Бракованный

Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь пухлое одеяло облаков, рассыпаются в прохладном мартовском воздухе и снова встречаются с облаками — облаками свинцового сигаретного дыма на крыше двухэтажного склада, тесно соседствующего с другими крохотными домами.        Устроившись в лабиринте бессчётных контейнеров с неликвидными списанными товарами на выброс, частично и вовсе разбросанных прямо без всяких упаковок по крыше, Субин выкуривает уже третью сигарету и тушит её в какой-то поцарапанной декоративной подставке в форме звезды, которую находит здесь же. Он сидит, опираясь спиной на одну из коробок, и смотрит на другие такие же крыши домов, словно на большую картину какого-нибудь современного художника, но его покой и безмятежность прерывает довольно громкий шорох среди других коробок у него за спиной.        Субин подрывается с места, выкидывает сигарету и осторожно выглядывает в надежде, что его не заметит сварливый хозяин склада. Однако глаза его удивлённо распахиваются, когда он видит не знакомого сорокалетнего плешивого ворчуна в палёных конверсах, а миловидного миниатюрного парня с отливающей медью шевелюрой и хвостиком на затылке, странно закреплённым карандашом. Тот совершенно по-свойски копается в вещах, с видом эксперта быстро просматривая какие-то баночки и тюбики, пока наконец не расплывается в довольной улыбке, выудив несколько штук.        Субин в этот момент выдаёт себя шуршанием коробки, за которую зацепляется ногой. Незнакомец напрягается и опасливо глядит в его сторону, но тут же вздыхает с тем же облегчением, что и Субин ранее: не хозяин.        — Эй, за коробкой, — шёпотом зовёт он, и Субин с напускным безразличием выходит из своего укрытия. — Тоже прибарахлиться чутка пришёл? Обещаю, деду сдавать не буду, — говорит он задорно, с улыбкой, и протягивает ладошку, на которой виднеются мелкие не отмывшиеся следы от краски.        Растерянно уставившись на него, Субин на автомате пожимает протянутую руку, на несколько секунд задерживая её в своей: тонкая, тёплая и мягкая, несмотря на шершавость на кончиках пальцев.        — Да нет… Я сюда обычно просто покурить прихожу, — признаётся Субин, пряча руки в карманы худи.        — Хороший вкус, — кивая на одёжку, подмигивает незнакомец, и Субин только тогда замечает, что у них одинаковые худи с принтом в виде популярного мемного кота, только цвет разный: серый у него и бежевый у этого странного парня.        — Спасибо, — со смешком отвечает Субин, заметно расслабляясь. — Что у деда спёр? — спрашивает с хитрым прищуром и лукавой улыбкой, и в ответ ему дарят такую же.        — Акрил, — довольно тянет парень, тряся несколькими баночками краски в маленьком шоппере. — Между прочим, очень качественный и с потрясным глянцем, а списали сюда, похоже, только из-за повреждённой упаковки.        Субин по-доброму усмехается, глядя на то, как он прижимает к себе свою драгоценную находку, словно родного ребёнка, и что-то в нём спонтанно тянется навстречу этому акриловому воришке. И чёрт знает, почему — к незнакомцам он никогда в жизни не испытывал ничего, кроме равнодушия или редкой опаски, а с этим почему-то ни того, ни другого не возникло.        Быть может, дело в его открытости и сквозящей в каждом движении и слове беззаботности, а может, он просто слишком очаровательный — даже с карандашом в чуть растрёпанных рыжеватых волосах и пятнами краски на руках.        — Вы! Шпана недоделанная! — доносится до них со стороны лестницы, и оба, не сговариваясь, синхронно накидывают капюшоны, сгибаются и бегут в сторону, прячась за коробками. — Куда?! А ну стоять! — вопит хозяин хламохранилища, пустившись в погоню за посягнувшими на его сокровища и на ходу размахивая палкой от швабры, сшибающей все коробки на пути.        — А он сегодня в ударе, — усмехается на эту фурию незнакомец, ловко лавируя между коробками.        — И этот удар сейчас будет по нашим задницам, — нервно восклицает Субин, едва поспевая за ним и понимая, что до лестницы им, не пересекаясь с дедом, никак не добраться.        — Моя слишком хороша для такого, — раздаётся в ответ со звонким смехом, после чего Субина хватают за руку и дёргают в сторону.        Перемахнув через ограждение, незнакомец опускается на бетонный выступ балкона, а затем проворно перепрыгивает на лестницу соседнего, буквально вплотную стоящего здания. Неповоротливому и ошарашенному Субину всё это даётся куда сложнее, но и он наконец оказывается на лестнице, пойманный чужими цепкими руками, после чего оба торопливо спускаются и убегают куда подальше, петляя в проулках меж домов.        — Всё, я сдох, оставь меня, я откинусь прямо здесь, — воет Субин, когда они выходят к мини-маркету, расположившемуся на первом этаже одного из домов, и без сил валится на землю.        — А мне понравилось.        — Ты псих, — нервно смеётся Субин, невольно разглядывая, как изящно скользят тонкие пальцы со множеством колец сквозь ещё больше растрепавшиеся медные пряди.        — Я не псих. Я Бомгю, — отвечают ему с улыбкой и снова протягивают руку.        Субин снова её пожимает. Отчего-то она кажется ещё теплее и мягче.        — Субин, — звучит куда скромнее и тише, но Бомгю одобрительно качает головой и улыбается только шире.        — Вот и познакомились.        Субин бесшумно смеётся. Отдышавшись, он наконец поднимается обратно на ноги, и его внимание привлекает кофейный автомат. Не тратя времени на раздумья, он покупает маленький стакан простого чёрного кофе, на что Бомгю смотрит с откровенным недоумением и даже лёгким ужасом.        — Как же должен не любить свою жизнь человек, чтобы пить эту баланду со вкусом гари и вселенского тлена?! — восклицает он, картинно хватаясь за сердце.        — Не любишь кофе? — удивлённо хлопает ресницами Субин, отпивая вожделенного кофеина.        — Люблю, но не такой… Я сам куда вкуснее делаю, — отвечает Бомгю с гримасой боли. — Чёрт, серьёзно, не пей это, дрянь же редкостная!        Субин смеётся и уворачивается от его попыток отобрать стакан, пока Бомгю наконец не успокаивается с тяжёлым вздохом. Он проверяет смартфон, разрывающийся от уведомлений, и, стрельнув у Субина напоследок сигаретку, ярко улыбается ему на прощание, после чего торопливо убегает по своим делам, закуривая на бегу.        Субин, допив кофе, покупает ещё один и тоже закуривает, провожая Бомгю задумчивым взглядом.       

