bengal light

октябрьская прохлада уже забиралась под куртку и щекотала загоревшую, привыкшую к солнцу кожу, запомнившую тепло песка и комариные укусы. в такие дни клонило в сон, особенно когда приходишь на учебу до рассвета, пытаешься постельное тепло сохранить под связанным бабушкой свитером лет семь назад, но не всегда выходит сделать это на все сто, и тогда в помощь приходит заваренный в маленьком термосе чай с облепихой. джисон любил осень, как бы банально это не звучало, но он — творческая натура, а творческой натуре подавай депрессивные пейзажи с лысеющими деревьями, бабушками со старыми собачками, пропахшие сигаретами с дешевым табаком и искрящиеся отзвуками вирусных тиктоковских песен ланы дель рей плешивые серые дома. как бы не был наполнен этот период вдохновением, тоска нагонялась волной все больше и больше с каждым новым утром. и вот сиди, пиши себе тексты, что можно сыграть друзьям на гитаре в тандеме с сынмином, но грустная апатия кусает ребра. к зиме пыл вовсе пропадет, и свитер не греет бабушкин, и чай облепиховый уже надоел, и комариные фантомные укусы пропали с кожи, и холод уже стал горячим. — ты слышишь меня? — ручка больно стреляет в ребро, от чего тело непроизвольно дергается и пропускает мурашки, потому что рукава толстовки замерзли, пока джисон прятал ладошки подмышками. — что? — я говорю, что хенджин раскопал упаковку бенгальских огней, пойдем к морю, пока еще погода позволяет, — в глазах феликса словно сами по себе уже в режиме «по умолчанию» эти огни, только они долгие, не пятиминутные, но такие же завораживающие. где вообще ли находил столько задора и желания к маленьким победам, одному богу известно. а жечь бенгальские огни огромная детская победа. феликс продолжал утверждать, что детские свершения, хоть он еще и официально ребенок, самые важные и стоящие, а остальное все — приложение для существования. кто-либо посчитает это глупостью, но на все недовольные фырчки учителей и родителей чанбин и хенджин хватали его за руки и тащились красть жвачки, ходить по бордюру так долго, как это возможно, устраивать заплывы в бассейне в учебное время и в море — летом, мериться плевками в даль и смеяться ужасно звонко и сладко. видимо, джисон понимал, что только феликс и позволяет дотерпеть до зимы, когда уже испускается последний теплый знойный вздох, и помогает греть замерзшие пальцы ног в пушистых носках из полиэстера с пингвинами у себя под пятой точкой. морозный зевок срывается, пока мозг пытается нагреться и осмыслить сказанные слова. а друг и не торопит, он знает, в какой момент хан начинает проваливаться в затяжную сахарную спячку. ли просто продолжает замазкой разрисовывать ногти, ставя поверх засохшей кляксы точки и палочки черной гелевой ручкой. — где он их нашел? — хрипло, но все еще живо. жизненная позиция джисона — терпим до декабря, а там стерпится. — да хрен его знает, либо с помойки паленые стащил, либо в магазине украл, — само собой разумеющееся. хан тянется на стуле, чувствуя позвонками спинку и слыша внутренний хруст в пояснице. в уши оседают звуки, как кто-то стучит пальцами по парте, кто-то из девчонок с длинными ногтями листает в телефоне ответ на тест по физике, который нетронутый лежит перед джисоном. а минхо не отвечает на сообщение, поэтому либо в джисоне проснется резко математическое мышление, либо на лист капнет кровавая двойка. феликс сплавил свою бумажку девчонке с передней парте — она сохнет по нему уже два года где-то. джисону думается, какого это — быть любимым. или же любить. любил он только ликса, как друга, чана — как брата, и свою собаку. а его? любит ли его хотя бы его собака? горло засаднило. хану захотелось облепихового чая.

