an exercise in faith

Все начинается, как и большинство плохих решений, с алкоголя. Или, если быть точнее, все началось еще до этого — с тех пор, как Аль-Хайтам, достаточно созрев, стал новым студентом Академии. У него одна цель, и только одна: записаться на все курсы, которые его интересуют, и выучить все, что можно выучить. Большинство студентов сторонится его, и очень немногие разговаривают с ним с искренними намерениями. Аль-Хайтам знает, что у него своя определенная репутация. Возможно, он вовсе не стремится взаимодействовать с другими людьми сверх необходимого обязательства, но это не означает, что он социально неумелый или глупый. Он известен, прежде всего, тем, что превращает простые вопросы в длинные, запутанные нити расспросов и тщательного изучения, так что лекции тянутся долго, а студенты страдают, когда видят, что он выступает на уроке. Те же самые студенты, которые поступили в Академию ради своего пожизненного стремления к знаниям, устали от его вопросов. Один из студентов Хараватата однажды сказал ему после продолжительного семинара, что-то в этом духе: «Спустись уже на землю. Если ты намереваешься унизить профессоров и лишать их слов, тогда делай это в часы приема, вместо того чтобы тратить впустую наше время», — прежде чем оттолкнуть его плечом в сторону и уйти. Аль-Хайтаму было все равно. Во всяком случае, он посещает и часы приема. Преподаватели рады видеть его не больше, чем во время своих лекций. Второе, за что он известен, наравне с первым пунктом, это жаркие споры, в которые он частенько вступает с другими студентами. Если Аль-Хайтам посчитает тему достаточно интересной, он будет развивать ее в свое удовольствие. Он делает это не столько ради удовлетворения от победы, сколько для того, чтобы исследовать новые перспективы и заменить их своими идеями. (Ощущение победы, конечно, в какой-то степени приятно, но не является его главной целью.) Он не ищет общения. Кажется, что это оно просто находит его. Он заработал репутацию прекрасного партнера по дебатам, что…нормально, по его мнению. Если бы он не хотел спорить ради этого, он бы просто не занимался этим. Однако это заставляет других думать, что он эгоцентричен и самовлюблен. Он ничего не может с собой поделать, когда другие ученики сами доказывают свою неправоту. Поэтому те, кто обращается к нему, как правило, подлизываются, намереваясь либо добиться его участия в проекте, рассмотреть их результаты, либо заставить его выполнять их работу в обмен на кругленькую сумму моры. Он, конечно, их всех отвергает. У него нет необходимости в незначительных заданиях, когда он мог бы заниматься своими личными исследовательскими проектами в свободное время. Вот почему так удивительно, что Кавех ворвался в его жизнь. Если Аль-Хайтаму подумать о правильных словах для описания, то Кавех остроумен, привлекателен и обладает очаровательным смехом. Не часто ему дается выпытать это из себя. В большинстве случаев, они вгрызаются друг другу в глотку, чем просто общаются. Тем не менее, Кавех продолжает возвращаться к нему, чтобы переубедить, обсудить академическое задание, подарить ему пахлаву и дюжину других ненужных вещей. Он возвращается, как ветер к деревьям, такой же легкий и постоянный, как смена времен года, и каждый раз такой же изменчивый. Ужасающая регулярность. Он не похож ни на одного человека, которого Аль-Хайтам когда-либо встречал раньше. С Кавехом они встречаются не так, как можно себе вообразить — происходит крах, физически, метафорически и эмоционально. Кавех относится к тому типу безмозглых людей, которые постоянно во что-то утыкаются носом; в учебник, или замысловатый, извилистый чертеж, толстый альбом для зарисовок, который так очевидно, болезненно лелеян им, что Аль-Хайтам хочет заглянуть внутрь, как будто это позволит ему заглянуть в мозг Кавеха. Таким образом, Кавех не часто смотрит, куда идет, а Аль-Хайтам, случается так, что несет большую стопку учебников для продвинутого курса, который он посещает, и на обоих воздействует сила притяжения, когда их пути пересекаются. Наброски Кавеха разлетаются, как конфетти, и вся тяжесть письменности Аль-Хайтама приходится ему на левую ногу. Боль расцветает ярким цветом, ослепляя его зрение полосами, подобными вспышкам молнии, и когда зрение проясняется, он видит Кавеха, хотя пальцы на ногах от этого пульсировать меньше не стали. — Ой, прости за это, — морщится Кавех. — Больно, наверное. Аль-Хайтам бросает на него свирепый взгляд и едва сдерживается, чтобы не согнуться. — Удивительно проницательные навыки наблюдения. Кавех ахает в притворной обиде и начинает сгребать свои бумаги в одну стопку и тасовать их в одну аккуратную. — Так не подобает разговаривать со своим старшим. Ты не можешь быть старше меня, посмотри на свои детские щечки. Дай-ка я угадаю. Ртавахист? Вахумана? Аль-Хайтам не знает, как ему следует реагировать на замечание Кавеха о его лице, поэтому он наклоняется и вместо этого начинает собирать свои книги. — Хараватат. Кавех берет лежащую рядом с ним книгу и внимательно изучает ее, прежде чем передать Аль-Хайтаму. — Диалектические различия между островами Инадзума… Понятно. Книга о Каэнри’ахе? Селестия, разве это не один из самых сложных курсов? Ты не можешь быть достаточно взрослым для этого. У меня есть друг, который брал этот курс прошлую четверть, и он как минимум на два года старше меня. Аль-Хайтам забирает книгу у него из рук. — Материал курса заинтересовал меня, поэтому я подал заявку на него. Вы можете обсудить это с преподавателями, если у Вас возникли проблемы с этим. — Нет, я просто… подожди. Хараватат… ты, должно быть, тот самый новый вундеркинд, о котором все говорят, не так ли? — Кавех широко улыбается. — Меня зовут Кавех. Кавех. Аль-Хайтам перекатывает имя во рту. Оно приятно ложится ему на язык, хотя и незнакомо. — Аль-Хайтам. Меня называют вундеркиндом? Я только