***

       Несколько дней кряду Субин не может перестать вспоминать странную встречу с Бомгю на крыше.        Кто он такой? Художник? И чем ещё занимается? Почему пошёл искать списанные краски? Не будет ли у него из-за этого проблем? А что он подумал о нём, Субине? И почему так не жалует покупной кофе?        Последний вопрос всплывает у Субина как раз у того самого автомата рядом с мини-маркетом. Уже три года, как он снимает квартиру неподалёку, но ни разу не видел здесь горячий кофе, так отличающийся от безвкусного магазинного — само собой, что он стал каждый день наведываться за ним к этому автомату.        — И что тебе ещё нужно? — спрашивает у него Субин, когда тот зависает прямо в процессе приготовления кофе. — Работать будешь, нет?        — По-моему, это знак, — раздаётся рядом знакомый голос.        Обернувшись, Субин сталкивается взглядом с Бомгю, на чьих губах играет ироничная улыбка.        — По-моему, он просто издевается, — говорит Субин, отводя глаза в лёгком смущении.        Сегодня Бомгю выглядит ещё красивее — в рубашке по фигуре вместо оверсайзного худи и без карандаша в распущенных длинных волосах, рассыпавшихся по шее до самых плеч. Неизменно лишь одно: на руках всё ещё красуются пятна краски.        — А я говорил, что не надо это пить, — качает головой Бомгю.        — Мне нужен кофе. Вижу цель — не вижу препятствий, — ворчит Субин, расстроенно ссутулив плечи. — И вообще, помнится мне, ты говорил, что сам делаешь даже вкуснее…        — А ты сомневаешься? — спрашивает Бомгю с улыбкой, приподнимая бровь в ответ на хитрый прищур Субина. — Хорошо, мне не трудно тебя переубедить. Три минуты прогулочным шагом до моей мастерской. Зайдёшь? Или продолжишь гипнотизировать это чудо техники?        Косо глянув на капризный автомат, Субин соглашается без раздумий — что для него всё ещё совсем не свойственно.        И это определённо снова влияние Бомгю.        Мастерская же его оказывается буквально чердаком одного из зданий: распластавшись над остальными полноценными квартирами тесноватым пространством с низким скошенным потолком, парой глаз-окон она выглядывает на самую крышу, крыльями расходящуюся по бокам.        Однако первым в глаза бросается совсем иное — сама мастерская. Погружённая в лёгкий полумрак благодаря выходящим не на солнечную сторону окнам, она словно так и дышит красками, упаковки и пятна от которых вполне себе комфортно разместились по каждому свободному сантиметру; уступают немного места они лишь стопкам кружек, взамен залезая им на ручки и стенки снаружи. Пол частично устлан пухом графитно-деревянной стружки от карандашей, а воздух, несмотря на почти постоянно открытые окна, пропитан странным, но отнюдь не отталкивающим ансамблем ароматов свежей бумаги, лака для покрытия и краски с разномастными нотами акрила, масла и акварели, витающими среди мольбертов, холстов, готовых картин, рядов банок и тюбиков, стопок палитр и крошечных свалок кистей и карандашей.        И если бы не одинокая, заваленная листами с набросками кровать и такой же одинокий и неприкаянный стул, служащий одновременно шкафом и вешалкой для одежды, ни у кого бы язык не повернулся сказать, что здесь может быть чей-то дом.        Кроме, возможно, Субина.        Во всяком случае, его ничуть не отпугивает этот безумно хаотичный творческий беспорядок. И хотя любой другой здравомыслящий человек на его месте давно бы развернулся и убежал или, на крайний случай, встал бы в максимально безопасный угол и не двигался с целью не завалить себя бесконечной рисовальческой утварью и не извазюкаться в краске, сам Субин с разрешения Бомгю тут же располагается с удобством на небольшом старом кресле с цветастой обивкой, которое для него заботливо расчищают от мини-склада новенькой акварельной бумаги.        — А у тебя уютно, — тихо подмечает Субин, довольно расплываясь в кресле, пока Бомгю недоумённо изгибает бровь.        — Странные у тебя представления об уюте, конечно, — усмехается он, глядя в упор с лёгким сомнением. — Ладно мы, художники, те ещё извращенцы, нам можно…        — И всё-таки, — настойчиво добавляет Субин, после короткой паузы меняя тему: — Помнится, кто-то предлагал мне просто несравненный кофе.        — С молоком или без?        — Ты и меня извращенцем считаешь, да? Чистый чёрный, конечно, — фыркает Субин, заставляя Бомгю тихо усмехнуться, прежде чем тот скрывается в соседней крошечной комнатке, оборудованной под кухню.        Не удержавшись, Субин следует за ним, на ходу рассматривая висящие на стенах целые картины и мелкие, но обворожительные рисунки, набросанные на листах из скетчбука. Повсюду уже разносится аромат свежего кофе, вырывающийся суетливой пташкой из жужжащей кофемолки, и Субин одновременно с Бомгю шумно его вдыхает.        Оба, не говоря ни слова, довольно улыбаются.        Засыпав кофе в турку, добавив воды и оставив его вариться, Бомгю колдует над двумя чашками с какими-то ароматными специями и порошками. Субин едва успевает улавливать его движения, напоминающие некоего сказочного волшебника-травника, смешивающего в своей тайной лавке ингредиенты для зелья, и, завороженный, даже не замечает, как по чашкам уже разливается горячий кофе.        — Надеюсь, не приворотное зелье наварил?        — Чёрт, как ты догадался?        Бомгю наигранно страдальчески вздыхает и сводит брови. Субин рассеянно смеётся, не понимая, почему находит такую глупость довольно забавной.        — Пахнет восхитительно, — не удерживается он от комментария, когда подносит протянутую Бомгю чашку к губам и вдыхает аромат специй с нотками какао.        — На вкус ещё лучше, — отвечает тот, после чего чокается с его чашкой своей и добавляет: — За Его Величество Кофеин.        Субин лишь едва заметно улыбается и кивает в ответ, но с первым же сделанным глотком оживляется и протяжно мычит от удовольствия.        — Беру назад все свои слова о кофе, что когда-либо произносил, — говорит он и почти стонет, отчего Бомгю едва не давится своим кофе.        — Забавный ты, конечно, — посмеивается он, улыбаясь с реакции Субина. — Но я тебе сразу сказал, что мой кофе куда лучше, чем из любого автомата.        — Да я и в кофейне такого вкусного не пил, — бормочет Субин себе в кружку, плетясь следом за Бомгю в комнату, где тот разваливается прямо поверх своих неудачных черновиков на полу. — Эй, ты чего на пол?        — А, где место есть — там и сижу, — отмахивается Бомгю, заправляя за уши разлохматившиеся пряди и кивая Субину на кресло, куда он опускается уже с лёгкой неловкостью. — Ты просто за работой меня не видел. Тогда бы точно все вопросы отпали.        — Никогда не видел художников за работой, — признаётся Субин, продолжая периодически шумно, с наслаждением отхлёбывать кофе. — А что ты туда добавил?        — Смесь перцев, корицу, немного ванилина, буквально пару крупинок порошка имбиря и щепотку стружки из горького шоколада, — отвечает Бомгю, загибая пальцы и в конце потряхивая сжатым кулачком. — Ну, и первоклассный кофе оптимального бленда, разумеется.        Затем, сделав пару крупных глотков, он отставляет кружку в сторону и притягивает к себе подставку с небольшим холстом, где красуется какой-то хаотичный чёрно-белый набросок с умирающими цветами, который Бомгю сверху до низу несколько раз смеряет внимательным изучающим взглядом.        — Мне нужно поработать, — бросает он Субину с мимолётным извиняющимся взглядом, — но можешь остаться, если хочешь всё-таки посмотреть на работающего художника. Правда, интересного в этом мало, — смеётся Бомгю, собирая длинные волосы на затылке и снова закрепляя их первым, что попадается под руку.        На сей раз это оказывается маленькая пушистая кисть.        Субин не отвечает — лишь робко кивает, что с улыбкой замечает Бомгю боковым зрением. Он сосредотачивается на картине перед собой и, безошибочно выудив из кучки неподалёку уголь, принимается совершенстовать своё произведение. Цветы на холсте под его руками обретают всё более чёткую форму, становятся всё реалистичнее и живее, как бы парадоксально это ни звучало: умирают они на его картине, словно самые настоящие. Субин от такой схожести невольно вздрагивает, слишком сильно прочувствовав их и найдя отголосок в самом себе, но всё ещё смотрит на холст и рисующего по нему Бомгю так зачарованно, словно перед ним включили какой-то оскароносный фильм.        — Ты рисуешь на заказ или вроде того? — предполагает Субин, когда в чашке заканчивается кофе и язык развязывается сам, не занятый более распознаванием ноток специй и вкусовых оттенков зерна в концентрированном растворе кофеина.        — Вроде того, — с полуулыбкой отзывается Бомгю, ни на йоту не отвлекаясь от своих цветов, словно он — их призрачная надежда на спасение. — Но вообще, я работник широкого профиля. Дизайн, картины на заказ, иллюстрации, рисование с натуры… Частенько, бывает, и просто из моего творчества что-то покупают, когда видят в интернете, — неторопливо рассказывает он тихим, вкрадчивым голосом, словно делится не будничными деталями своей работы, а чем-то глубоко сокровенным.        Субина от этого на фоне услышанного ранее задорного тона и весёлых словечек прошибает немой оголённой растерянностью и лёгким, но совершенно необъяснимым трепетом — как же нужно любить свою работу, буквально дыша ею, чтобы рассказом о ней вызывать мурашки? И каким же нужно быть волшебником, чтобы так зачаровать нелюдимого Субина и пробраться так близко к его чахлой душе?        — Наверное… — запинается он, тяжело сглатывая и отводя взгляд. — Наверное, приходится прикладывать так много усилий, чтобы вышло нечто настолько прекрасное, как твои картины, из такой вот несуразной реальности.        — И вовсе нет, — протестующе ворчит Бомгю, растирая крошку угля меж пальцев, а затем поднимает голову и проникновенно заглядывает в глаза Субину. — Я во всём вокруг вижу прекрасное. Весь этот мир для меня — самое настоящее искусство.        Субин робко и с болезненным вздохом опускает голову. Спрашивать о подобном он больше не решается.        Вместо этого он спрашивает разрешения закурить, на что получает не только положительный ответ и огниво в виде серебристой гравированной зажигалки, проворно вынутой из кармана брюк, но и неожиданное энергичное предложение покурить вместе.        — Имей в виду, я не всем предлагаю, — то ли шутя, то ли вполне серьёзно говорит Бомгю, выводя Субина на крышу через окно.        Едва выйдя и не успев даже осмотреться, он чуть нервно, но всё же блаженно закуривает, однако тут же буквально замирает на пару мгновений, когда Бомгю, оказавшись вдруг почти вплотную, наклоняется к нему и останавливается всего в какой-то паре сантиметров от его лица, чтобы прикурить от того же огонька и не чиркать лишний раз зажигалкой.        И если для Бомгю, судя по его абсолютно спокойному лицу, это дело совершенно обычное, то для Субина, всю осознанную жизнь спорящего с собственной ориентацией, произошедшее секунду назад ощущается самым настоящим электрическим разрядом. В конце концов, когда с тобой почти соприкасается лицом крайне симпатичный парень — а то, что Бомгю чертовски красив, отрицать попросту невозможно — трудно не словить известного рода панику и среагировать как-то иначе.        — Всё хорошо? — интересуется Бомгю, затягиваясь поглубже.        Субин в очередной раз бессильно и безмолвно кивает, втягивая носом тонкие нотки парфюма с волос Бомгю, коснувшихся мимолётно его лица и оставивших на мгновение на чужой коже свой запах. А затем, оторвав наконец взгляд от него, замечает открывшийся перед ним вид и едва не роняет сигарету из дрогнувших пальцев.        — Завораживает, а? — с улыбкой спрашивает Бомгю, глядя на светящееся в свете заката полотно неба и других крыш, пока украдкой рассматривает озарённое уходящим солнцем восхищённое лицо Субина и его по-щенячьи большие, блестящие глаза.        — Очень, — отвечает тот, выдыхая беглым седым облаком сигаретный дым, переводит взгляд на улыбающегося не только губами, но и глазами Бомгю, в чьих окончательно разлохматившихся волосах резвятся последние солнечные лучи и ласковый вечерний ветер, и повторяет чуть тише: — очень.       