***

какая разница, какой сейчас месяц, день, сколько время, когда хочется стукнуться башкой об стену каждую чертову наносекунду. нет отдушины ни в сигаретах с дешевым табаком, ни в сломанных наушниках, которые бан чан чинит для ли уже третий раз. нет бы с ними расстаться, но минхо старье обожает и только на этом выдерживает выпускные контрольные, промокшие кроссовки и содранные в кровь заусенцы на пальцах. сейчас он сидит и смотри на перемотанные белые провода контрастной синей изолентой, которая в отставших клейких местах нацепляла шерстяных волосков и пыли, и думает, как было бы классно склеить что-то такое же уже старое и полуработающее внутри него. он знал, что выпуск — тяжелый период, но был уверен в своих силах, что не треснет, как вафля в упавшей на кафельный пол магазина упаковке, но, видимо, либо вафля уже старая и сухая, либо высота непосильная, что коробка углы стесала. потеря в реальности помогает не теряться в голове и не слышать иногда бредовые слова учителя по истории, когда его начинает заносить в дальние изумрудные дали, потребляя все как шум в старом телевизоре-ящике (его он тоже любит и не позволяет выбросить). ли не знал, чего он хочет даже сейчас. вроде как и не завтракал, а чувства голода не ощущает, да и ночь провел в тягучей полудреме, что сном назвать тяжело было, но он кличал ее именно так, чтобы лишний раз себя убедить, что все хорошо. — эй, ли, телефон свой убери нахуй с парты, или уже ответь, — распознался в белом шуме, словно пойманный сигнал, рекламный голос одноклассника. голоса вновь приобрели оттенки, а ступни сквозь подошву стали ощущать пол. открыв переписку, минхо не мог сфокусировать взгляд и понять, кто ему вообще пишет, пока не увидел большое сообщение с желтовато-белой фотографией, сделанной под партой. И тонну полочек-повесточек, кричащих в негодовании и молящих ответа. вот тест, хен *фото* я не тороплю, но ты знаешь, какой я дурной в физике эй хен? все хорошо? ты вообще в школе? чан сказал, что ты сейчас на истории, я знаю, что ты ее не запоминаешь, а тупишь в мух в лампах ли минхо блять, заебал, ответь, ебаный насос понятно, никакой субботней ночевки, ты меня понял! я из-за тебя двойку получу, а ведь я тебе взамен сделал географию наглый и бесстыжий ты М И Н Х О поток сообщений закончился как раз в тот момент, когда одноклассник окликнул реально считавшего мух ли. джисон все еще был в сети и наверняка по ту сторону экрана пыхтел недовольно носом, шкрябая горячие летние шрамы на коленях. они в этом с минхо похожи, во вскрытии старых ран. а после встрепенулся, увидев «в сети», и толстовку на груди поправил, потому что жар подступил к шее — даже с лучшими друзьями в переписках вонючее давящее тревожное ожидание ответа не давало ему спокойно расслабить челюсть. желудок засаднило, а глаза тут же начали щипать от усталости.

***

джисон трепетно записывает каждый проведенный день с друзьями себе в дневник, восьмой, кажется, по счету, а сейчас эти встречи стали все более значимыми, потому что он, феликс, чонин и сынмин — в девятом, хенджин и чанбин — в десятом, а остальные — в выпускном одиннадцатом. «выпускной одиннадцатый» резал душу сильнее камней на набережной, которые спивались в коленки и ладошки, сильнее, чем когтистый дуни, любящий только аллергика чанбина, сильнее лезвия, которое джисон схватил у отца из косметички, по неопытности зажав его в ладони. страницы сильнее заливались чернилами и, порой, слезами, что размывали и так кривой почерк до месива, которое понять мог только хан, потому что помнил каждый проведенный день в компании семьи. вообще, странно было младшим попасть к старшим под крыло, но они не те старшие, что носят подвороты и трикотажные шапки на бровях (хотя, у чана была такая пора). они помогают написать задачки по информатике, бранят за сигареты, но учат курить, а еще мясо жарить правильно, и за девчонкой красиво приударить научили. даже первый алкоголь при них распит был, да так хорошо было, что единороги мерещились, но