Незаконченные дебаты

– То есть ты считаешь, что устраивать благотворительный бой – это детский сад, а продавать билеты на спектакль с твоим участием – это хороший маркетинговый ход? Кац поднял голову, но взглядом словно промахнулся мимо Майкла, как если бы собирался заговорить с кем-то, кто стоял позади него. – А ну да, – наконец произнес он, – это не спектакль в строгом смысле, скорее театрализованная презентация того, как устроена работа над каналом, чтобы люди проще вовлекались и были готовы поддерживать наши инициативы. Это прозвучало как полузаученный текст, который он обкатал в бесчисленных смол-токах. Гладко, но живо, не подденешь. Это вызывало у Майкла глухое раздражение – наверное, потому, что его собственная речь отчётливо разваливалась на две части: ясная, вышколенная, взвешенная – под камеру, и какая-то полупроваренная, нервная, с комками – за кадром. Он также знал, что преувеличивает своё косноязычие, но с маниакальным упорством продолжал полировать свои тексты для роликов и стримов, компенсируя этот навязанный себе недостаток. – Пока я не вижу, в чем сущностное отличие. Ты ищешь новые форматы, я ищу новые форматы. Они были одни в гримёрке «Дождя», но Майкл, не успев выйти из состояния студийного автопилота, мысленно продолжал дискуссию. Впрочем, и вслух тоже. – Слушай, ну что мы сейчас об этом будем говорить, – сказал Кац, снова опустив голову. – Я понял, что ты хотел сказать, и сам, думаю, сказал всё, что мог. Файлик твой почитаю тоже, – добавил он после паузы. Как-то очень нейтрально добавил, без иронии, без зацепки, которую можно было бы принять за приглашение продолжать. Он смотрел в телефон – судя по движению руки, просматривал накопившиеся сообщения. Вечно делает вид, что он более занятой, чем мы все. – Ладно, Майкл, я пошёл. Получилось не бессмысленно, по-моему. Надеюсь, что-то из этого выйдет, – сказал Кац, вставая. Он шагнул наискосок от Майкла, пытаясь пройти мимо него в дверь. Что-то да вышло – спустя несколько дней Навальный вбросил анкету для оппозиционеров, которую Кац, конечно, тут же заполнил, как и всё, что он делал – прилежание отличника пополам с надоедливым кривлянием с задней парты. Если бы он направил свою энергию не на то, чтобы строчить желчные твиты, а на то, чтобы действительно договариваться с людьми! Не жаловаться, как десятиклассник, а по-взрослому вести разговор. – Майкл. Если бы он дал себе труд подумать над своей стратегией и не затевал дурацких ссор просто ради того, чтобы его признали и заметили. Все и так тебя заметили, Макс, успокойся! Как же много времени требуется некоторым людям, чтобы повзрослеть – патлы эти рокерские отрезать, прости господи, пиджаки научиться носить. Правда, с волосами по-прежнему так себе история... – Майкл! Ты меня по политическим соображениям не выпускаешь или по личным? Кац стоял уже довольно близко к нему, всё ещё нелепо выставив одно плечо вперёд, как будто собирался протиснуться мимо Майкла. Что было невозможно, потому что он стоял, держась обеими руками за дверной косяк. Нужно занимать всё доступное тебе пространство, чтобы казаться более убедительным или даже подавляющим. Не сидеть, вывернувшись внутрь, и не бегать глазами, не вылизывать взглядом пол. Ладно, это слишком обидно. Но ему нужно перестать совершать сотни мелких движений лицом, это отвлекает. Заставляет смотреть на него, вместо того, чтобы следить за аргументом. – И тем, и другим, – сказал Майкл. Он был немного ниже Каца, так что сложно было продолжать доминировать, смотря на собеседника снизу вверх. – В смысле? – спросил Кац с лёгким недоверчивым смешком, какой часто можно было слышать, когда он говорил о чём-то, что считал абсурдным и потому недостойным внимания. Как путинские чиновники. Майклу это не понравилось. – В прямом. Мне кажется, ты готов поднять лапки и признать, что ты плохой, занимаясь публичным самобичеванием, только чтобы не прислушиваться к тому, что тебе говорят. – Ну ты сейчас серьёзно, что ли, Майкл? Почему ты так настаиваешь на том, чтобы разбираться в моей личности? Как будто нет дел поважнее. Дался я тебе, в конце концов! Ну не нравлюсь я тебе, так и не думай обо мне, это вредно для душевного здоровья. Кац сделал шаг назад и попытался заглянуть Майклу в лицо. Не нравится, не нравлюсь... – Повторяю, я не занимаюсь, как ты выражаешься, разбором твоей личности, я указываю тебе на фундаментальные ошибки в твоем политическом позиционировании, которые приводят к тому, что ты не только не достигаешь своей цели, но приходишь к прямо противоположному результату. Гладко, но недостаточно живо. И он видит скуку во взгляде Максима. Очень старую, застоявшуюся, отражающуюся там по первому вызову. – Я пытаюсь тебе помочь, неужели ты не понимаешь? – он говорит это громче, чем ожидал. Нужно вырезать и перезаписать, поменьше эмоций, побольше напора. Но скука вдруг исчезает. Вместо неё появляется что-то, чему Майкл не может подобрать название. Это лицо приходит в движение, в вечное движение – ну ты не можешь хоть на секунду остановиться, чтобы можно было тебя разглядеть! – и Макс говорит, говорит тише, чем Майкл мог ожидать: – Я знаю. У него лицо подростка, а волосы уже наполовину седые. Если он и научится их укладывать, они к тому времени поседеют совсем. И тут происходит нечто, что не то что должно было быть вырезано, а вообще не могло появиться в этом сценарии. Майкл поднял руку и запустил пальцы в максимовы волосы. Они оказались плотные, но податливые, как будто уложенные солёной водой и ветром. Когда-то, в десятом классе, у Майкла тоже были длинные волосы, и летом, на море, они были точно такие же на ощупь. Он робко сжал одну прядь в ладони, нежную и пружинистую. Не нравлюсь... Много он понимает, дурак! Майкл резко отдернул руку, словно ему стало горячо, и вышел из дверного проёма, но почему-то не наружу, а в гримёрку, меняясь с Максимом местами. – Тебе бы постричься, Макс, – сказал он. – Ага, разбежался, – ответил Кац, шагая за порог. – Не говори, что тебе не нравится. Уже стоя в коридоре, он обернулся. – Я единорога тебе не просто так подарил. То есть это, конечно, символ, и всё такое. Но я хотел, чтобы у тебя было что-то, что всегда обо мне напоминает. Ну знаешь, раздражает немножко, держит в тонусе. И он пошёл к выходу. Раздражает! «Немножко» не то слово. Чудовищно, нечеловечески иногда. Но кроме раздражения, было ещё что-то, чему Майкл боялся давать название.