слышал, что люди называют меня своевольным эгоистом. Кавех только моргает, глядя на него, а затем разражается смехом. Это первый раз, когда Аль-Хайтам слышит это, и это… это— Аль-Хайтамом движут не эмоции. В конце концов, это самое основное, в чем их мнения с Кавехом расходятся. Хотя это трудно для других людей, ему легче разложить мир по рациональным рамкам, которые он давно установил: люди принадлежат к одному, тайны, которые ему еще предстоит разгадать, — к другому, политика — к третьему и так далее. Гораздо проще отделить логику от сантиментов и работать исходя из этого, разбирая каждую головоломку, с которой сталкивается Аль-Хайтам, до тех пор, пока загадка перед ним не начнет обретать форму, становясь чем-то усваиваемым. Вплоть до этого момента своей жизни Аль-Хайтаму удавалось в основном успешно действовать подобным образом. Это сослужило ему хорошую службу, пока некое светловолосое чудо с умом острым, наподобие ножа, и веснушками, рассыпанными по щекам, не разрушило все, что он когда-либо знал о мире. Аль-Хайтам никогда не придавал большого значения привязанности. На это нет времени, потому что мы растем, взрослеем, учимся и поступаем в высшие учебные заведения. Он с трудом находит время думать о чем-то другом, кроме своих бесконечных вопросов, и он никогда не задумывался, нормально ли это для него. Так оно и есть, если хорошенько поразмыслить. В нем есть определенный голод, который невозможно подавить. Ненасытность, которая угрожает поглотить его целиком, если он не подкрепит это знаниями. И когда он это делает, когда эта пустота подавляется в самом слабом смысле этого слова, ему кажется, что он светится. Как будто он вылетел из своего тела, не имея крыльев. Но это, когда он слышит смех Кавеха и наблюдает, как его серьги мерцают на свету, заставляет его думать, что он впервые в своей жизни что-то упустил. Некоторые вещи необратимы. Целиком и полностью так и есть. Например, пролить целую банку своих хороших чернил из Мондштадта на простыни. Или самые первые дебаты со своим сверстником, которые закрепили репутацию своенравного, своевольного эгоиста. Или слишком много бессонных ночей подряд, приведшие к потере сознания на кухонной плитке. Или, в случае Кавеха то, что его прямо-таки втягивают в долги, и он счастливо улыбается всю дорогу по наклонной. Возможно, наиболее подходящим примером подобного является случай, когда Аль-Хайтам предлагает свой дом Кавеху. Обычно он тщательно обдумывает такие вещи. Но он слышит из уст в уста, что тот самый звездный выпускник Кшахревара — да, тот самый, который спроектировал дворец Алькасар-сарай, — он сейчас на улице! Разве не трагично ли это? Я слышал, у него дома своего нет. Мой племянник однажды учился с ним в одном классе. Какой ужас! Молодежь в наши дни так увлекается своими идеями и инновациями, что— Аль-Хайтаму хватило услышать этого, прежде чем он написал Кавеху, и Кавех ответит, что да, то, что ты услышал, почти полностью правда, Аль-Хайтам, на самом деле, это мой последний день перед выселением, так что твое предложение не могло прийти в более благоприятное время, я полагаю, на некоторое время я могу остаться с таким упрямым человеком как ты, спасибо. Так что теперь Кавех в его доме, спит в гостевой спальне и чертыхается над своими набросками в свободном кабинете, и нет пути назад, даже если Аль-Хайтам попытается. Необратимость во всех смыслах этого слова. Аль-Хайтам принял несколько достойных сожаления решений. Такие, что он не может обратить вспять. И, будучи настолько хорошо уведомленным в этом, он по-прежнему считает, что большинство неправильных решений принимаются из-за алкоголя. К несчастью для него, Кавеху больше нравится бутылка вина. Первый раз, когда Аль-Хайтам видит Кавеха пьяным в своем доме, происходит потому, что последний затащил его к Ламбаду, чтобы отпраздновать принятие дипломной работы одного из его прошлых учеников. — Какое, собственно, это имеет отношение ко мне? — спрашивает Аль-Хайтам. Кавех мельтешится вокруг него, проверяя свою одежду, поправляя прическу, моргая с тенями для век у зеркала. В какой-то миг он даже останавливается, чтобы взъерошить волосы Аль-Хайтама, и тот раздраженно отталкивает его. — Я не могу просто так появиться без спутника, Аль-Хайтам, — говорит Кавех, словно это очевидно. Для Аль-Хайтама это не очевидно. Он знает, что добиться принятия диссертации — это большое дело — в конце концов, ему пришлось пройти через все это испытание, чтобы получить диплом, но его никогда не приглашали на торжества, чтобы научиться надлежащему этикету. В конце концов он останавливается, смотрит на часы, затем хватает пакет с разнообразной халвой, купленной на рынке. — Мы опоздаем, если ты будешь и дальше медлить, — говорит он, и Аль-Хайтам смеряет его равнодушным взглядом. — Кто из нас двоих потратил все это время на то, чтобы подправить свой внешний вид? — говорит он. — Теперь, когда я это сказал, мне нужно в уборную. Кавех сердито фыркает и хватает его за запястье, чтобы потащить к двери. — Нет, никуда ты не пойдешь, — говорит он, и Аль-Хайтам не сопротивляется, ему просто нравится действовать Кавеху на нервы, поэтому он улыбается и ничего не говорит. В таверне Ламбада жарко и душно, все люди кричат и смеются внутри. Младший Кавеха, похоже, выбрал самое подходящее время для проведения собрания. Аль-Хайтам не мог себе представить, что в этом заведении могло бы поместиться такое количество людей. Столик, к которому приводит его Кавех, находится наверху, и там так много людей, что он не может отличить студентов Академии от постоянных посетителей, отшельников и путешественников, проходящих мимо. Младший Кавеха так и не был представлен Аль-Хайтаму, да и сам Кавех, похоже, тоже не заинтересован в том, чтобы с кем-то здороваться, он оставляет свой подарок и заходит в бар выпить бокал вина. — Кто именно собирается за это платить? — спрашивает