***

       Волей судьбы они невольно пересекаются снова и снова.        Сначала они встречаются поздно вечером в борьбе за соджу в последние минуты работы магазина, где Субин выручает стоящего в конце очереди и никак не успевающего до закрытия Бомгю.        Позже они вновь находят друг друга на крыше с хламом, где впервые встретились, и ловят колюще-щекотливое дежавю, во второй раз на пару убегая от хозяина и рискуя получить шваброй по сверкающим пяткам. Субин опять порывается взять кофеподобную жижу в автомате; Бомгю опять ворчливо осуждает его и тащит к себе, чтобы вновь сварить ароматный кофе со специями на двоих, дарящий обоим своё тепло — и сложно сказать наверняка, что согревает сильнее: он или витающий между ними уют, наполняющий всю мастерскую.        — Татуировки? — спрашивает Субин, с неподдельным интересом наблюдая, как Бомгю рисует портрет какого-то парня с чернилами под кожей.        — Именно, — улыбается тот, не отвлекаясь от сосредоточенного смешивания акриловых красок на импровизированной палитре в виде одноразовой пластиковой тарелки. — Ещё один вид искусства, приводящий меня в неописуемый восторг.        — И меня, — разделяет его восхищение Субин. — Даже думал когда-нибудь тоже набить себе что-то… Что-то значимое.        — Вкладывать смысл… Как напоминание о чём-то важном? — делится мыслями Бомгю, одаривая его искрящимся взглядом.        Субин согласно кивает и одним глотком допивает кофе.        — А что бы… Что бы ты нарисовал мне? — вскользь спрашивает он, опасаясь слишком отвлечь Бомгю от работы.        Однако тот неожиданно сам прерывается прямо посреди подбора оттенка и подходит к Субину. Задумчиво осмотрев его с головы до ног, он берёт его ладони — лишь они открыты — в свои, заставляя вздрогнуть, и рисует на них крошечные звёздочки чёрным акрилом, проворно орудуя невесть откуда взявшейся ювелирно тонкой кисточкой под короткие несдержанные смешки от щекотки.        — Красиво, — шепчет Субин с глуповато-счастливой улыбкой, и ровно такую же неосознанно копирует Бомгю, кокетливо заправляя прядь волос за ухо.        — Кусочек сияющего звёздного неба, — тихо говорит он, проводя кончиками пальцев меж свежевыведенных звёзд, чем снова щекочет чувствительную кожу, — того же, что и в твоих глазах.        Его пальцы мягко соскальзывают с дрожащих ладоней под короткий, но до мурашек искренний зрительный контакт. И пока Бомгю неторопливо возвращается к своей работе, Субин безмолвно задыхается от нахлынувшего смущения и заливается краской, не переставая наблюдать за работой бесстыдно завладевшего всем его вниманием художника.             

***

       Когда же посреди ещё одного дня, несущего на своих солнечных крыльях подступающую весну, Бомгю материализуется перед ранее уже увиденным домом Субина и, не помня квартиру, просто и незатейливо кричит его имя под окнами средь бела дня, тот уже совершенно не удивляется, хотя и пялится слегка ошарашенно на внезапного гостя с высоты третьего этажа, не замечая, как по лицу расплывается лёгкая улыбка, а в груди — густая, всепоглощающая теплота.        Бомгю заходит за Субином, почти по-свойски заскакивая к нему домой — подождать, пока соберётся — и с недоумением замечает, что в квартире нет ни одного, даже самого крошечного зеркала. Сам же Субин в ванной с содроганием закутывается в длинный безразмерный худи, несмотря на разгулявшуюся и по-настоящему весеннюю тёплую погоду. Которой, в свою очередь, на всю катушку радуется Бомгю в малость поношенной, но удобной и эффектной рваной футболке в лёгком фриковатом стиле.        — Ты чего так завернулся? Косплей шаурмы? — беззлобно подкалывает он Субина, но тот как-то грустно улыбается в ответ.        — Да нет, просто боюсь замёрзнуть. Погода ещё капризничает, а болеть совсем не хочется.        Понимающе закивав, Бомгю торопит его на улицу, где тут же радостно пускается вперёд по дороге, жадно вдыхая прогретый солнцем воздух. Субин снова едва поспевает за ним и с непривычки жмурится от яркого света, но не может не заразиться его самой настоящей серотониновой лихорадкой.        — Не хочешь побыть натурщиком? — неожиданно спрашивает Бомгю, отвлекаясь от сосредоточенного всасывания через трубочку американо со льдом, купленного ими пару минут назад в кофейне по пути.        — Прости? — чуть не подавившись своим кофе, блеет Субин едва слышно с оторопевшим взглядом, остановившись посреди дороги.        — Ну… У меня тут давно горит один потрясающий проект, а найти кого-то ещё столь подходящего под идею я вряд ли смогу, — вздыхает Бомгю, ссутулившись перед Субином и глядя снизу вверх, как маленький преданный пёс. — Но я ни в коем случае не заставляю и не давлю, ты спокойно можешь отказаться без каких-либо объяснений и мы просто забудем об этой теме, — вкрадчиво и осторожно говорит он, заглядывая, по ощущениям, в самую душу; туда, где сам Субин до сих пор никак не разглядит ничего, кроме бездонной тьмы. — Если не торопишься отказаться наотрез, то подумай, ладно? Я не требую срочного ответа.        Субин на несколько долгих мгновений поджимает губы и задумчиво хмурит брови, делая пару отрезвляющих глотков американо.        — Не думаю, что могу быть так уж полезен… На мне даже кожи открытой не увидишь, а рисовать завёрнутое в бесформенные мешки пятно уж точно вряд ли кому понадобится.        В ответ на это Бомгю оценивающе окидывает его взглядом, прищуриваясь.        — Высокий, стройный, статный, идеальных пропорций, черты лица… Безумно рисовательные, чёрт побери, — выдыхает он, качая головой. — Я бы десятки картин с тобой написал на одном дыхании.        Субина от его слов буквально трясти начинает. С трудом держа себя в руках, он пьёт так вовремя отвлекающий американо, словно цепляется за спасательный круг, и бормочет:        — Профессиональный льстец.        — Нисколько! — энергично возражает Бомгю. — К тому же, моя просьба как раз-таки совсем не противоречит твоему обычному внешнему виду. Мне нужен эдакий эстетичный образ, под который ты идеально подходишь, и даже есть кое-что из вещей для полноты картины. Серьёзно, с тобой эта идея выйдет совершеннее некуда!        Субин теряется в его словах и только часто моргает с глуповатым видом. Всё только что услышанное бурным водоворотом кружит в сознании, оседая на редких островках доверия, и он с большим трудом, но всё же принимает слова Бомгю.        — Я не уверен… Но попробую, — тихо соглашается Субин, получая в ответ улыбку ярче весеннего солнца. — Но только пообещай, что не будешь злиться, если что-то пойдёт не так.        — На тебя невозможно злиться, — качает головой Бомгю и тепло улыбается. — Но на всякий случай обещаю.        Сцеплённые затем по-детски мизинчики отчего-то внушают Субину спокойствие.       

