себя всякой херней, Тэхен», — говорит Юнги, глядя на входную дверь, в которую до этого не отрываясь смотрел Тэхен, затягиваясь горьким дымом. «Зачем тебе это, Юнги?» — спрашивает Тэхен. «Что именно?» — переспрашивает Юнги, хотя уже знает ответ. Но почему-то спрашивает — возможно, чтобы заглушить тишину, в которой сам же и утопает. «Всё это? Ты же можешь вернуться к прежней жизни. Да, ты моя правая рука, и я тебе за это благодарен, но ты в любой момент можешь уйти к обычной жизни». — , моя нынешняя жизнь ничем не отличается от прошлой Тэхен , кроме дорогого костюма и пары лишних килограммов. Не неси хуйню. Дальше варимся в этом дерьме вместе — сдыхаем тоже вместе». Тэхен сам себе улыбается и кивает. «Я надеюсь, твой ебарь этого не услышит». Юнги машет головой: «Не думаю, что ему это интересно». «Почему ты так говоришь?» — спрашивает Тэхен. «После того, что случилось, ты знаешь, что мы не видимся и да Тэхен знает. Я пытался встретиться хотя бы ради сына Хоби, но он категорически против. Хоби был и моим другом, мальчик — часть моей семьи, Хоби был и моей семьей». «Да, я знаю. Я тоже пытался с ним поговорить, но ты его знаешь. И я решил: пусть сам придет в себя. Возможно, ему сейчас не до нас, он занят воспитанием парня». Но Тэхён промолчал, что Чонгука видит чаще, чем думает Юнги. И сейчас он ждёт, пока Юнги допьёт виски, выйдет в коридор и проведёт там ещё пару часов. Как раз на рассвете Юнги уходит, а Тэхён ждёт с сигаретой в руках, от которой уже неприятный привкус во рту, в горле уже першит, а сочетание с алкоголем ещё хуже. Докурив сигарету, Тэхён идёт в ванную, полощет лицо холодной водой и, убрав горький вкус изо рта, выходит из квартиры, так и не закрыв дверь полностью. На часах уже 7 часов утра, когда он доезжает до улицы, где живёт Чонгук. Бедный район, трёхэтажный дом, в котором Чонгук снимает маленькую квартиру на двоих для себя и сына Хоби. Ему уже два года. Столько же нет и Чимина, и столько же Тэхён приезжает к этому обшарпанному дому с деревянными окнами и покрашенным в синий цвет подъездом, из которого выходит Чонгук.Объяснения поступкам Тэхёна не было. Он просто приехал. Возможно, это был жест — попытка загладить вину перед Юнги или Чонгуком, или хотя бы заполнить пустоту, которую оставил Чимин. Была ли внутри него вина за всё, что произошло, Тэхён и сам не знал. Сейчас внутри была лишь огромная пустота и пропасть. Взъерошенные волосы и серый спортивный костюм, который оголяет половину торса, забитого татуировками. В зубах — сигарета, на лице — двухдневная щетина. Он идёт прямо к машине Тэхёна. Пара стуков по затемнённому тонированному стеклу, лицо напрягается, и он выдыхает горький дым сигарет в уже открытое окно. — Ты порядком надоел, знаешь же это. — Какого хуя? С каких пор ты заделался сталкером? Хотя нет, не отвечай, скажу я тебе, с каких. Я заебался каждое утро видеть твою тачку уже на протяжении этих двух лет. Оставь меня и забудь дорогу, которая ведёт сюда. И даже не думай, Тэхён, подходить к пацану. Богами клянусь, я разорву тебя на части, если ты хоть пальцем его тронешь. Тэхён не отвечает сразу. Выходит из машины и замечает, что Чонгук стал ещё крупнее. Ещё бы — вкалывает грузчиком, чтобы не сдохнуть и с собой так же не увести пацана. Работает 24/7. Хоть мышцы и стали больше, Тэхён замечает уставшее, даже серое лицо, круги под глазами и руки в мозолях. Весь вид Чонгука говорил о том, как он заебался. Вмиг он теряет всё: друга, семью, себя. Кем был ему Юнги? Тэхён даже сейчас на это ответить не может. Как называют мужчин, которые что-то чувствуют друг к другу? Любимые? Хуйня какая-то, — отмахивается от своих мыслей Тэхён. Возвращая себя в реальность, где видно, что Чонгук ему не рад (или он просто притворяется), Тэхён