Аль-Хайтам, настороженно наблюдая за ним. Они прижаты друг к другу на небольшом стуле, который уже забрызган дюжиной неприятных пятен. Кавех закидывает одну ногу на другую и очаровательно улыбается ему, грациозно держа в руке бокал с вином. — Ты, как никто другой, должен знать, как мало Академия на самом деле выплачивает мне ежемесячную стипендию. Это потому, что они не согласны с моими идеями — как это специфично с их стороны! Разве ты не согласен, что это несправедливо? На самом деле Аль-Хайтам согласен, но он не может сказать об этом Кавеху. А то ему никогда от этого не обобраться. — Тогда не заказывай напитки. — Мы в таверне, Аль-Хайтам, что я должен делать, кроме как соответствовать тому, чего от меня ожидают? — Затем он радостно отпивает из своего бокала, его губы окрашиваются в красный цвет, и Аль-Хайтаму приходится отвести взгляд. Ночь пролетает быстро. Аль-Хайтам на самом деле никогда не встречался с этим обещанным младшим Кавеха, и он не знает их имен, чтобы вежливо представиться, от чего Кавех, очевидно, отказался в пользу выпивки. Кавех разговорчив, когда навеселе, и далеко не так неприятен. Стул, на котором они сидят, крошечный, но он так плотно прижат к нему, что нехватка места почти незаметна. Аль-Хайтаму скучно, и он знает, что это видно по его лицу, но он мало что может с этим поделать, пока Кавех не решит, что они достаточно показались и могут уходить. — Аль-Хайтам, — говорит Кавех, хватая его за руку. — Ты помнишь… помнишь, тот день в Академии, когда я потерял сознание в Доме Даэны? Мы занимались вместе, у тебя был экзамен по истории астрологии как средства коммуникации или что-то в этом роде, а я прокрастинировал вместо того, чтобы анализировать что-то там о глине из пустыни. Удивительно, но Аль-Хайтам действительно помнит об этом. Или нет. Ему не часто приходилось бывать в Бирмастане, и даже тогда они сказали ему, что Кавеху нужно время от времени спать и пить воду, что было достаточно очевидно, чтобы он сам мог сказать это Кавеху, если бы тот не был без сознания. — Все, что я помню, это то, что ты нес меня в Бирмастан, — шепчет Кавех, притягивая Аль-Хайтама. — Я проснулся, а тебя уже не было. Я был сбит с толку. Я даже не знал, что ты обратил внимание на номер моей комнаты. Ишанк позже сказал мне, что ты также отнес меня в общежитие. Он сказал, что видел тебя со мной в коридоре. Я всегда надеялся, что бы это был именно ты. Это тоже верно, хотя Аль-Хайтам понятия не имеет, кто такой Ишанк. Убедившись, что с Кавехом все в порядке, он отнес его обратно в его комнату, уложил в кровать и долго смотрел на него, прежде чем понял, насколько это нелогично. В любом случае ему предстояло сдавать экзамен, и он никогда не позволял внешним факторам влиять на его успеваемость. И Кавех никогда не говорил об этом ни слова, так что Аль-Хайтам не касался этого и совсем забыл об этом. Кавех внезапно встает, и после долгого пребывания в такой непосредственной близости Аль-Хайтам внезапно и остро ощущает его потерю. Он легко встает, покачивается на ногах там, где стоит, хотя почти не двигается. — Аль-Хайтам, — шепчет Кавех, словно раскрывая секрет, — я даже не знаю, кого мы здесь хотим увидеть. Я забыл, как их зовут. Я уверен, что они очень хорошо справились со своей диссертацией, кем бы они ни были, но я чувствую себя плохо, и мне просто уже все равно. Лишь Кавех мог так сказать. Аль-Хайтам невольно улыбается и встает вслед за ним. Он уверен, что его нельзя винить за то, что он не попрощался должным образом, если он даже не знает, ради кого они пришли, поэтому он ведет Кавеха вниз и выводит из таверны, не сказав больше ни слова. Холодный воздух обжигает кожу, что сразу же контрастирует с жарой, которая тянется за ним от входа в таверну. Кавех, спотыкаясь, выходит вслед за ним, с растрепанными волосами и диким взглядом. Он что-то говорит, скорее всего, жалуется на холод, плотнее закутывается в одежду и прикрывает обнаженный участок груди одной рукой, как будто его когда-либо заботило целомудрие. Аль-Хайтам, однако, отброшен назад, во времена их Академии. Диссертация Кавеха только что была принята, и теперь он был на пути к получению диплома. Он был вне себя от радости, ликуя, что избежал строгих критериев Академии, потому что даже тогда они не разделяли эксцентричных идей Кавеха. Аль-Хайтам, со своей стороны, был тихо горд — хотя его отсутствие под рукой колола словно намеренно игнорируемая боль. Кавех появляется в доме Даяны и отрывает его от исследований, показывая Аль-Хайтаму бутылку вина и ухмыляясь. Затем он отводит его в общежитие и допивает бутылку, пока они разговаривают ни о чем и обо всем на свете, Аль-Хайтам слишком снисходителен, чтобы прерывать беседу рассуждениями. Кавех легко напивается в ту ночь. По-видимому, даже время не изменило эту его особенность. — Аль-Хайтам, — говорит Кавех, подходя к нему слишком близко. Улицы не пусты; ночь еще не достигла своего апогея, но на тротуаре все еще достаточно места, чтобы Кавех мог занять его вместо того, чтобы стоять вплотную рядом с ним, и все же он стоит близко. Неприятность во всех смыслах этого слова. — Аль-Хайтам, — снова произносит Кавех. Когда Аль-Хайтам поворачивается к нему лицом, он оказывается слишком близко. Он моргает раз, другой, затем выдыхает один раз, лунный свет дрожит на его языке. — Кавех, — говорит он тихо, нежно. Когда тот больше ничего не говорит, он вздыхает и идет вперед. Только через несколько шагов он понимает, что Кавех не следует за ним, и когда он останавливается и поворачивается, тот бросается ему навстречу, защищающе обхватывая его одной рукой. — Кавех… — Замолчи хоть раз в своей жизни, — фыркает Кавех. — Просто молчи. Позволь мне… только в этот раз. Знаешь ли ты, Аль-Хайтам, почему я заставил тебя пойти со мной? На самом деле мне не нужен был спутник. Я просто хотел… не знаю. Ночь нова, но не настолько юна