***

       — Говорю сразу: я никогда ничем подобным не занимался и полный профан в этом деле, — предупреждающе бормочет Субин, унимая беснующееся где-то в самом уголке сердца угрюмое сомнение в том, на что он согласился.        — Ничего страшного, — успокаивающе улыбается ему Бомгю, переоборудовав свой привычный творческий беспорядок под нужный рабочий и обустроив местечко Субину на его уже привычном кресле. — Всё, что тебе нужно — надеть это прямо поверх своей одежды, смотреть на меня и постараться поменьше шевелиться.        С этими словами он протягивает ему полупрозрачную накидку холодного светло-бирюзового оттенка. Субин небрежно набрасывает её на себя, на секунду сбитый с толку исходящим от неё нежным смешанным ароматом порошка, невесомых цветочных духов, которые он уже слышал раньше, и краски, но Бомгю, к его удивлению, не удерживается от восхищённого вздоха.        — Тебе безумно идёт, — шепчет он, тепло улыбаясь, и усаживает его в кресло, бережными прикосновениями корректируя позу до той, в которой Субин оказывается полубоком к Бомгю, расслабленно оперевшись одной рукой на спинку кресла и обнимая подогнутую ногу другой. — Так удобно?        Субин смущённо кивает. Сомнение беснуется уже меньше, но полностью успокаиваться никак не хочет.        — Говори, если что-то не так, ладно? — просит его Бомгю, пока в очередной раз собирает и закрепляет волосы на затылке какой-то кистью, и он снова кивает. — Не бойся и не переживай, мы в любой момент можем всё прекратить. В конце концов, это ты делаешь мне большое одолжение и помогаешь, так что тебе и решать, — снова ободряюще улыбается он, говоря тихим, но бесконечно заботливым голосом.        И Субину, несмотря на неуправляемое беспокойство, впервые действительно хочется кому-то так сильно доверять, чтобы добровольно обнажить самую уязвимую часть себя — свою внешность.        — Всё хорошо, — едва слышно, но со всей возможной уверенностью говорит он, старательно держа себя в руках, пока Бомгю, одарив его ещё одной лучезарной улыбкой, прыгает за свой мольберт и принимается размашисто делать первые штрихи-наброски.        Субина от него снова не на шутку потряхивает. Внимательный, изучающий до малейших деталей взгляд то и дело проскальзывает из-под падающей на глаза чёлки и пускает по телу мурашки волну за волной, а сосредоточенные движения тонких пальцев под шорох карандашного грифеля по холсту в томной тишине завораживают, как никогда прежде. Ведь одно дело — наблюдать за работой со стороны, а совсем другое — участвовать в ней и самому быть частью творящегося в талантливых руках искусства.        — Всё в порядке? — осторожно интересуется Бомгю в промежутках между бесчисленными рождающимися линиями, заполняемыми быстрыми отрывистыми глотками крепкого кофе, и смотрит на буквально растворившегося в процессе Субина с лёгким беспокойством и бескрайней, щемящей сердце нежностью. — Удобно? Ничего не беспокоит?        — Да, порядок, — выдыхает тот, выныривая из прострации и пересекаясь с Бомгю взглядом — тёплым, переполненным трепета и волнения; и оба даже не замечают тех нескольких минут, которые пролетают одним мгновением за этим безмолвным диалогом глаз, горящих такими разными, но такими живыми и искренними эмоциями.        Бомгю, не отрывая взгляда, медленно подходит к Субину, опускается рядом на колени и, чуть хмуря брови, аккуратно поправляет тёмные пряди его волос, чуть разлохмачивая их и приводя в лёгкий обворожительный беспорядок — и тут же весь сияет, довольный полученным эффектом.        — Бесподобная красота, — восхищается он с улыбкой. — Искусство в самом чистом виде.        — Бесподобный сердцеед, — вторит ему Субин с наигранно холодным взглядом и лёгким прищуром, но Бомгю лишь звонко смеётся в ответ.        — Даже в мыслях не было ничего подобного, — шёпотом раздаётся сквозь тихие смешки. — Но тебе бы такое описание очень даже подошло — жаль, что ты со стороны себя не видишь.        — Очень хорошо, что не вижу, — едва слышно вздыхает Субин, пока Бомгю возвращается на своё место и в очередной раз отпивает кофе.        Он всё слышит, но не подаёт виду — лишь досадно качает головой и снова сосредотачивает внимание на работе, продолжая доводить Субина до исступления своим внимательным, до костей пробирающим рабочим взглядом.        Линия скользит за линией, карандашный шорох сменяется мягкими, бесшумными мазками кисти, оживляющей прозрачный набросок холодными, но безумно нежными красками, которые так сами и стекаются на палитре в нужные оттенки, подбираемые Бомгю обычно с таким трудом — но только не сейчас. Только не с Субином, которого он чувствует особенно тонко и глубоко в этой картине, идея которой долго и безнадёжно тлела в его сердце, но ровно до его появления: так, словно была рождена исключительно для того, чтобы воплотиться в этом надломленном, не осознающем своей красоты человеке, боль которого Бомгю чувствует на душевном уровне всем своим эмпатичным существом, как свою собственную.        И именно вокруг неё он рисует слой за слоем и цвет за цветом самые болезненные эмоции и чувства, но объединяет их одной-единственной, задающей весь настрой деталью: надеждой.        Она сквозит в проблесках тепла среди преобладающих холодных оттенков, в пятнах солнечного света, пробивающихся со стороны окна, притаившегося внутри картины, но не изображённого на холсте, а главное — в тёплых, сияющих глазах, только на первый взгляд кажущихся холодными и безжизненными.        Ни грамма фальши, ни капли лжи: исключительно то, что чувствует и видит Бомгю в Субине, пусть тот и сам ещё этого не разглядел.        — Ты бы только видел, — шепчет Бомгю в искреннем, запредельно учащающем пульс восхищении, когда последние лучи закатного солнца развеивают тень меланхолии на лице Субина, заставляя прячущие в себе космос глаза гореть ещё ярче и теплее. — Ты бы только себя видел…        Он едва не задыхается от восторга и того обилия эмоций, что выплёскиваются из него резвым, непослушным потоком, пока Субин буквально задыхается от стучащего в самом горле сердца, загнанного до изнеможения незаконно сильной и искренней реакцией Бомгю на него — разбитого на мириады осколков и не заслуживающего быть частью этого мира, слишком красивого для такого, как он; такого неправильного, такого бракованного.        — Хочешь взглянуть? — присев на подлокотник кресла и неосознанно кладя свою руку на чужую ладонь, шепчет наконец Бомгю, уставший, но сияющий от счастья и успешно проделанной работы.        Субин вздрагивает, уставившись на него со смесью испуга, волнения, предвкушения и той самой призрачной надежды во взгляде. Он поджимает губы и борется с чем-то внутри себя, но в конце концов кивает, чем заставляет Бомгю засиять ещё больше. Лежащая на ладони Субина рука мягко её сжимает и тянет за собой. С улыбкой и разрывающим грудь трепетом Бомгю подводит его к картине, одновременно и желая, и опасаясь его реакции, и тот на несколько томительно долгих мгновений попросту замирает настоящим изваянием, не говоря ни слова и даже не моргая, пока наконец не издаёт шумный, обезоруживающий вздох — такой, словно в измождённое, растерзанное болезнью тело вновь вдохнули жизнь.        — Бомгю… — растерянно бормочет Субин, пока глаза невыносимо жжёт от навернувшихся слёз. — Это… Это я? Правда я?        — Ты, — шепчет Бомгю с улыбкой, продолжая держать его за руку и чуть крепче её сжимая. — И спасительный свет надежды, несмотря на пронизывающую и тебя, и картину боль и меланхолию. Ты светишься, но не снаружи. Изнутри, — ещё тише добавляет он, невесомо кладя свободную ладонь Субину на грудь, в которой даже без стетоскопа слышен громкий, частый и неровный пульс.        — Это… Это так… Красиво, — выпаливает он наконец те слова, которых ни разу в жизни не говорил про самого себя или что-то с собой связанное, но которые сами срываются с едва ворочущегося языка. — Просто… Просто потрясающе, — роняет Субин совсем тихо и надломленно, со стекающей по зардевшейся щеке слезой, и потерянно, но искренне улыбается, вновь с треском ломая рамки внутри самого себя.        Бомгю, глядя на него, сам вот-вот готов разреветься — и торопливо, украдкой стирает непослушно выбежавшую из-под ресниц слезинку.       

***

       Свет в ванной напряжённо мигает, словно побаиваясь душевных порывов Субина. Уже час он сидит в крошечной ванне, вокруг которой разбросана надорванная в нескольких местах одежда, и обнимает изуродованными руками прижатые к груди разбитые колени.        — Ничтожество… — повторяет он периодически в немой тишине, словно мантру, и ещё больше раздирает свежие ранки на чашечках, полученные в ошеломляющем забеге по лестнице, после которого, кажется, Субин до сих пор никак не отдышится.        Руки от кистей и до плеч сплошь покрыты шрамами. И все их, самые разные, от самых первых до самых свежих, он помнит в мельчайших деталях — против собственной воли.        Субин действительно хотел бы забыть. И смело, упорно, отчаянно пытается — настолько, насколько хватает сил.              Пытается, чтобы в итоге вновь отчего-то обидно сорваться обратно, оставить на первом попавшемся месте на коже новый порез или царапину и болью написать на теле очередную тревожную заповедь.        Его подняли почти к самому небу. Ему хотелось верить; он верил, действительно верил. И своими собственными глазами смог увидеть то, чего не мог разглядеть в себе долгие годы.        Но тогда и только тогда, когда прячущуюся под длинной тканью руку, не зная, что она скрывает, крепко держала тёплая ладонь Бомгю. Единственного, кто сумел заставить его усомниться во всём: сначала — в том, что Субин с его ничтожностью годится для целой картины, а затем — и в этой самой ничтожности, впервые заставив его вымолвить слово «красиво» по отношению к чему-либо, связанному с ним самим.        Однако стоило ему вновь остаться одному, как вытесненные, разъярённые призраки самоненависти набросились на него с удвоенной силой, не оставляя шанса на спасение и в этот раз.        Очередной порез рассекает кожу аккурат по запястью.        Вновь зажимая рану привычным движением, Субин с выученным беззвучием заходится в горьком, как никогда отчаянном и болезненном плаче.       

