белые розы.

      Этот момент, неоднозначный и потерянный, когда лёгкие разбиваются о скалы, а разум уже изнасилован туманной пеленой. Его мысли путались, без вести пропадали, но снова возвращались, возвращались с сильнейшим давлением на его сердце. Он здесь, один в этой знойной комнате, пока изжелтевший клён за окном окутывает сырую землю своим одеялом. Это неистово, видеть со стороны кипящую жизнь, держа за собой лишь попытки к существованию. Желание, столь мягкое и посетившее холодное тело на краткий срок, дальше пойдёт лишь полное безразличие к происходящему под его носом.       Чуя не знает, Чуя не помнит как душевно свалился с высокого обрыва, разбиваясь вдребезги. Это не разодрать коленки, так по-детски, сваливаясь с материнского велосипеда, чего хотелось конечно, намного больше. От кого таить? Сейчас юноше хотелось полное ничего. Медные волосы рассыпались по мягкой дазаевской подушке, она все ещё отдавала его кофейно-лимонным амбре, а сердце так горечно сжималось в грудной клетке. Пропустит удар, два и три, а в пульсирующих сосудах прорастут шипы белых роз. Нежных, больно колючих, что должны будут послушно лежать на его могиле.       —Чуя,–скрип двери, за ним мягкий, тёплый голос, что сейчас отчаянно пытался заставить чувствовать спокойствие, как той тусклой весной. Горло саднило, голова оставалась тяжелой, а тонкие пальцы, одетые в яркие пластыри с детскими глупостями, болезненно врезались в ткань пододеяльника,–весь день не проваляешься.       Кровать прогнулась с противоположного края, Осаму аккурат присел на воздушный матрац, встречаясь своими руками с чужими, как огненные листья рябины с алыми гроздьями ягод, волос. Прикосновения оставались резко-заботливыми, персты наматывали несколько локонов между собой, но оставляли их в покое, прощаясь незначительными поглаживаниями.       —Посмотришь на меня?–тембр тихий, не принуждающий, а скорее, умоляющий. Но он не мог, даже если бы так сильно хотел встретиться с любимым взглядом кофейной радужки, он не мог даже дышать.       Дазаю ничего не остаётся кроме терпеливого ожидания, он не покажет ему, как грудная клетка разрывается от трепетного волнения. Не покажет, как он четвёртый месяц засыпает с дрожью в теле, боясь встречаться с новым днём, а ему придётся. Придётся встретить холодное утро октября с тревогой и попрощаться с Накахарой лёгким поцелуем в прохладный лоб. Он не спал, он не ел и не мог себе позволить даже обычный поход в туалет, только Дазай уже знает, что по возвращению, где-то в углу этой стуженной квартиры будет он. Накахара, такой болезненный и с новыми ранами на своих предплечьях, пальцах, бёдрах, да где угодно. Места для увечий почти не оставалось, но вот оно, маленькие розовенькие пластыри с котятами на свежих разрывах сердца Чуи.       —Прости,–хриплый голос готов был поддаться бесконечному рыданию, но он не мог плакать. Он не мог ничего, но так старательно продолжал выдавливать из себя жизнь, выдавливать извинения после каждого нового пореза и нежность из своих стеклянных глаз.       —Здесь нет твоей вины,–руки Дазая дрожали, хватались за чужие пальцы так умолительно, любовно, слёзно.. «Никогда, ты никогда не будешь виноват» – звучало непрерывно в голове Осаму, а разгоряченный лоб касался чужого. Голубо-карие радужки снова пытались выдать какое-то подобие наличия души внутри него, но туманная пелена знойной осени накрывала беспощадно, оставляя в глубине зрачков лишь слабую любовь.       