по возрасту, чтобы вместе с ней не взошла луна, перламутровая в своем сиянии. Сейчас не время для полнолуния, пока нет, но оно больше и обширнее, чем просто лучик лунного света, дразнящий взгляд. Она волнами разливается по городу. В нем укрыты Кавех и Аль-Хайтам. Там, где эти двое встречаются, где им должно быть тепло при совместном соприкосновении, прохладно, лунный свет бледно их освещает. Кавех сияет ночью совершенно не так, как днем. Это делает его волосы светлее, почти серебристыми, и они так близко друг к другу, что Аль-Хайтам слышит, как звенят его серьги, когда он двигается. Кавех почти отчаянно держит его за руку, а затем опускается ниже, пока их пальцы не переплетаются, задерживая дыхание Аль-Хайтама в его легких. Он поднимает их на уровень глаз, изучая, как соприкасаются их руки, и Аль-Хайтам не может не думать о том, как они выглядят в глазах прохожих. Возможно, они выглядят как влюбленные. Он цепляется за эту мысль, развлекает ее, и это не совсем неприятно. — Я хотел посмотреть, каково это — взять тебя с собой на вечеринку, как будто ты мой парень, Аль-Хайтам, — говорит Кавех, но он даже не смотрит на него. Он смущен, думает Аль-Хайтам. — Как будто ты мой. Я хотел подержать тебя за руку. Теперь тот смотрит на него, притихший, его рот, щеки и плечи выражают торжественность. Но его глаза остекленели, и он пьян. — Ты сейчас держишь меня за руку, — указывает Аль-Хайтам, и Кавех снова опускает взгляд на их руки. — Да, — говорит он, и на его губах расплывается улыбка. — Я думаю, я мечтал об этом с тех пор, как мы были старшекурсниками. Мне кажется, я любил тебя дольше. И когда их глаза снова встречаются, тогда Аль-Хайтам видит алкоголь в Кавехе, и он видит как опустились его барьеры, и он видит этот неуверенный изгиб его рта, и он знает. Он знает, как выглядит Кавех, когда тот лжет, как он говорит, когда неискренен, и как он улыбается, когда пытается скрыть, насколько он не впечатлен. Но Аль-Хайтам знает, как он выглядит, когда серьезен, когда он спешит к Аль-Хайтаму, потому что его диссертация только что была принята, и он переполнен ею, когда он здоров и по-настоящему счастлив и смеется просто ради смеха. Раскаленный добела вместе с ним. И он знает, что Кавех имеет в виду то, что говорит. Он никогда не представлял ничего из этого в своем будущем. Когда он думает об Академии, о своих проектах и Кавехе, Кавехе, Кавехе, все это не имеет отношения к тому что — пьяный в будний вечер, Кавех будет держаться за него так, словно он умрет вместе вот так, и признается по наитию. У Аль-Хайтама есть аккуратные ячейки для всего, с чем он сталкивается. Люди, решения, общение по необходимости — и Кавех, потому что он разрывает все ожидания, которые у него когда-либо были. И он не испытывает к этому ненависти. Улыбка растягивается на его губах, он крепче сжимает руку Кавеха и берет его с собой обратно в их дом. — Почему бы тебе не рассказать мне об этом, когда ты протрезвеешь, Кавех? — говорит Аль-Хайтам. Он подождет. Вот только — нет. Кавех не говорит ему, когда он трезв, потому что Кавех просыпается с жутким похмельем и забывает все, что они обсуждали накануне вечером. — Аль-Хайтам, — говорит Кавех, волоча ноги на кухню и наваливаясь на стул вместо того, чтобы нормально сесть на него. — Я отдал подарок Махику? Ничего не могу вспомнить. Надежда в груди Аль-Хайтама растет и опадает, но — это не имеет значения. Всему свое время. — Кто такой Махика? — говорит он вместо этого и борется с улыбкой, когда Кавех вскидывает голову, в его глазах тревога. — Да ты ни на что не годен—! Не часто Аль-Хайтам возвращается в пустой дом без того, чтобы Кавех не предупредил его первым, что собирается уйти. Это был долгий день, утомительный день, день, который испытывает его, потому что он никогда не думал, что в стране знаменитой своей мудростью может быть так много идиотов. Он с нетерпением ждет спокойного вечера со своими книгами и, возможно, бокалом вина. Вместо этого Кавеха нет ни в столовой, ни в его спальне, ни в кабинете. Здесь слишком тихо, а характерный брелок Кавеха все еще висит на стене, а это значит, что он не сможет войти обратно. Есть не так уж много мест, где он может быть. Аль-Хайтам, в отличие от всех людей, с которыми он встречался сегодня, может сделать обоснованное предположение. Он вздыхает и забывает о своем пребывании дома. Кавех, как обычно, у Ламбада, сидит на барном стуле и вертит в пальцах бокал с чем-то темным. Он что-то говорит, дико жестикулируя свободной рукой. Ламбад плохо воспринимает его беседу; он протирает салфеткой бокалы, кивая на все, что говорит Кавех. — Это просто так расстраивает, — вот и все, что улавливает Аль-Хайтам, когда подходит достаточно близко, чтобы расслышать своего соседа по комнате сквозь шум в помещении. — Я никогда не встречал человека, настолько раздражающего, в лучшем смысле этого слова. Я продолжаю возвращаться к нему. Ламбад, к его чести, не произносит ни слова ни в знак согласия, ни в знак несогласия, кивая подбородком в сторону Аль-Хайтама. Они достаточно хорошо знакомы друг с другом, хотя Аль-Хайтам предпочитает заказывать навынос просто потому, что «Ламбад» поставляет лучшее вино в городе Сумеру. Аль-Хайтам приподнимает бровь в ответ на слова Кавеха. Он может представить себе предмет его раздражения. Усаживаясь на стул рядом с Кавехом, он говорит, — тогда, это лишь твоя рана, ты не должен создавать это проблемой других людей. Кавех отшатывается, как будто обжегся, когда замечает присутствие Аль-Хайтама, и снова замыкается в себе. — Ты, — говорит он, выплевывая это слово, как будто оно является неким оскорблением или ругательством. — Я, — вздыхает Аль-Хайтам, скрещивая руки на груди. — Теперь ты готов идти спать? Утром у тебя встреча с клиентом, и тебе будет очень трудно сократить свой долг, если будешь продолжать упускать подобные возможности. Кавех тычет рукой