***

       — Чай, кофе, потанцуем? — с улыбкой спрашивает Бомгю у вновь появившегося на его пороге Субина, встречи с которым уже не удивляют — напротив, становятся чем-то привычным.        — Кофе бы, наверное, было неплохо? — рассеянно отвечает тот, проходя в мастерскую прямо в куртке.        — У меня не так, чтобы сильно прохладно, — как бы невзначай бросает Бомгю, отправляясь варить кофе. — Можешь и раздеться, точно не замёрзнешь.        Субин не отвечает — лишь провожает его взглядом на кухню и буквально в комочек весь сжимается, словно действительно смертельно замёрз.        — Всё хорошо? — спрашивает Бомгю, ставя перед ним большую кружку ароматного горячего кофе; Субин и не заметил, как он вернулся.        — Да, порядок, — устало вздыхает он, грея похолодевшие, несмотря на весеннее тепло, пальцы о стенки кружки. — Просто расклеился.        — Покурим? — предлагает Бомгю, протягивая шустро вынутую из кармана свободной рубашки пачку сигарет.        Субин соглашается, о чём снова жалеет: дурацкая привычка Бомгю закуривать вместе с кем-то от одной вспышки зажигалки никуда не девается. На сей раз они не выходят на крышу, а располагаются у распахнутого настежь чердачного окна; и стоит только им усесться рядом на широком подоконнике, как Бомгю опять наклоняется к нему, держащему зажигалку дрожащими пальцами. Длинные медные пряди падают на лицо, грозясь загореться вместе с сигаретой, и Субин, нервничая ещё больше обычного, едва успевает поймать их в считанных миллиметрах от крошечных, но опасно всепоглощающих языков пламени.        Пальцы дрожат ещё сильнее, когда он на автомате заправляет волосы Бомгю за ухо.        — Спасибо, — облегчённо выдыхает он, но тут же хмурится, ловя взглядом взметнувшиеся несколько секунд назад из-под рукавов куртки кисти рук, на которых виднеется болезненная, израненная кожа. — Погоди-ка.        Субин не успевает среагировать: Бомгю проворно перехватывает его ладони своими пальцами с бесконечным неиссякаемым теплом, оттеняемым холодным металлом колец. Он обнимает их, всматривается в каждый сантиметр, изучает ошарашенным взглядом каждую царапинку и ранку, до безумия осторожно и медленно задирает рукава и всё сильнее распахивает глаза — тем сильнее, чем больше видит на этих испещрённых шрамами многострадальных руках совсем ещё свежих, незаживших порезов, тянущихся по запястьям.        — Боль тоже хочет, чтобы её чувствовали, — тихо цитирует расхожее выражение Бомгю, бережно опуская рукава чужой куртки обратно.        Он глубоко затягивается сигаретой синхронно с Субином; тот глядит на него влажными, молящими о помощи глазами, но ни слова сказать не может, пропадая в борьбе с самим собой. Глаза жжёт не то от подступающих слёз, не то от едкого табачного дыма, а губы саднит от нервных покусываний, но изнутри что-то неудержимо рвётся наружу, тянется на тонкой, но крепкой ниточке доверия к Бомгю — не кричащему, не осуждающему и не лезущему в израненную душу без спроса.        Устав бороться в одиночку, Субин открывает её перед ним сам.        Он докуривает сигарету, шумно выдыхает и, морщась от боли, стягивает с себя оверсайзную куртку, оставаясь в одной футболке с короткими рукавами.        — Их около полусотни, — надломленным голосом поясняет он, впервые обнажив перед кем-то свои бесчисленные шрамы. — И я в деталях помню каждый из них, пусть и отдал бы всё на свете, чтобы наконец забыть.        Бомгю молчит. Затушив недокуренную сигарету, он близко-близко наклоняется к его рукам, чтобы всмотреться в каждый шрам и в каждую царапину, и бережно, с опаской ведёт по ним кончиками пальцев, боясь причинить ещё больше боли.        — Сколько же ты натерпелся, — хрипло, надрывно шепчет он, опаляя тёплым дыханием израненную кожу и заставляя Субина задрожать всем телом.        Бомгю действительно не осуждает и не причитает — только не он, нет. Он не устраивает драму, он не говорит избитых вещей и не заваливает его банальной жалостью.        Вместо этого он безмолвно разделяет боль вместе с ним, прильнув бок о бок и кожа к коже, и вместо дрожи у Субина по всему телу разливается мягкое, непривычное тепло.        — Я не знаю, откуда это пошло. Возможно, от бесконечного осуждения с самого детства со стороны семьи и общества, — делится он, разомлев и почти окончательно оттаяв. — Но я быстро привык не обращать внимания, так что, может, я сам во всём виноват и сам себя довёл до такого… Состояния, — вздыхает Субин. — Жалкий, не оправдавший ожиданий и не способный принять самого себя… Неправильный, бракованный.        — Даже если и так — это всё ещё не делает тебя хуже, — отвечает Бомгю. — Ни хуже, ни уродливее, ни ещё что-то. Ты уникальный человек со своей уникальной, ни на что не похожей внутренней вселенной и красотой, — вновь искренне восхищается он, и Субин уже не знает, куда себя девать от смущения. — Красотой во всём. Во всём, Субин. И поверь, даже самых бракованных кто-то любит — сильнее, чем любых самых правильных и самых идеальных.        — Почему тогда говорят, что без любви к себе не бывает настоящей любви и от кого-то другого? — горько тянет Субин, поёжившись от дуновения прохладного ветра. — За такое действительно невозможно полюбить.        — Чушь собачья, — отмахивается Бомгю с таким шумным напускным фырканьем, что Субина пробирает на смешок. — К тому же, я считаю, что любят не за что-то, а скорее вопреки. Вопреки возрасту и национальности, вопреки недостаткам и трудностям, вопреки времени и расстоянию… Любовь не ищет причину — она преодолевает барьеры, которые ей мешают.        Субин не находит, что на это ответить. Он задумчиво пялится на поверхность крыши под окном, пока воспалённое сознание переваривает услышанное, и снова ёжится от разгулявшегося ветра. Бомгю тихо зовёт его в тёплую комнату и подаёт руку, а затем, сжав протянутую в ответ холодную ладонь, тащит за собой — прочь с продуваемого подоконника.        — Знаешь… — вздыхает он с улыбкой. — А ведь ты мне кое-что напоминаешь.        Субин вопросительно смотрит в ответ, но Бомгю лишь с загадочным видом выхватывает из подставки на заставленном столе нужную кисть, а из кучи уже знакомого акрила — два маленьких тюбика, быстро смешивая краски из них с белой и доводя до оттенков настоящей весны: очаровательного розового и нежнейшего зелёного.        Склонившись над руками Субина, он замирает с кистью меж тонких пальцев и бросает кроткий взгляд снизу вверх, словно спрашивая разрешения. Робкая улыбка в ответ; следом — такая же, сияющая вместе с первыми мазками кисти по неровностям шрамов, ловко лавирующей меж свежих ранок.        Бомгю дышит и моргает реже обычного, касается бережно и нежно и старательно выводит быстросохнущим акрилом тонкие стебельки, листья и лепестки — они опутывают руки, словно живые, мягко обрастают вокруг ранок и расцветают вдоль шрамов.        Субин смотрит на Бомгю, под чьей кистью на его коже распускаются цветы, на движения аристократичных пальцев с тонкими серебряными кольцами, на приоткрытые, влажные губы, распухшие от того, как он прикусывает их в своей сосредоточенности — смотрит и впервые не может отвести взгляд, кажется, намертво прикованный к тому, на кого сердце реагирует совершенно нездоровым ритмом.        И у обоих, улыбаясь солнечной весне за окном и вспорхнувшим из глубин души бабочкам, самые нежные цветы распускаются на трепещущем, то и дело замирающем сердце.        — Даже земля, греющая собой саму жизнь, не лишена печальных шрамов, — говорит Бомгю тихо, вкрадчиво, самым тёплым и любящим голосом, который когда-либо слышал в свой адрес Субин. — Но даже на них, на таких грубых и безжизненных асфальтовых полотнах-шрамах порой вырастают и распускаются небывалой красоты упорные цветы, разбивая все предрассудки и наплевав на правила и законы природы.        Он поднимает голову и заглядывает Субину в глаза; на секунду кажется, что мир попросту остановился.        — С тобой точно так же. Ты сильнее, чем думаешь, а вся твоя обыкновенная человеческая неидеальность внутри и снаружи вовсе не делает тебя бракованным, — шепчет Бомгю, невесомо касаясь губами самой свежей и глубокой раны, отчего Субина почти электрическим разрядом насквозь пробивает. — Она делает тебя особенным.        И всей этой оголённой, безудержной искренности ему совершенно нечего противопоставить — кроме самого себя, глупого и проблематичного.        Субин хочет доверять, больше всего на свете хочет и сопротивляться не может абсолютно. А потому наконец просто беззащитно пасует, даёт волю разъедающим изнутри эмоциям и падает в распростёртые объятия Бомгю с вымученными, так долго копившимися слезами.        Но, вопреки тем, что он роняет обычно, эти оказываются тёплыми слезами понимания, растроганности и такого нового для Субина чувства душевного облегчения, что от непривычки и эмоционального накала он засыпает прямо в руках Бомгю — слаще, чем младенец, и сам того не замечая.       