это только притворство сынмина, желавшего внимания. все это записано и спрятано в коробки под кроватью, среди комиксов по человеку пауку, которые забывал минхо. на них следы от слез тоже есть, потому что маленький ли минхо плакал над смертью дяди питера слишком часто, а иногда и над злодеями — любимая и самая грустная с песочным человеком. почему-то сейчас вспомнились эти песчинки, пронзившие тело флинта, и сразу кинули в десятое июня, день, когда пришлось вытряхивать песок ото всюду, потому что чонин и бан чан с огромным энтузиазмом закопали хана в песок, сделав из него русалку с крыльями. раскапывал минхо, наделав штук двадцать фоток и насмеявшись вдоволь так звонко, что джисону хотелось сдохнуть в песке, так, чтобы слышать вечный радиосмех вместо похоронного марша. — ты будешь? — когда хенджин вообще успел достать пиво, если они полчаса как вышли из библиотеки? джисон не очень к алкоголю, особенно после того, когда реально увидел сынминовых единорогов (пусть это и был постер, и увидел его он мельком, пока прыгал с забора заброшенного здания), но сейчас потерянное тепло очень хотелось залить горючим, чтобы после сигареты или бенгальских огней вспыхнуло. жестянка скользка и холодная, аж пальцы примерзают, хотя и плюс на улице и вообще днем без куртки можно ходить, а вкус такой мармеладный, приторный, аж скулы сводит, но хану нравится, и он не возвращает банку. хенджину не жалко — в портфеле помимо смятой тетради в молнией маквин, полупустого пенала и бенгальских огней еще десять таких малиновых жестянок. на берегу уже прохладно, влажно так, что волосы чана в момент завились в белую барашку, не спрятанные шапкой или капюшоном. — ну их, эти палки вонючие, давайте лучше в парк, тут холодно, — сынмин чешет щеки, что на ветер реагируют, как нос чанбина на кошачье трио ли старшего. — на, бахни, и теплее станет, — тянет чонин. он вытаскивает из рюкзака хенджина, что брошен на мокрый песок, сразу две, а потом в пенале отыскивает и желтый канцелярский нож и вспарывает одну жестянку сбоку, так, что песок темнеет, руки липкими становятся, а пена в итоге затекает в ноздри. он любит так пить, как чанбин научил, но не умеет, вечно выпуская часть напитка по подбородку или через нос. сынмин смеется тихо и просит открыть банку так же. оба сидят на корточках в стороне, все испачканные и мокрые, но такие светящиеся. теплее становится всем. чан и феликс старательно, скрывая от ветра палочки, зажигалки и друг друга, пытаются зажечь огни. цель — не подпалить длинные волосы ли и перчатки криса. ветер пахнет чем-то, казалось бы, знакомым, хан отчетливо это улавливает. написать хочется о первой любви ужасно сильно, но не на чем писать, а пальцы дубеют печататься в телефоне. он наблюдает за далекими силуэтами бабушек и дедушек с собаками, и чувствует запах треклятого табака. мыски кроссовок уже промокли, но минхо продолжает стоять у кромки моря, затягиваясь глубоко, но сплевывает, чтобы осадком никотина не посадить и так слабый желудок. в голове мысли о предстоящих экзаменах, поступлении в университет, казалось бы, правильные такие, но не уверен он, что хочет этого. не уверен, что хочет этого. хочет грязных шортов в пятнах травы, книги читать с фонариком, на рыбалке сидеть с чаном, непомерно часто пить с хваном до беспамятства, до потери пульса хочет с быть с… — хан, держи! и малолетним алкашам передай! — басит ликс тепло, протягивая три сверкающие палочки. они такие яркие, похожие на большие взрывные сигареты, и на вкус, наверное, как взрывная карамель. джисон смеется с хмельных младших, что попадали на свои рюкзаки задницами, и осушали запасы хенджинового любимого пива. слышится оглушающий шлепок, шорох и звонкий, с придыханием хохот, на что все поворачиваются — хенджину пить нельзя, поэтому, наверное, младшие и помогают. он уносится куда-то вдоль побережья от чанбина, что догоняет все-таки и тянет младшего на себя за подол куртки, от чего хван, то ли придуриваясь, то ли реально, гротескно падает в