в лицо Аль-Хайтаму, по-видимому, чтобы заставить его замолчать, и тот не уверен, обижаться ему или нет. — Дай мне минутку, Аль-Хайтам. Мы с Ламбадом еще не завершили нашу дискуссию. Он дает реальные, здравые советы, потому что знает, как включить человеческие эмоции в свое руководство, вместо того чтобы принимать все за чистую монету. В отличие от кое-кого, кого я знаю. — Разве, — говорит Аль-Хайтам. — Я уверен, что достаточно часто говорил тебе, что я не лишен сентиментальности, просто часто это не приводит ни к чему, кроме как к осложнению положения, чем оно должно быть. Кавех стонет, протяжно и ужасно. — Похоже, ты никогда не знаешь, когда нужно замолчать. — Если это так, то мы с тобой очень похожи. — И это то, с чем мне приходится сталкиваться каждый день, — говорит Кавех Ламбаду, предпочитая пока игнорировать Аль-Хайтама. Ламбад, со своей стороны, выглядит невероятно удивленным. — С утра до вечера, непременно. Представь, что каждое твое малейшее замечание встречает какой-нибудь снисходительный упрек. — И все же вы никогда не бываете вдалеке друг от друга, — говорит Ламбад. Кавех бормочет что-то невнятное. Он взбалтывает содержимое своего стакана и пристально смотрит на бурлящую жидкость, прежде чем выпить все одним глотком. Жидкость стекает ему в горло, и Аль-Хайтам хочет насладиться этим вкусом на его губах. — Вы двое — одинаковы, не так ли, — говорит Ламбад, когда Аль-Хайтам поворачивается, чтобы встретиться с его взглядом, в котором есть что-то осуждающее, но не серьезное. — Ходите вокруг да около, когда ответ прямо перед носом. Аль-Хайтам пожимает плечами, потому что на самом деле нет слов, чтобы описать природу Кавеха и Аль-Хайтама, но, прежде чем он успевает ответить, краем глаза он замечает, как голова Кавеха опускается, и он подставляет предплечье под лоб Кавеха, прежде чем тот успевает стукнуться головой о стойку. — Он был бы гораздо более раздражающим, если бы получил сотрясение мозга, — объясняет Аль-Хайтам. Это правда. Он уже бывал в подобной ситуации, когда Кавех забрался на дерево с альбомом для рисования ради изучения распускающегося цветка, только чтобы переоценить свои силы и упасть на землю прямо перед Аль-Хайтамом. — Я уверен, что это так. Я никогда не видел, чтобы алкоголь попадал в чей-то организм, так же как у Кавеха. Эффект наступает мгновенно, с таким я раньше не сталкивался. — Не называй его исключительным. Он воспримет это как комплимент, и это ударит ему в голову. — Святые Архонты, посмотрите на себя, меня обижаете — говорит Кавех, все еще лицом вниз. Он с трудом поднимает голову, глубоко хмурясь. — Ламбад, боюсь, что ты проводишь слишком много времени с Аль-Хайтамом. — Как и ты, судя по тому, что я слышал. — Этого слишком много и в то же время недостаточно. Я никогда раньше не был в такой нерешительности. Я никогда раньше не был… неуверенным. До Аль-Хайтама. Принимать решения было легко. Я делал то, что считал правильным, и говорил то, что мне нравилось. Раньше я следовал своему чутью. Но сейчас моя интуиция подсказывает мне выбрать Аль-Хайтама, и меня в тот же миг начинает тошнить при мысли о нем. Уголки губ Кавеха опускаются, когда он видит свой пустой бокал. — Можно мне еще одну? — Ни в коем случае, — говорит Аль-Хайтам, выхватывая его у него из рук и откладывая в сторону. — Это мою мору ты сливаешь в никуда. — Она не идет в никуда, Аль-Хайтам, а в меня. — По-моему, это больше похоже на любовь, — небрежно говорит Ламбад о предыдущих словах Кавеха. Кавех обвиняюще указывает на него пальцем. — Это не любовь, это смятение. Я в смятении. — Он произносит это достаточно громко, чтобы привлечь внимание нескольких других посетителей, хотя они быстро отворачиваются, увидев, кому принадлежит голос. Должно быть, это зрелище им знакомо. Затем Кавех поворачивается к Аль-Хайтаму, и часть его заметно смягчается при этом. — Ну, может быть, отчасти это любовь, — признает он. — Я влюблен в тебя, Аль-Хайтам, ты знал об этом? Аль-Хайтам, несмотря ни на что, улыбается. Это заставляет глаза Кавеха расшириться. — Да, я в курсе, Кавех. Ты говорил мне об этом несколько ночей назад, помнишь? Кавех немного отодвигается. Одна из его прядей движется вместе с ним, падая ему на глаза. — Вроде бы. Аль-Хайтам заправляет его волосы за ухо, слегка дергает за одну из заколок, просто чтобы заставить его поскулить. — Хорошо. Тогда тебе следует помнить, что я просил тебя сказать мне это, когда ты протрезвеешь, и, может быть, тогда я отвечу тебе тем же. Кавех прищуривается на него. — «Может быть»? Что ты подразумеваешь под «может быть»? Селестия, я заслуживаю лучшего, чем это. Так ты к тому же забрал у меня мой алкоголь. Я передумал. Ты ублюдок, и я в тебя не влюблен. Не существует победы, когда речь идет о Кавехе. Но, может быть, и проигрыша тоже нет. — Как скажешь, — говорит Аль-Хайтам и отпускает волосы Кавеха, чтобы вытащить свой бумажник. — Сколько он выпил за сегодня? Ламбад смотрит на них с некоторой смесью осуждения, любопытства и невысказанной шутки. — Вот счет. Вы двое невероятно вдохновляете. Аль-Хайтам усмехается над цифрой на квитанции, но все равно платит. — Полагаю, стоит сказать спасибо. И за потакание Кавеху, в том числе. Иногда кажется, что все, на что он годен, — это болтать без умолку. — Не так, — сонно отвечает Кавех. Аль-Хайтам дергает его за запястье, заставляя подняться со своего места, он увял, будто забытые цветы на их кухне. Он падает на Аль-Хайтама, который спотыкается из-за неожиданного веса, и лениво машет хозяину таверны. — Прощай, Ламбад. Мне будет не хватать достойного собеседника, теперь когда меня забрали из твоей компании. Кавех временами настолько драматичен, что Аль-Хайтам считает, что ему следует присоединиться к Нилу и театру. — Тебе нравится Ламбад больше, чем я? — спрашивает его Аль-Хайтам, как только они покидают шумную таверну. — Это было бы очень невежливо с