***

Прогоняет сон Субина тихий ночной ветер, поглаживая его приятной прохладой по бледным щекам и перебирая чуть спутанные тёмные пряди. Волосы щекочут лицо, заставляя хмуриться и фыркать, пока сонливость не улетучивается окончательно, а недоумённо распахнутые глаза не начинают потерянно озираться по сторонам. С приятным удивлением Субин обнаруживает себя спящим на очень даже мягкой и удобной кровати. Он искренне не ожидал подобного от той точки пространства, где всегда базировались лишь полчища бумажных набросков и потрёпанные скетчбуки, которые, однако, теперь оказались сложены в аккуратные стопки рядом на полу. Взгляд Субина замечает движение у открытого окна — единственного источника слабого света в кромешной тьме. Едва не шаркнув макушкой по склону низкого чердачного потолка, он суетливо принимает сидячее положение и вглядывается в Бомгю, сидящего на подоконнике. — Проснулся? — спрашивает он тихим, низким голосом, в котором отчётливо слышится улыбка, пусть Субин её и не видит. — Прости, — виновато шепчет он, поднимаясь с кровати. — Мне так… Неловко, что я у тебя тут вырубился. — Дурачок, это ж пустяк совсем, — смеётся Бомгю. — Зато хотя бы замотивировал меня прибраться на кровати, а то я иногда на полу не только работал, но и спал, бывало, когда совсем не хватало времени и сил на уборку. — А я ещё в первую встречу сказал, что ты чёртов псих, — с наигранным ужасом отвечает Субин, заставляя его ещё сильнее засмеяться. — Ладно тебе, иди лучше сюда, псих тебе ещё одно невероятное искусство покажет, — с хитрой улыбкой зовёт Бомгю, похлопывая по подоконнику рядом с собой. Субин согласно кивает; медленно, огибая по памяти неразличимые в темноте островки художественной утвари на полу, подходит к окну и забирается на подоконник с ногами, после чего наконец устремляет взор на открывшийся перед ним вид и теряет дар речи. — Ночью здесь красивее всего, — шепчет Бомгю, глядя на разношёрстные ряды других крыш, высотки вдали, чёрные паутины проводов, а главное — сияющее звёздное небо, бескрайнее и завораживающее. «Красивее всего — ты», — в мыслях вырывается у Субина, когда его взгляд падает на Бомгю, чьи глаза, отражающие звёзды, и улыбка на несколько мгновений заставляют сердце замереть, в очаровательно забранных волосах красуется очередной не то карандаш, не то кисть, а на руках от пальцев и до закатанных по локоть рукавов рубашки снова разбросаны пятна краски. — Да, невероятно… И правда искусство, — тихо отвечает Субин, поджимая губы и с трудом отводя взгляд в сторону, но слова его адресованы отнюдь не бесподобной ночной картине города. — Прогуляемся? — внезапно предлагает Бомгю, спрыгнув с подоконника на поверхность крыши, и улыбается чарующим, крадущим рассудок безумием. — Погода сказочная, мир дремлет, смотрят только звёзды, — мечтательно тянет он, кружась по крыше в одиночном вальсе. А затем хватает за руку Субина, вытаскивая его из окна следом за собой, и принимается неторопливо кружить уже с ним, пока его сознание пытается внимать происходящему. — Ты ещё и танцор, а не только художник? — подтрунивает он, пряча за шуткой крайне нешуточное смущение. — Ну, талантливый человек же во всём талантлив, — отшучивается в ответ Бомгю, с довольным видом заправляя себе за ухо выбившуюся прядь волос и кокетливо посмеиваясь. Субина на кусочки крошит от этих ярких брызг озорства, озаряющих всё вокруг подобно фейерверку, рассекающему искрами ночное небо. Вновь безудержно смеясь, Бомгю несётся к самому краю крыши, заставляя Субина напрячься каждым мускулом, и с грацией кошки и радостным возгласом прыгает на соседнюю крышу, словно на стоящую ниже ступеньку лестницы. — Бомгю! — испуганно кричит Субин, подбежав к краю вслед за ним, и облегчённо выдыхает, увидев знакомую рыжую макушку целой и невредимой. — Засранец! Безумец, псих хренов! — возмущённо-отчаянно голосит он, но всерьёз сердиться и не улыбнуться по итогу всё равно не получается. — Тебя, похоже, так и тянет на психов, — флиртует Бомгю, обворожительно подмигивая. — Разве ты сам не псих в таком случае? Вместо ответа Субин корчит рожицу с недовольным прищуром и тоже наконец спрыгивает вниз. Бомгю радостно хлопает в ладоши и не перестаёт звонко, заразительно смеяться, не боясь разбудить спящий город. Субина подхватывает его сумасбродной волной, и он уже ничему не сопротивляется: ни танцам на крыше, ни бегу по ней, ни прыжкам с одной на другую, постепенно снижаясь до здания всего в два этажа. — Знаешь, а приятно, оказывается, когда твоя крыша едет вместе с чьей-то ещё, — изрекает Субин, когда они наконец оказываются на земле, спустившись через навес над входом в магазин, ставший финальной точкой в их своеобразном рейде. — А чьей-то крыше очень приятно это слышать, — улыбается Бомгю; на сей раз тепло, нежно, так, что в чужом сердце снова невыносимо щемит. Не сговариваясь, оба синхронно направляются вдоль дороги: неспешно, рука к руке и в уютном молчании. Ладони мимолётно соприкасаются тыльными сторонами. Субин жмурится и порывается уже стыдливо одёрнуть руку — вопреки желанию, напротив, сжать её покрепче — но Бомгю обгоняет чужие мысли, незатейливо скользнув своими пальцами меж его и улыбаясь уголками губ. Субин несдержанно улыбается следом за ним, радуясь, что в полумраке редких ночных фонарей и тускло горящих вывесок не видно румянца на его щеках. — Я знаю одну круглосутку, — внезапно вспоминает Бомгю, когда им ненадолго приходится остановиться на светофоре. — С самым вкусным пивом в городе, такое продают только там. — Приглашаешь? — спрашивает Субин с улыбкой, игриво поднимая бровь. — Получается, — подмигивает Бомгю, хватая его за запястье, и бодро тащит за собой в другую сторону. Субин не сопротивляется; всё, чего ему хочется — чтобы эта спонтанная прогулка была как можно длиннее. Хотя бы чуть дольше пятнадцати минут до круглосуточного мини-маркета, где милая улыбчивая женщина заботливо достаёт для них пиво из холодильника и даже не спрашивает у Бомгю документы — он здесь, вроде как, почти свой. Не изменяя традициям этой ночи, они оккупируют очередную крышу. — За всё прекрасное, — с придыханием говорит Бомгю в качестве тоста, подняв жестянку с пивом — да так изящно, что та вполне сошла бы за бокал. Субин с улыбкой кивает и чокается с его банкой своей. Оба шумно и с наслаждением прихлёбывают пиво, восхищаются искусством, а потом резко меняют тему и придумывают новые шутливые тосты, один другого глупее, и снова без конца чокаются — то за здоровье посевов хмеля для пива, то за бездомных собак, то за хорошую погоду, пока наконец не замолкают, глядя на мерцающую звёздную россыпь. — Бомгю, — тихо зовёт Субин, переводя взгляд с неба на него и молча, упоённо глядя на чужой точёный профиль и развевающиеся по ветру взлохмаченные волосы, импровизированная заколка из которых выпала ещё на какой-то из крыш. — М? — откликается Бомгю, медленно поворачиваясь к нему. — О чём… Ты думаешь? — запинаясь, спрашивает Субин, оторопевший от того, насколько малое расстояние оказывается между ними. — О том, что ты явно замёрз, — отвечает Бомгю, проводя ладонью по его холодным рукам, а затем молча снимает надетую поверх майки рубашку и накрывает ею и себя, и Субина, словно пледом. И всё равно, что воздух ещё хранит остатки тепла дневного солнца, а ветер такой спокойный и мягкий, почти ласковый. — А ты? — О том, что никогда ещё так сильно не жалел о скоротечности времени и существовании рассветов, — едва слышно шепчет Субин, которого от такой запредельной близости из совсем недавнего озноба бросает теперь буквально в жар. — О том, что больше всего мне сейчас хочется, чтобы эта ночь не заканчивалась, и… Он не договаривает. Губы немеют на полуслове и дрожат, но лишь до тех пор, пока их не опаляет чужое дыхание, а щёк не касаются вьющиеся пряди цвета меди. Самым мягким, осторожным поцелуем на свете прикасается к его губам Бомгю, скользнув ладонью вдоль шеи и зарываясь в волосы тонкими пальцами. Ему всё ещё не нужно говорить, чтобы свести Субина с ума или дотянуться до самых потаённых уголков его сердца; Субину всё ещё не нужны слова, чтобы понимать Бомгю. И им обоим оказываются совершенно не нужны волнительные романтичные разговоры: ни для того, чтобы окончательно влюбиться друг в друга, ни для того, чтобы в этом признаться.