понимает: Чонгук явно заебался карабкаться один. Нужно привести его в чувства, дать по лицу, чтобы пришёл в себя, но Тэхён знает, что на кулак Чонгук ответит кулаком, и подход нужен другой. Закурив сигарету, Тэхён решает: сейчас или другого случая не будет. — Юнги со мной уже два года. Моя правая рука, мой верный пёс, — говорит Тэхён, наблюдая за реакцией Чонгука. И то, что ему нужно, он получает: на слове «пёс» Чонгук стискивает зубы. Тэхён решает, что вот это ему и нужно, чтобы этот грёбаный лёд тронулся. Он уже заебался видеть эту монотонность и решает продолжить: — Мой пёс и впредь моя шлюха. Не успевает закончить слова, как чувствует удар настолько сильный, что Тэхён ударяется о свою машину и в секунду ощущает металлический привкус во рту. — Да-а-а-а, — выдыхает Тэхён, смеясь и держась за челюсть, которая каким-то образом после такого удара осталась целой. Второй удар Тэхён сделать не позволяет — удерживает кулак Чонгука на весу, а второй рукой, зажав всей силой воротник спортивного худи. Шипя, Чонгук выплёвывает: — Не смей, не смей, сука, даже касаться его. Тэхён ликует: наконец-то этот грёбаный мудак проявил хоть что-то, наконец-то этот ебучий лёд тронулся, наконец-то Тэхён видит его эмоции. — Чонгук, даже ты был моей шлюхой. Почему мне не сделать шлюхой такого преданного пса, как Юнги? Не обычный пёс, настолько красив, что я даже представляю, как он будет стонать подо мной, как течная сучка. Очередной удар, который проходит ещё сильнее, рассекая губу . Тэхён ждёт следующий удар, но ничего не происходит. Чонгук быстрым шагом разворачивается и уходит в подъезд. Всё пошло по плану. Сев в машину, Тэхён отправляет смс Юнги и на большой скорости уезжает с этого места. Звук. СМС. Пару слов. Тэхен: жди указаний… Чонгук долго стоял под холодным душем после отъезда Тэхёна. Костяшки на руке пульсировали и горели, хотя боли он не чувствовал — ни в момент удара, ни сейчас. Только пульсация да перемешанное ощущение горячей кожи в этом месте и ледяных струй, что хлестали по ней. Да, Чонгук задолбался. Как бы он ни пытался не признаваться самому себе, выживать с маленьким ребёнком на руках в этих трущобах было невыносимо трудно. И он не жаловался — он готов был биться дальше, но не хотел такой убогой жизни для сына Хоби. Для той жизни, в которой жил сам Чонгук и продолжает жить. Он отказался от помощи Намджуна, хотя понимал: та была предложена лишь из-за Элис. Но Элис Чонгук тоже прогнал, не давая ей даже увидеться с пацаном. Впрочем, даже если бы он не прогнал её, ей нельзя было оставаться — её ждала тюрьма. Не раздумывая, Намджун решил увезти её после всего, что случилось. С Юнги Чонгук тоже начал избегать встреч. Алкоголь, беспорядочный приём наркотиков сделали своё дело — Чонгук возненавидел абсолютно всё и всех после смерти друга. Позже он забрал сына Хоби, а точнее — мальчика просто выкинули, как ненужную вещь. Как и Хоби, мать ребёнка была убита. Всё сложилось бы иначе, если бы Чонгук тогда смотрел на вещи трезво. Но он не мог. Как бы Чонгук ни пытался ненавидеть Тэхёна, огромная часть его существа отчаянно жаждала быть рядом с ним. Другая же часть ненавидела даже саму мысль об этом. Он знал: они связаны. Множеством вещей, которые в принципе не объяснить. Этому не было объяснения. Это был факт. Факт, который Чонгук не хотел признавать. И сейчас, стоя под душем и размышляя, он понимал: так больше нельзя. Он не мог допустить потерю Юнги — а это было неизбежно, ведь всё, что касалось Тэхёна, рушилось и обращалось в пепел. Но Чонгук не допустит ещё одной непоправимой ошибки. Сейчас он не имеет права потерять Юнги. Щелчок зажигалки, вдох — дым заполняет лёгкие, и мозг плавится. Всё внутри пропитывается едкой горечью, по каждому органу