объятья со, вороша свободной рукой его волосы. видны только силуэты в синей дымке, а мерцающие огоньки кажутся какими-то нереальными, подсвечивающие, как в ужастиках, их лица красным, а воду окрашивая неоновой кровь. они словно светлячки, горят с шепотом и эхом. к ним несется феликс, грозясь поймать. негласные догонялки и поимка всех, за кем гонишься — главная победа детства. чан тихо шуршит песком, откидывая его в сторону, и несет палочку к минхо — промерзшему и пропахшему вдохновением. они молчат, хан видит, что губы не шевелятся, но уверен, что это молчание громче, чем реактивный двигатель самолета, и имеет смысла больше, чем «архетипы личности» юнга, потому что только подсвеченный минхо выдает подобие кривой улыбки. не хватает еще жестянки внутрь, чтобы плескалось и поселились карпы. теплые рюкзаки теперь одиноки, а пять огней звенят вдалеке колокольчиками и водой, на что комариные укусы фантомно чешутся на плечах и лопатках. две банки осушаются незаметно, а бенгальские огоньки, хоть и не сигареты, реально поджигают, словно машинное масло. он несется к феликсу и чонину, что третий круг делают вокруг минхо, который старается просто не поджечь свою плюшевую куртку и огоньком, и тлеющим бычком. свобода может ощущаться по-разному: в моменты написания последнего экзамены, в момент первого летнего дождя, когда происходит первый вылаз на кемпинг, когда падаешь в лужу специально, пачкая волосы в грязи и листве, или когда тебя, в твои шестнадцать, пятнает друг в спину, от чего ты, хмельной и возбужденный, падаешь куда-то, куда нельзя было до этого упасть. а нельзя ли? нельзя, ли? три сантиметра, и куртка бы вспыхнула, но хан вовремя отдергивает ладонь в сторону, погружаясь в плюш грудью и животом. недокуренная сигарета валится в воду, уносясь течением, но запах остался и осел, кажется, не только в легких минхо, но и в джисоновых, потому что дышать стало невозможно, а фоновые многоэтажки пропали за черной копной волос. любил ли он когда-нибудь? он не припомнит, чтобы говорил маме и папе эти слова в возрасте, больше, чем десять лет, возможно кидал эту фразу феликсу и чонину, который плакал, но вкладывал ли так много смысла, как хотел? хотелось, наверное, как в фильмах, повстречать того самого (или ту самую, какая разница, верно?), чтобы стоп-кадр с ажурными цветами, дождем и красным шарфом, но, видимо, вместо красного шарфа — красное подсвеченное лицо с синяками под космическими глазами и с замерзшими губами и носом, вместо ажурных цветов — ажурный бенгальский огонек (что до сих пор не потух. просроченный потому что). они с минхо с детства вместе, он побывал во всех восьми дневниках, учил кататься на велосипеде и плавать, он и научил курить и пить, только тогда, когда создалась их компания, не раньше. он и ругал, когда джисон забывал сменку в школу или лез в драку, потому что хан драться не умеет, огребать только. но почему же для хана лучший друг это феликс, а минхо он не мог наградить таким званием? возможно, виноваты ночные переживание, высказанные в уже промокшее соленое плечо, залеченные скулы бодягой, мокрые шершавые ладони на бедрах, пытающиеся затащись в ледяную для июня воду, и дурацкие игры в бутылочку, которые заканчивались каждый раз одинаково — хрустом карамелек на зубах и когда-то первым герпесом. любили ли джисона? ему запрещали выкинуть старый семилетний свитер. — будь осторожнее, — да, определенно, хан задыхается в дешевом табачном дыме. все такое ненужное часом назад обретает смысл сейчас, когда он в такое непозволительной близи к лицу друга, когда снова на зубах песок, а бабушкин свитер срочно хочется надеть. не нужны ему больше привкусы барбарисок при поцелуе, а только никотин, хоть и курить он не любит. хруст песка, шелест моря, смех, отдающий эхом, отражающиеся в глазах уже потухающие бенгальские огни — хотелось именно этого. минхо, если бы умел читать мысли, согласился бы, что барбариски — отстой, но малиновое пиво все-таки неплохое и такое же липкое, как изолента.