твоей стороны. В конце концов, ты живешь в моем доме. Кавех кладет свои ледяные пальцы на затылок Аль-Хайтама и впивается в него, просто чтобы показаться злым. — Я не обязан повторять свои слова. — Может быть, мне это и не нужно, но я хотел бы услышать, как ты скажешь это завтра утром, когда алкоголь выветрится из тебя. Может быть, тогда я отнесусь к тебе серьезно. Тогда Кавех смотрит на него, такой искренний в своей правдивости в открытых глазах и силе своих чувств, настолько сильных, что ему пришлось схватиться за них руками, язык, на котором нет слов для изучения. Язык, с которым Аль-Хайтам никогда не мог справиться своими словами, не различал согласные и гласные, вообще ничего из того, что он когда-либо изучал за все свои годы. Находится под этим натиском — похоже на эйфорию. — Я серьезно, Аль-Хайтам. И — что ж. Что он может на это сказать? — Что произошло прошлой ночью? — спрашивает Кавех в подушку. Он лежит лицом вниз в своей постели, когда входит Аль-Хайтам. Солнце уже взошло, а Кавех еще нет. — Ты счел Ламбада лучшим собеседником, чем меня, — говорит Аль-Хайтам. — Конечно, так и есть. Ты — это ты, а он — это он. Это все равно что сравнивать тигра ришболанда с бродячими кошками, которые слоняются по городу. Одно гораздо привлекательнее другого. — Я и не знал, что Вы любите, когда все так просто, сеньор Кавех. Кавех стонет и приподнимается. Его волосы разбросаны по всему лицу. Он юрко бросает подушку, на которой лежал, в Аль-Хайтама, который ловко уворачивается от нее, поскольку не он страдает от похмелья и слабости. — Ты обращаешься ко мне так только, когда хочешь поиздеваться надо мной. Свали подальше, Аль-Хайтам. — Это мой дом. — Не напоминай мне. Зачем ты вообще здесь? — Сейчас твоя очередь мыть посуду. — Да ты серьезно… Аль—Хайтам, я старше тебя и заслуживаю гораздо большего уважения, чем то, что ты оказываешь! — Старшинство никак не влияет на логичное делегирование обязанностей по дому, и, учитывая, что ты живешь в моем доме, вполне разумно, что ты должен брать на себя больше в качестве компенсации, — указывает Аль-Хайтам. То, что он говорит, имеет смысл — но Кавех воспринимает это как беззаконие в сторону своей персоны. Кавех недоверчиво смотрит на него. — Логично только то, что талисманом Хараватата является бык, — говорит он, — поскольку я имею неудовольствие смотреть как ты упираешься как бык. — И все же ты продолжаешь оставаться со мной. На это Кавеху сказать нечего. Кавех прожил в его доме ровно столько, сколько нужно, прежде чем обнаруживает винный склад Аль-Хайтама. Кавех — невероятная заноза, факт, который Аль-Хайтам узнал позже, к своему несчастью, когда однажды проснулся в своем общежитии и увидел, что Кавех стоит у его кровати и громко рассказывает ему о том, как его новый друг Тигнари научил его вскрывать замки с помощью дендро, разве это не здорово, Аль-Хайтам, и ты правда хранишь здесь только академические записи? Никаких секретных дневников? Знаешь, когда я называл тебя ужасным занудой, я и не думал, что ты на самом деле оправдаешь это прозвище— Дело в том, что Аль-Хайтам уже должен был усвоить этот урок или, по крайней мере, подготовиться к такому повороту событий. — Да тут… вина хоть завались, — еле слышно произносит Кавех. Он держит открытой дверь в кладовку Аль-Хайтама, уставившись на бутылки, которые тот припас в подсобке. — Если я покупаю его оптом, то мне не придется отправляться за добавкой, когда ничего не останется, — резонно говорит Аль-Хайтам. — К тому же, я получил скидку, купив столько за раз. Кавех бросает на него острый взгляд. — Десять ящиков вина? — Я запасаюсь. — Или ты подрабатываешь алкоголиком. Неудивительно, что ты справляешься с таким количеством дерьма из Академии; это твой механизм решения проблемы. — Я — не ты, Кавех. — Не обращая внимания на обиженное бормотание собеседника, он плотно закрывает дверь кладовой. — Разве у тебя не горит дедлайн, из-за которого ты отказываешься спать по ночам? При этих словах лицо Кавеха становится кислым, как будто он надкусил прогорклый орех. — Не напоминай мне об этом. Мой заказчик просто невыносим, в этом он переплюнул даже тебя. — Я думал, он тебе понравился. — По началу, так и было. Он рассказал Аль-Хайтаму все об этом за ужином, подробно описав проект и разложив свои наброски по столу. Так Аль-Хайтам провел вечер, оберегая уголки его бумаг от попадания в карри и стараясь не думать о пьяных признаниях Кавеха каждый раз, когда смотрел ему в глаза. — Да, по крайней мере, до тех пор, пока он не оказался придурком в отношении неотъемлемой стороны дизайна. Он не понимал, что это просто невозможно, если бы он вообще заботился о целостности конструкции. А потом он сказал — не бери в голову. Не спрашивай меня больше об этом. Бывают моменты, когда Кавех настолько сильно разочаровывается в вещах, людях, правилах, что сознательно отстраняется от ситуации, чтобы не рвать на себе волосы из-за этого. Аль-Хайтам понимает это — они скорее похожи, чем нет, и именно поэтому они так часто расходятся во мнениях. Но свидетельством их отношений является то, что Кавех ни разу не уходил от Аль-Хайтама и наоборот. Как бы им ни нравилось говорить просто для того, чтобы поболтать, они никогда не устают от этого. Или друг от друга. Аль-Хайтам знает, что Кавеха можно не беспокоить, пока он не откроет свою дверь — знак эдакого примирения, который они установили еще тогда, когда только начали жить вместе. Поэтому он остается в своем кабинете, занимается своими проектами и ужинает в одиночестве, хотя оставляет тарелку для Кавеха, а потом берет свои книги в гостиную, чтобы почитать на досуге и приглядывать за своим соседом по комнате. Когда дверь Кавеха наконец открывается, он не откладывает книгу, но окликает его. — В коробке со льдом есть бирьяни. — Оу. Спасибо. — Кавех говорит слишком медленно. Аль-Хайтам поднимает глаза, и тот замирает, как