Так продолжалось и дальше, шли недели, месяца, а отчаянная помощь шатена который раз сходила на нет. «Ещё чуть-чуть,–мелкие и незначительные порезы перешли на кожу шеи, немного отходя в бок,–потерпи ещё немного, Чуя..». Он обнадеживал себя каждый раз, надеясь, что его просьбы, его забота, его любовь излечат пустое сердце с разрастающейся чёрной дырой. Белые розы потихоньку прощались с вегетационным периодом, высасывая из полумертвого тела последние литры алой крови.       —Нам нужно пообедать,–керамическая тарелка с рисом и мясом курицы обдавала ладони теплом, а варёные овощи цеплялись на вилку. Он не мог есть, не мог отказывать, не мог поднять свой взгляд.       Чуя послушно открывал свой рот, пропуская уже остывшую еду внутрь, но она так противно хотела выйти наружу. Тошнота перекрывала дыхательные пути, безжалостно давила на чужую глотку. Он не мог жевать, не мог глотать, не мог жить.       —Я не хочу,–Накахара спустился обратно на воздушную подушку, привычно устремляя свой взгляд вникуда. Осаму боялся, боялся снова встретить мертвые и пустые зрачки его любви, он боялся каждый раз, что уже завтра медные волосы встретятся с бортиком ванной, а Чуя - уйдёт в объятия столь манящей его смерти. Завтра не наступало, Дазай был этому искренне рад, встречая парня в холодной кровати.       —Я останусь дома,–керамика коснулась прикроватной тумбочки,–я позвоню Йосано и попрошу приехать. Тебе нужна помощь.       Он не хотел. Он не чувствовал, что она на самом деле нужна ему. Он боялся и отказывался, подпуская Осаму лишь на расстоянии.       Белоснежные хлопья валились с пушистых облаков так разительно, торопясь. Они безжалостно сменили огненно-тусклый ноябрь своей морозной стужей, а Чуя тихо и так осторожно дышал, будто боялся пользоваться своими лёгкими. Картина за окном завораживала, тянула к себе, а новая неистовая боль пронзила заросшее цветами сердце. Прошлая зима была такой тёплой, несмотря на градусник с низкой температурой, а сейчас.. Сейчас было как никогда холодно.       —Я люблю тебя,–голубо-карий взгляд поднялся на худое лицо шатена, одаривая его нежным и будто бы.. прощальным поцелуем своих глаз. Они оба расположились на мягкой кровати, но Осаму так сильно боялся прижиматься к Чуе своим телом, было страшно сломать его, разбить на сотни сотен осколков болезненного фарфора.       —Я тоже, Чуя,–он прямо сейчас готов был поддаться накопившейся солёной жидкости, крича навзрыд о своих чувствах, лишь бы он никогда не ушёл,–тоже люблю тебя..       Ледяная вода сняла неприятную волнительность с худого тела, она любила его и ждала, ждала, пока медные локоны окажутся рядом, а маленькая плоть в грудной клетке разорвется с концами от колючего кустарника. «Мне нравятся белые розы» – прозвучало перед тревожным сном Дазая, Накахара искренне улыбнулся собственным словам, отдавая в эту эмоцию всю свою жизнь, любовь и силы.       Она ждала его, дышала над безжизненным телом полгода, ломая пальцы, трогая сальные волосы, ухаживая за полумертвыми цветами. Она дождалась, ее морозные руки дотронулись до чужих запястий, аккуратно, но прикосновение отдалось изнуряющей болью.       Осаму спал тревожно, искал своими ладонями чужое тело на противоположной стороне постели, но поиски не увенчались успехом. Для осознания понадобилось время, только цепи страха слегли на дазаевском сердце моментально.       Его любовь разбилась вдребезги, а тело поддатливо рванулось вперёд. Пальцы неистово дрожали, ломались под болью внутри, хватались за охладевшее тело в ванной. Сейчас, только сейчас он смог навзрыд кричать о своих чувствах и просить вернуться. Он обнимал, сжимал мокрую футболку до побеления костяшек и так громко плакал, чего не делал по его памяти никогда. Его любовь не спасла Накахару.

Не искусственно живые белые розы успели начать гнить на могильной плите молодого рыжего парня.