***

Сначала Субин перестаёт замечать, задираются ли рукава его толстовок и курток. Потом перестаёт носить на постоянке одни только безразмерные вещи, понемногу уживаясь с вещами, позволяющими различить его фигуру. Но о том, чтобы без этих самых вещей на себя хотя бы взглянуть, у него даже думать без ужаса не всегда получается. И за то, что Бомгю целиком и полностью его в этом понимает и поддерживает, Субин благодарен поистине бесконечно. И если кому-то он и способен доверить и излить свою собственноручно затравленную душу, боль и сомнения, так это ему. По крайней мере, ему отчаянно хочется в это верить. Особенно в тот вечер, когда Субин в очередной раз срывается. Катализатором становится несчастное зеркало в полный рост, которое заносят грузчики в квартиру ниже и в котором предательски отражается он сам — предательское отражение предательски уставшего тела в предательски дурацкой домашней одежде, в которой он поразительно не вовремя спускается через весь дом на первый этаж, чтобы встретить нерасторопного курьера из магазина и не отвлекать из-за этого от работы Бомгю. Не отвлечь его в итоге при таком раскладе, конечно, не получается. И когда всё, что он слышит после хлопка входной двери и щелчка замка на двери в ванной — это прорывающиеся сквозь шум воды слёзы, он даже думать ни о чём нормально не может, не то, что работать. — Пожалуйста, — кричит он, силясь перешуметь воду, — Субин… Пожалуйста, открой, — умоляет он в чёрт знает какой раз, пока дверь наконец не открывается, а на пороге не появляется заплаканный Субин с несильно, но всё же расцарапанной шеей и плечами, виднеющимися из-под рубашки Бомгю, недавно выпрошенной со смущением вместо пижамы. — Что с тобой? — уже куда тише и спокойнее спрашивает Бомгю. Субин вместо ответа лишь льнёт к нему всем своим влажным дрожащим телом, и он с протяжным вздохом прячет его в своих объятиях. На то, в каком виде он предстаёт перед Бомгю, оба обращают внимание только в комнате — уже после того, как Субин рассказывает о произошедшем в слезах, едва не захлёбываясь ими и заботливо заваренным для него травяным чаем. — Чёрт, — всхлипывает он, внезапно дёргаясь и едва не обжигаясь чаем, и торопливо заворачивается в непослушно сбивающееся в руках одеяло, пока щёки вспыхивают нездоровым румянцем от осознания того, что он сидит перед Бомгю в одной лишь тонкой рубашке — благо что длинной и не чересчур светлой. Однако это ничуть не спасает от того, что она всё ещё липнет к его мокрой коже и местами ужасно просвечивает. — Шш, всё хорошо, — успокаивает его Бомгю, беря за руку и поглаживая костяшки кончиками пальцев. — Ты у меня самый красивый. Даже в таком виде. Хотя нет… — качает он головой, скользнув взглядом по Субину и восхищённо улыбнувшись. — Особенно в таком виде. Субин потерянно смотрит на него из-под влажных, слипшихся от слёз ресниц, подсознательно всё ещё пытаясь найти подвох; тщетно, конечно же. В глазах Бомгю — лишь чистое, первозданное восхищение и безусловная, искренняя любовь. — Иди сюда, — шепчет он, обнимая Субина, готового вот-вот расплакаться снова. — И не слушай этого червяка сомнений. Ни черта он в искусстве не понимает, — шутливым тоном, но полностью всерьёз говорит Бомгю, чувствуя, как напряжённая спина под его руками постепенно начинает подниматься и опускаться в дыхании всё ровнее, всё спокойнее. Однако пульс, напротив, становится сбивчивее и чаще. — Бомгю, — тихо зовёт Субин, поднимая голову и почти касаясь его лба своим. — Поцелуй меня… Пожалуйста. Бомгю не смеет ослушаться. Если за то, чтобы достойно написать хоть одну картину, он раньше готов был преспокойно продать дьяволу всю душу и жизнь, то за то, чтобы иметь возможность целовать Субина, он готов отдать сотни и тысячи невообразимых полотен, даже если для этого понадобится и дьявол, и бессчётное количество жизней и смертей. Бомгю обнимает его заплаканное лицо ладонями и целует. Целует осторожно, неторопливо, почти поверхностно и целомудренно — но лишь до того, как Субин внезапно сам отбирает инициативу и целует глубоко, отчаянно и страстно, так, словно Бомгю вот-вот растает, как сладкий, но до обиды короткий сон. Субин плавно стекает на кровать, утягивая его за собой. Бомгю слепо опускается следом и нависает прямо над ним, не разрывая поцелуя. Субин колеблется и борется с самим собой, с собственными травмами и желаниями, и последние наконец побеждают. — Всё хорошо? — обеспокоенно спрашивает Бомгю, отрываясь от его губ и сбито дыша. Вместо ответа Субин издаёт тихий умоляющий стон и жмётся к нему всем телом, обвивая ногами, забираясь под майку дрожащими руками и робко пряча лицо в изгибе его шеи, волнительно благоухающей остатками его цветочных духов. Невольно и самого Бомгю пробивает дрожь. Сердце от осознания доверия и ответственности стучит где-то в горле, и он осторожными движениями прокладывает дорожки поцелуев от губ до плеч через шею и ключицы, проходя по свежим царапинам настоящим целебным бальзамом: вместо боли Субин чувствует только обнимающее тепло и приятное трепетное покалывание, растекающееся по всей коже и по всему телу. — Весь так и дышишь красотой, — шепчет Бомгю, скользя пальцами к вырезу рубашки и расстёгивая пуговицы на ней — медленно, словно боясь спугнуть, обжечь непоправимо своими действиями. Но Субин ни капли не сопротивляется — лишь дышит тяжело и неровно, а в глазах столько любви и доверия, что на целый океан хватит. — Драгоценный, — снова раздаётся шёпотом в тишине, нарушаемой лишь переменчивыми вздохами и всхлипами Субина, который на кусочки рассыпается в руках Бомгю и ими же кропотливо собирается обратно. Рубашка плавно спадает на постель. Влюблёнными, вновь пылающими от восхищения глазами Бомгю оглядывает скованное смущением тело под собой: стройное, изящное, но такое бледное, такое хрупкое… — Ты словно тончайший фарфор работы лучших мастеров, — тянет он дрожащим от разливающегося внутри волнения голосом. — Ты написан самыми великими художниками этого мира, знаешь? — Я написан тобой, — тихо отвечает Субин, кусая дрогнувшие в улыбке губы. — Твоими чувствами, твоими руками и твоей заботой. — Я люблю тебя, — надрывно шепчет Бомгю, благоговейно повторяя слова, словно молитву, и рассыпаясь по горящей коже рассеянными влажными поцелуями. — Люблю, люблю… Люблю, слышишь? Субин кивает, одними губами отвечая: «и я тебя». Никак не перестающими дрожать руками он притягивает к себе Бомгю, вновь целуя его с суматошно-страстной искренностью, стягивает с него майку и замирает, едва не плача от переизбытка чувств внутри и невыносимо прекрасного зрелища перед собой. — Иногда я сомневаюсь, что ты действительно настоящий, если честно, — бормочет Субин совершенно потерянно, бегая глазами по усыпанному золотыми лучами заходящего солнца телу и лицу Бомгю, пока он отвлекается на остатки собственной одежды. — Слишком красивый, слишком удивительный, слишком заботливый, слишком для меня незаслуж… Договорить ему Бомгю не даёт, порывистым, шквальным ветром нападая на несущие околесицу в виде последних слов губы с очередным обезоруживающим поцелуем. Субин покорно принимает его решительные меры. — Не смей, — тихо, но чётко и въедливо звучит в густой, плавящей рассудок тишине, а затем сменяется мягким, обволакивающим: — ты заслуживаешь всей вселенной. И лишь из уст Бомгю такие громкие слова звучат разбивающе искренними. Не переставая трепетно, любовно восхищаться Субином и точными выстрелами шептать ему комплименты вперемешку с обнажающими сердце признаниями, он оплетает его тело тонкой вуалью неизмеримой нежности, буйными потоками вырывающейся из-под ладоней с каждым касанием. Бомгю старательно отвлекает его поцелуями от дурных мыслей и неприятных ощущений, когда с молчаливого разрешения бережно проникает в него тонкими пальцами, едва дыша от боязни причинить боль или дискомфорт; Субин в его заботе и нежности благополучно теряется. — Моё сокровище, — шепчет Бомгю, поглаживая его напрягшиеся бёдра и элегантно выступающие тазовые косточки. — Моё произведение искусства. Глубокий вдох. Медленно, сладостно-тянуще он погружает головку и останавливается. Протяжный выдох. Субин расслабленно кивает. Бомгю входит на всю длину и замирает, давая привыкнуть. — Ты в порядке? — тихо спрашивает он, разглядывая эмоции, танцующие на лице изящно выгнувшегося под ним Субина. Тот лениво кивает с улыбкой и расслабленным вздохом. Бомгю улыбается в ответ, проводит ладонями вдоль тела, рассыпая мурашки по коже, невыносимо нежно целует припухшие губы и принимается двигаться, обнимая ладонями тонкую талию. Волнами струится тепло и дрожь, вспыхивают искрами поцелуи и лёгкие засосы на шее, плечах и тяжело вздымающейся груди Субина, добровольно распятого на скомканной постели руками, губами и членом Бомгю, выбивающего из него стоны — несдержанные, громкие, стеклянно звенящие в беззвучии подступающего вечера. — Ты с ума меня сведёшь, — хнычет Субин, сладко-мучительно млея и задыхаясь от жара чужой кожи, от соприкасающихся, сплетающихся воедино и тонущих друг в друге тел, от глубоких, ритмичных движений Бомгю в нём и удушающе запредельного пульса в венах. — Мы и так пара безумцев, — с хриплым смешком отвечает тот, оставляя влажный, развязный поцелуй на ключице и глядя в лихорадочно блестящие глаза Субина. — Два психа. Куда уж хуже? Он заливисто смеётся в ответ, запрокидывая голову и открывая элегантную гибкую шею, по которой тут же дразняще проходится зубами Бомгю, следом зацеловывая и тактильным контрастом доводя до исступления. Субин, и без того балансирующий на грани, не выдерживает, вцепляется в его плечи и шумно всхлипывает от переизбытка ощущений, пока не издаёт наконец надрывный, усталый стон и не кончает, жмурясь почти до боли и прогибаясь в пояснице. По ней его мягко поглаживает и щекочет кончиками пальцев Бомгю, тоже уже совсем выбившийся из сил; неустанно шепча воздушные нежности, он ещё с минуту выбивает из Субина жалобные стоны из-за сверхчувствительности, а затем и сам наконец изливается куда-то на постель. Оба измотаны, но на губах цветут устало-счастливые улыбки. Дрожащие, остывающие тела жмутся друг к другу, сохраняя остатки гаснущего пыла, а на покрытой испариной коже пляшет алое пламя закатного солнца, льющееся сквозь широкое наклонное окно. И в мягкой, обволакивающей тишине слышны лишь сбивчивые слова любви, перемежаемые редкими счастливыми смешками.