растекается тепло, по телу, по венам. Чонгук игнорирует тошноту, которую выкуренная натощак сигарета подкатывает к горлу, — сейчас ему необходим этот горький дым во рту, внутри, это лёгкое покалывание в конечностях. Он слышит только звуки: вода, зажигалка, закрывающаяся дверь, лифт, стук. Ещё один — он не успевает сделать, ещё один звук — открывающаяся дверь. Вопросы, ответы — потом. Сейчас он не за этим. Сейчас это уже не важно. Ему важно видеть пряди длинных волос, уже касающихся плеч, крепкое обнажённое тело, которое он видит в распахнутом дверном проёме. Чонгук смотрит пару секунд на Юнги, стоящего в серых спортивных штанах, и понимает: это единственное, что режет глаз, что мешает. Лишняя вещь, которую он готов разорвать. Ему не сопротивляются, когда он с напором входит в помещение, с лёгкостью поднимает крепкое тело, впиваясь пальцами в бёдра через ткань штанов. Ещё один звук — судорожный, жадный вдох. Вдох теплой кожи. Её запах — после утренней постели, её естественный аромат, который Юнги ещё не успел смыть после душа. Ему не сопротивляются, когда он кусает, вылизывает всё, до чего может дотянуться, — навстречу лишь прогибаются, позволяя придерживать себя за спину одной рукой. Чонгук чувствует крепкую хватку ног на своей талии — и возбуждение накрывает дикое, нестерпимое. Он не церемонится. Дойдя до спальни, бросает Юнги на незаправленную постель, не церемонясь стягивает с него брюки, оголяя разгорячённую плоть. Нависает сверху. Чонгук в дурмане собственного возбуждения и выкуренных по пути сигарет, с горьким привкусом во рту, который Юнги чувствует, когда его рот начинают вылизывать с таким напором, что в лёгких почти не остаётся воздуха. Запах табака смешивается с дешёвым гелем для душа, влажной кожей и мокрыми волосами — от этого мозг Юнги плавится, и он почти не замечает резкой боли ниже пояса и сильных укусов в плечо. Боль становится почти невыносимой, и он понимает: сегодня с ним никто церемониться не будет. Чонгук игнорирует и свою боль, и боль Юнги под ним. Он не сможет остановиться. Дикое возбуждение достигает апогея, когда он начинает двигаться так резко и грубо, что даже не слышит ни естественного крика, ни стона под собой. Боль утихает, переходя в нечто дикое, и это дикое сейчас нависает над ним. Всё смешалось в хрипах, стонах, криках и боли, которую он видит в Чонгуке. Нет — сейчас не вопросов, не ответов, которые были у двери минут двадцать назад. Сейчас только дикое желание заглушить все звуки вокруг и кувыркаться в этой боли и жадности. Отдаваться и брать до потери пульса. На такую грёбаную смерть они сейчас оба готовы. Грубая хватка, толчки, впивающиеся пальцы и ногти — всё это выглядело так, будто Чонгук пытался выбить всю душу из Юнги, трахая его так сильно, что казалось: ещё один резкий толчок — и он не выдержит. Но Юнги выдерживает, отвечая на дикие, сбитые выдохи, позволяя вылизывать и кусать свой рот, ногами обвивая Чонгука за поясницу, не оставляя ни миллиметра между ними. Чонгук рывком поднимает тело Юнги и усаживает его на свои бёдра, давая ему самому двигаться. Чонгук готов выть диким зверем, когда видит, как на нём выгибается его тело, оголяя шею и кадык и гортань. Одной рукой он придерживает себя, другой берёт Юнги за шею, придавливая и царапая кожу. Как же он скучал по нему — грёбаных два года, каждую секунду сгорая от желания. Мозги не соображает от всей этой дури: вкус Юнги и табака перемешался во рту Чонгука, и он точно уверен — ни один наркотик не даст такого кайфа, какой он получает сейчас. И он знает: с этой грёбаной койки Юнги не вылезет как минимум пару суток. Сделав толчок грубее, Чонгук снова резко бросает Юнги на постель и начинает трахать разгорячённое тело со всей силой, уходя в полный экстаз.