будто его застукали за совершением преступления. — Это что, мое вино? — У тебя так много бутылок. Ты бы даже не заметил пропажу, — возражает Кавех, скрещивая руки на груди. Вино в его руке выплескивается в сторону, и Аль-Хайтам встает и забирает его у него из рук, прежде чем он успевает расплескать его по полу. Кавех провожает его несчастным взглядом, но не делает ничего, кроме как плетется к дивану, на котором сидел Аль-Хайтам, и тяжело опускается на него, закрывая глаза. Аль-Хайтам возвращается на свое место и снова берет книгу, но он больше не вчитывается в текст. — Что сейчас не так? Готов рассказать мне о своем новом клиенте? Кавех вздыхает и запрокидывает голову к потолку. — Он хотел отказаться от некоторых дизайнов, которые я сделал для проекта, — от тех деталей декора, которые я вписал в фактическую структуру здания. Убрать их не невозможно, но это доставит хлопот. Более того, зачем ему нанимать меня, если ему нужно было что-то утилитарное? Этот проект был невероятной тратой моего времени. — Я согласен, что это отягчает, но такова работа. — Тогда зачем он это превратил в претензию ко мне, — говорит Кавех. — Мне не следовало говорить с тобой об этом. Ты, вероятно, с ним согласен. — Нет работы без некоторой доли тягости. — Аль-Хайтам знает об этом не понаслышке. Как часто он присутствовал на собрании только для того, чтобы подумать про себя, что его окружают невероятные зануды? Что, несомненно, они фокусируются на неправильных проблемах через неправильную призму? Разумеется, они могут придумать нечто большее, чем это. Разумеется, им не нужно постоянно отмахиваться от блестящих умов, подобных Кавеху, потому что новые идеи пугают их. Нет Сумеру без перемен, и нет перемен без инноваций. Именно поэтому, как ему кажется, он продолжает возвращаться к Кавеху. — И все же каждая работа, которую мне предлагали, сопровождалась только рекомендациями о том, что она должна быть невзрачной и серой. Для чего я построил Алькасар-сарай, если не для того, чтобы в кои-то веки получить работу, которая меня действительно заинтересует? Неужели это должно быть чудом, которое случается раз в жизни? Неужели я должен провести остаток своей жизни, работая как проклятый на людей, которые ничего не смыслят в эстетике? Я хочу получать удовольствие от того, что я делаю. Здесь они балансируют на грани многолетних дебатов. Важность полезности в сравнении с оценкой искусства, взвешенная двумя людьми с совершенно противоположными взглядами. Рациональность против творчества. — Это только одно поручение, Кавех, — говорит Аль-Хайтам. — Возможно, следующее придется тебе по вкусу, но в данный момент ты не в том положении, чтобы жаловаться. — Это правда. Горькая, но правда. Кавех смотрит на него с болью в глазах и в уголках рта. — Я полагаю, я всегда могу рассчитывать на то, что ты будешь излагать вещи так, как они есть, — говорит он. — Ты прямолинеен независимо от обстоятельств. Скажи мне, Аль-Хайтам, в чем проблема с желанием, чтобы все было по-другому? Пожелать, чтобы Академия ценила искусство так же высоко, как математику, прагматику и физику. Ее люди являются побочным продуктом своих же махинаций, и несогласными пренебрегают. — Сны, как и мечты, в Сумеру давно отброшены. — Разве это не то, что ты намеревался изменить? Я просто не понимаю, почему есть вещи, которых не могут получить только определенные люди… Нилу и ее театральная труппа, изучение архитектуры за пределами ее необходимости, искусство ради искусства. — Кавех. — Он говорит это, чтобы успокоить его — Кавех дрожит от своей страсти, она сотрясает его изнутри и выше, через его вытянутые пальцы и безумные глаза. — Аль-Хайтам. — Кавех не уходит, пока нет, не в этот раз. Он выдыхает. — Ты настоящий ублюдок, когда хочешь им быть. Иногда Аль-Хайтам что-то делает, говорит, раздражает, целенаправленно провоцирует, чтобы окольными путями ослабить гнев Кавеха. Тыкать медведя палкой, чтобы он не напал на невинного прохожего, сдувать воздушный шарик до того, как он взорвется у кого-нибудь перед носом. И Кавех прав, это превращает Аль-Хайтама в головную боль, неприятность, даже когда он делает это ради Кавеха. Он может раздражать и быть занозой в заднице, и все же… и все же— — И все же ты еще здесь. — Ах, это. И все же. Ты прав. Я здесь, не так ли? — Когда Кавех смотрит на Аль-Хайтама, в уголках его рта прячутся эмоции, стекающие по прядям его волос подобно дождю. Аль-Хайтам успокаивающе проводит пальцем по предплечью Кавеха. — Осторожнее. Вино делает тебя темпераментным. — Это страсть, Аль-Хайтам, страсть, — вздыхает Кавех. — Ты бы этого не понял. Эмоции ради эмоций, ради того, чтобы сгоряча наговорить глупостей и потеряться в них. Тебе следует как-нибудь попробовать. Я думаю, тебе бы это понравилось, или, по крайней мере, это было бы полезно для тебя. — Сентиментальность ради ностальгии, — говорит Аль-Хайтам. — Искусство ради искусства. — Да, — шепчет Кавех. — Я думаю, ты начинаешь понимать. Любовь ради любви. — Любовь. Это что-то новенькое. Твой следующий проект? — Я бы вырезал любовь на каждом здании, которое когда-либо видел, если бы мог хотя бы для того, чтобы ты увидел это. — Я вижу ее, Кавех, — говорит Аль-Хайтам, наблюдая за Кавехом нежными глазами, как будто он мог сломаться под слишком сильным давлением. Как будто в его взгляде есть что-то осязаемое, решительное, в нем есть что-то такое, что может заставить любого умилиться. — Мне кажется, я могу понять, как выглядит любовь. — И что— ах. Ты… ты невероятен, — говорит Кавех, слабо ударяя Аль-Хайтама кулаком в грудь. — Ты не можешь просто…просто быть, ты просто существуешь, и, мне кажется, я тону и мне нравится каждая секунда этого. Нет никого, подобного тебе, Аль-Хайтам. Аль-Хайтам. — Кавех. — Аль-Хайтам, — отвечает Кавех в том же духе, целеустремленно, с конечной целью, своего рода ультиматумом. — Ты такой невыносимый, что я не