***

Спит Субин беспокойно. В сон к нему то и дело вторгаются кошмары, в которых он снова один, снова причиняет себе боль и снова боится зеркал и любви. В холодном поту он просыпается среди ночи, и обеспокоенно проснувшийся вместе с ним Бомгю крепко обнимает его, прижимая к своей груди, выдающей тревогу сбивчивым и оглушительно громким в ночной тишине стуком сердца. Спокойнее становится только к утру — с первыми, ещё совсем бледными лучами солнца, в свете которого становятся видны тени усталости на измождённом лице чутко дремлющего Бомгю и лёгкие синяки на его предплечьях, оставленные Субином, когда он судорожно сжимал обнимавшие его руки во сне. Туман круживших голову мыслей постепенно проясняется. Изнутри всё ещё терзает диссонанс того, что кто-то умудрился полюбить и захотеть его вот таким вот, какой он есть, с таким вот телом и такой вот истерзанной душой, но сердце впервые шепчет что-то иное. Что-то об особенном и о «вопреки, а не за что-то». С грустно-нежной улыбкой Субин проводит по расплывчатым посинениям на чужой коже и тихо-тихо, едва слышно шепчет слова извинения и благодарности, не догадываясь, что чуткий слух Бомгю улавливает их сквозь дремоту все до единого.

***

— Нарисуешь мне снова цветы? — робко просит Субин, уже самым привычным образом сидя рядом с Бомгю и с упоением глядя на то, как он создаёт очередную потрясающую картину. С разницей лишь в том, что оба полураздеты после недавних постельных нежностей, а пальцы и лица измазаны в краске от дурачеств. — Какие ты хочешь? — с улыбкой спрашивает Бомгю, откладывая краски. — Которые… Мм… Самые, на твой взгляд, подходящие мне, — отвечает он, светясь от радости и протягивая руки. — Только сделай чёрным. Чисто контур, ладно? — Ладно, — кивает Бомгю и в недолгой задумчивости копается в коробке с маркерами-кисточками, чтобы выудить самый тонкий чёрный. — На обеих хочешь? Субин часто и довольно кивает, и Бомгю, подумав ещё с минуту, наконец мысленно ловит за хвост нужную идею и быстрыми, но тонкими и минималистичными линиями рисует вокруг раскрашенного шрамами левого запястья маленькую, изящную, бесподобной красоты розу с тончайшим, но сплошь покрытым крошечными шипами стеблём и листьями, а вокруг правого — слегка заходя верхним из трёх цветков на кисть — такой хрупкий, воздушный и почти эфемерный побег вьюнка, что Субин на миг задерживает дыхание, боясь сломить его нечаянным резким вздохом. — Клянусь, я даже живых цветов никогда таких неотразимо прекрасных не видел, — восторженно шепчет он, когда Бомгю заканчивает. — Приятно, — в привычной кокетливой манере отвечает он с лучезарной улыбкой. — Хочешь знать, почему именно такие? — спрашивает, улавливая полный любопытства взгляд; Субин энергично кивает. — Вьюнок — это то, каким ты кажешься на первый взгляд и каким всегда видел себя. Хрупкий, скромно вьющийся вокруг оград и других растений и слишком боязливый, чтобы тянуться к небу в полный рост, хотя и очень даже способный на это и куда более сильный, чем другие. А роза… — по-доброму щурится Бомгю с тихим вздохом. — Роза — это настоящий ты. Нежный, яркий, изящный и просто такой канонично прекрасный, что кроме розы другой метафоры и не приходит в голову, — немного неловко смеётся Бомгю, словно извиняясь за скупую фантазию, но Субин, напротив, лишь внимает его словам с открытым ртом и распахнутыми глазами. — Ну, и шипы, конечно. Без них роз не бывает. Но твои — всё ещё часть тебя, и это всё ещё не делает тебя хуже, а делает… — Особенным? — договаривает за него Субин то, что когда-то всколыхнуло всю душу и намертво врезалось в память и сердце. — Именно, — улыбается Бомгю. — Самым особенным и самым невероятным. Субин улыбается в ответ и любуется рисунками, не в силах оторвать взгляд. Бомгю возвращается к картине, и, убедившись, что он действительно полностью погружён работой, Субин бросает ему пару дежурных слов перед уходом и втихую выскальзывает за дверь мастерской прежде, чем тот успевает ответить. Возвращается он поздно вечером. Бомгю, оборвавший ему телефон и весь день не находивший места, облегчённо выдыхает с фразой: «нашёлся», но с беспокойством смотрит на подозрительно, до самых пальцев завёрнутые в рубашку руки. — Всё хорошо, — успокаивает его Субин, выглядя таким счастливым, что Бомгю, наоборот, ещё больше напрягается. Но все сомнения и опасения тут же развеиваются, как дым, стоит только ему поднять рукава рубашки, под которыми оказываются они — тонкие, воздушные и почти по-настоящему живые роза и вьюнок, накрытые сбившейся от движения плёнкой. Татуировки тех самых цветов, что всего несколько часов назад ему выводил на коже Бомгю — самой ювелирной работы, сделанные линия в линию прямо по его рисунку. — Субин… — ошарашенно произносит он неслушающимся, вмиг севшим голосом, а ноги так и подкашиваются. — Ты… Ты… — Напоминание о важном… Помнишь? — сияет Субин и улыбается самой нежной, самой солнечной улыбкой. Бомгю, не в силах ответить, утирает непрошенные, опрометчиво вырвавшиеся из влажных глаз слёзы и судорожно обнимает Субина. — Никогда больше не отпущу, — шепчет он ему на ухо, зарываясь носом в шею и стискивая в объятиях ещё крепче. — Вечно буду вот так держать и не выпускать из рук. — Да я и не собираюсь никуда от тебя, дурилка, — смеётся Субин. — Помажешь заживлялкой? Они, конечно, не шрамы, но тоже жуть как болят, если честно. Бомгю бесшумно подхватывает его смех, отстраняясь и с бесконечной любовью глядя в хранящие целые галактики звёзд глаза, наконец светящиеся искренним счастьем, не подёрнутым тусклым туманом боли. — Конечно, помажу, что за вопросы? — вздыхает он, качая головой и улыбаясь. — И поцелую обязательно, чтобы не болело. И Субин знает: если так говорит Бомгю, то болеть действительно не будет.