На спор

Люська дрожал испуганно. Черт бы побрал этого Беку с его испытанием на смелость. Да и глупостью все это казалось теперь, с высоты часового опыта. А ведь время назад не вернешь. Усатый Леманн уже даже не сурово смотрел, а больше с сочувствием. Знал, что Люську ждет. Все знали, и от того еще противнее становилось. А Бека смеется, наверное. Ему-то что, у него папа на пивоварне работает, а мама ткачихой. У Люськи мама тоже ткала, но вот тетя… — Дурень ты, Люсьен, — нарушил молчание старый бакалейщик. — Что, мать не научила чужого не трогать? Мать учила. И преподобный Брейгель учил, каждое воскресенье. Там что-то про быков было. Мол, украдешь одного быка — должен пять отдать. А если нет столько, то в рабство отправишься. Люська на бутылку фриц-колы посмотрел, которая на столе стояла. Он бы и рад пять взамен отдать, и даже в рабство можно, только бы не видеть взглядов осуждающих. Виданное дело, племянник офицера защитной полиции, и вор. Позор, позор. Люська носом шмыгнул, тетино лицо в голове рисуя. Рисовать недолго пришлось. Дзынькнул колокольчик над дверью. Люська сжался весь, высокую фигуру узнав. Тетя недолго со Леманном говорила, да и обсуждать тут нечего было. — Идем. В машине Люська сжался, на коленки свои глядел. А тетя молчала. Она и так была обычно не разговорчивая, ей роста хватало, чтобы авторитет показать. Но тут вообще ничего не спрашивала. — Тетя Клара… Это Альберт придумал, — Люська надеялся, что если расскажет, как было, то и наказывать будут не так сильно. — Я не хотел. Тетя на светофоре остановились, в зеркало на племянника посмотрела. Люська вдохновился и продолжил: — Это в классе многие так делали. Я первый раз. Честное слово! Может, если рассказать, что Люська не самый плохой, тетя меньше лупить будет? Вон, другие больше воровали! Машина тронулась дальше, подъезжая к родному дому беленькому, с акацией во дворе. — Выходи. Тетя первой вышла, а Люська следом. Тащился еле-еле. Обычно тетя начинала ремень еще на улице снимать, его ведь надо было подготовить, лишнюю экипировку отцепить — кобуру, рацию, палку резиновую. Люська знал — такой митинги разгоняют. В этот раз по-другому было, тетя кивнула на дверь: — В дом иди. А сама в саду скрылась. Зачем ей в сад? Яблок на пирог набрать? Вряд ли. Бомер встретил радостным лаем и скулением, но Люське не до таксы было. Стол обеденный стоял посреди комнаты, покрытой отвратительной плюшевой скатертью. Люська его ненавидел всей душой. «Надо просто больше слез пустить и заныть погромче. Может, тогда лупить не будет? Мама сразу сдается.» Но когда тетя вернулась с длиннющим и крепким прутом, у Люська глаза на лоб полезли. Это для него, вместо ремня? Да ни за что! — Тетя Клара! — Штаны спускай. Тетка для пробы розгой взмахнула. Свист такой отвратительной прозвучал, что хоть уши зажимай! Какие штаны? Нельзя Люську прутом, это же больно как! — Тетя Клара-а-а! Я бо-о-ольше не буду! — Сопли подбери. За нытье еще добавлю. Никуда не денешься. Люська уже ревел — за что его так не любят? За какую-то бутылку колы, и розгой! Плюш под животом комкался и съезжал, ноги до земли не доставали, болтались в воздухе, дышать приходилось часто и быстро. А когда прут на кожу лег, и вовсе сердце в пятки ушло. Холодный, хищный. Пока еще не ударил. Примеривался. — Тридцати с тебя хватит, как думаешь? И вновь глаза на лоб. Тридцать?! Да больше десяти ремнем никогда не прилетало. Неужто такое преступление большое — та бутылка колы? Да пропади она пропадом! Ответить Люська не успел, прут взвизгнул противно и сразу в кожу впился, алую полосу оставляя. От вопля Бомер под диван забился. Это не ремень был, это куда хуже! Тонкая полоса словно врезалось глубоко-глубоко, и пылала огнем изнутри. Острая боль, словно укус осиный. И таких тридцать? Люська не выдержит, умрет! Снова свист отвратительный, и снова укус. Люська ногами замолотил. Зад рукой не прикроешь, иначе со стола проклятого скатишься, слишком высокий и скользкий. — Больно-о-о-о! — Больно. Потому что воровать плохо. И опять прут впивается, чтобы слова закрепить. Люська клятвенно пообещал, что скорее руку себе отрежет, чем чужое возьмет. — Я од-и-и-ин раз! — Не один. У матери из кошелька франки кто таскал? И опять свист, и опять удар. Ох, мамочка! Да за что ж так сильно-то? Люська заревел еще громче, хотя куда уже громче. Бомер заскулил из-под дивана в тон, гад. Точно издевается. Все над Люськой издеваются, а тетя больше всех. Злая! — Не над-о-о-о! Не буду-у-у-у! — Не будешь, конечно. Но надо. Прут свистел и свистел, на заду уже места живого не было. Люська булькал в скатерть, кричать даже сил не было. — Ладно, будет с тебя. Люська почувствовал, как его со стола снимают, в ванную ведут. Вроде и не тридцать было… Неужто пожалела? Или просто прут сломался. После умывания легче стало, даже в углу стоять было не так ужасно. Зад онемел, чужим сделался. Тетя в кресле сидела, спокойно сегодняшнюю газету просматривала. Ей обратно на станцию скоро. — Тетя Клара, я никогда не буду воровать, — пробормотал Люська, украдкой зад ощупывая. Вот чудо, и крови нет! — Отрадно слышать. Знаешь, кто это? Люська от угла повернулся, на фото в газете посмотрел. Покачал головой. — Гюнтер Шаффер. Обнес несколько ювелирных в городе. Почитай, интересная статья. Он в детстве мармелад на спор воровал.