могу не любить тебя. Я являю собой всевозможные противоречия, которые не укладываются в твою логику. Я не вписываюсь в твою жизнь. Я не… этого… ах. — Он кладет голову на плечо Аль-Хайтама. — От вина у меня заплетается язык. Не надо просто смотреть на меня, Аль-Хайтам. — Я не знаю, чего ты от меня хочешь, Кавех, — говорит Аль-Хайтам, и это звучит как признание, как тайна. Он не знает. Когда это Аль-Хайтам ничего не знал? Когда это его хоть раз умиротворяло? Когда он хоть раз сидел с этой истиной, переваривал ее и жил с ней? Решение должно быть принято в чем угодно, в любое время, при любых обстоятельствах, и у него всегда был четкий ответ. Но на это нет ответа. У этого нет названия. Кавех любит его, и теперь это очевидно для Аль-Хайтама, но он ничего не может поделать с этим знанием, пока не наберется смелости сказать это трезвым. Он не знаком с бездействием. С ожиданием. И все же, вот он, Кавех. И все же. Аль-Хайтам никогда не был терпеливым человеком, но ради этого, он думает, он может подождать. Он может пока знать наверняка, но с ним все будет в порядке. — Я хочу, чтобы ты сказал мне, что любишь меня, — говорит Кавех, ответ на невысказанный вопрос, пылящийся между ними обоими. Он расстроен этим, расстроен тем, что Аль-Хайтам еще ничего не сказал, расстроен тем, что Аль-Хайтам отказывается что-либо говорить в данный момент. — И я хочу, чтобы ты сказал мне, когда в твоей голове будет ясно, — говорит Аль-Хайтам, проводя пальцем по скуле Кавеха. Он вздрагивает от этого прикосновения. — Это уже в третий раз, понимаешь? Я могу ждать, и я буду ждать, но это сжигает меня дотла, как свеча тает от времени и пламени. Ты зажигаешь меня, Кавех. Сейчас тебе нужно только успеть. Кавех произносит слово «три» так, словно очарован им, очарован своей собственной нерешительностью. Затем он поворачивается к Аль-Хайтаму и улыбается ему, приторно сладко, и говорит: — Я обещаю, Аль-Хайтам. Тебе не придется больше ждать. — Аль-Хайтам! — Кавех проскальзывает на кухню. Он встал намного раньше, чем обычно. В его глазах появляется какое-то безумное выражение, которое обычно появляется у него только после того, как он тратит слишком много времени за работой и слишком мало спит. Аль-Хайтам приподнимает брови, глядя на него поверх своей чашки чая, откладывая книгу. — Ты рано встал. По какому случаю? Кавех устремляет на него взгляд, который он не может прочитать. — Ну, пока я спал, мне приснился самый страшный сон. — Какой ужас, — сухо произносит Аль-Хайтам. — И что, ты хочешь знать, что произошло прошлой ночью? Кавех отступает, и только теперь Аль-Хайтам замечает, что у него в руке — смятый клочок пергаментной бумаги, исписанный чем-то неразборчивым, с его точки зрения, фирменным изысканным почерком Кавеха. Он колеблется — а Кавех никогда не колеблется, так что именно так Аль-Хайтам понимает, что что-то не так, — а затем, необъяснимо, но факт, он краснеет, краска быстро растекается по его лицу, когда он прячет руки за спину. — Ну, — говорит Кавех, — думаю, у меня остались обрывки со вчерашнего вечера. Но на самом деле проблема заключается вот в чем. Этот дурацкий листок бумаги на моем столе, который я нашел сегодня утром. Он сует пергамент Аль-Хайтаму, как будто тот обжигает его. Аль-Хайтам, которому теперь стало любопытно, отставляет свой чай и берет его в руки, и это…ну. Только Кавех на это способен. Скажи ему, когда протрезвеешь, идиот. Даже если тебе от этого ужасно тошно. Кавех, воплощение терпения, едва может дождаться, когда Аль-Хайтам оглянется на него, прежде чем заговорить снова. — Ну? — Ты хоть понимаешь, что под этим подразумевал пьяный «ты»? Кавех фыркает и скрещивает руки на груди. — Есть так много вещей, на которые я мог бы намекать. Не надо тут со мной в игры играть. — Я все еще жду, — напоминает ему Аль-Хайтам. — Я очень долго ждал. Кавех ерзает на месте, а затем подтягивает Аль-Хайтама так, чтобы они оказались на уровне глаз. — Тебе это нравится, не правда ли, — обвиняет он. — Выглядишь таким самодовольным. — А ты ходишь вокруг да около. — Только потому, что ты такой, такой, ты. — Кавех поднимает дрожащие пальцы и хватает Аль-Хайтама за воротник, притягивая его к себе. — И я по уши влюблен в тебя, ты знал об этом? — Я и правда знаю, — говорит Аль-Хайтам, запуская пальцы в волосы Кавеха на затылке. — В конце концов, я слышу это уже в четвертый раз. Кавех прижимается к его груди в поисках опоры, в его руках он божествен, блестящ и идеален. — Ты еще не сказал этого, Аль-Хайтам. Аль-Хайтам смеется и прикасается своим лбом к лбу Кавеха. — И я люблю тебя, Кавех, даже не зная этого. И я тоже любил тебя с тех пор, как мы были старшекурсниками, несмотря на то что ты сложный и упрямый человек и все же ты прекрасен, даже если это все кажется смятением. Даже когда в этом нет никакого смысла. Даже когда это опровергает все рациональные мысли, которые у меня когда-либо были. Любовь ради любви. — Архонты, я действительно все это сказал? — шепчет Кавех. — Это ужасно неловко. Это хуже, чем все, что я помнил из своего сна. Аль-Хайтам пожимает плечами. — Никто, кроме меня, не должен знать, что ты сказал и сколько раз ты это повторял. Все остальное должно быть достаточно очевидно. — Ты такой ужасный. Я ненавижу, когда в твоей логике есть смысл. — Нет, это не так, — торжествующе говорит Аль-Хайтам. — Ты любишь меня. — И ты тоже любишь меня, так кто же из нас настоящий проигравший? Кавех отталкивает его и направляется к чайнику, чтобы налить себе чашку, но Аль-Хайтам с удивлением наблюдает, как трясутся его руки и он чуть не роняет фарфор. Он продолжает украдкой поглядывать на него, как будто не может поверить своим глазам, и его волосы, очевидно, растрепаны из-за того, что он спешил поговорить с Аль-Хайтамом, и он выглядит так чудесно, сидя на кухне Аль-Хайтама, в его доме, в его— Ничто из этого на самом деле не похоже на проигрыш.