Металл и мотыльки

      Немой ветер, медленно покачивающий высокую траву, превращал всё вокруг в бескрайнее пышное море, наполненное жёлтыми, зелёными и серыми оттенками. В своих просторах оно скрывало многое, стоит только знать заветный путь и место. И лишь одинокая водонапорная башня, расположенная по центру этого поля, нарушала бесконечность места.       Пройти туда можно было единственной тропой, извилистой и тонкой, ведущей точно от немецких укреплений, что таились за лесом. Однако из-за возможных рисков в виде диких животных иль советских солдат, которых не раз видели в этой местности, никто не решался туда ходить. Никто, кроме Рейха.       Новый порыв ветра, и кожу обдало легкой прохладой. Она буквально прошлась по всему телу, взъерошивая светло алые волосы и скользя под одержу. «Der Wind wurde stärker» — подумал про себя нацист, пригладив пряди ладонью и сворачивая с дороги в сторону тропы, бегло оглянувшись перед этим.       Это место было давно заброшено, как и сам путь к ней. Воды здесь больше не было, крышу постройки и вовсе снесло ещё с давних бомбёжек, от чего в радиусе нескольких десятков метров можно было найти куски покрытия. Но здесь можно было скрыться от посторонних глаз, чем тот нередко пользовался. Благо, глубокий спуск внутри завалило и сформировался своеобразный пол.       Несколько минут и он у цели. Проскочив сквозь куст цветущей сирени, немец нашёл небольшую дыру в стене, прикрытую зелеными ветвями. Замерев, он оглядел вход, стараясь убедиться, что никого ранее здесь не было. Аккуратно выглянув из-за угла, он увидел пустые консервные банки, сложенные в небольшую башенку по центру. Та была не тронута и стояла ровно напротив импровизированного входа, а значит, что никто не приходил.       В самой башне было темно и свежо. Изнутри веяло холодом, а в воздухе едва улавливался запах выкуренных папирос, что так усиленно перекрывал аромат всё той же сирени. Оттянув ветви, Рейх уверенно шагнул ко входу, как вдруг непонятная тревога вмиг пробежалась мурашками по спине. Сердце едва не выскочило из его груди, стоило лишь уловить боковым зрением что-то постороннее. Две большие и широкие ладони буквально вытянулись откуда-то из-за спины и враз притянули ничего не понимающего немца к себе, сжимая в крепких объятиях. Он успел только охнуть, как эти же ладони обхватили его за плечи, а после, перебираясь на талию, прижали вплотную.       В нос сразу же ударил запах пепла и табака, заветного и хорошо знакомого. От последнего на душе стало спокойнее, а тепло объятий едва не убаюкивало. Казалось бы грубые руки столь нежно и ласково оглаживали то плечи, то спину. Третий вздохнул, но приятного умиротворения не скрыл.       Подняв голову, он чуть отпрянул от стоящего рядом и лишь стоило поднять взгляд, как он тут же встретил столь любимые, как эти руки, яркие янтарные глаза. Такие глаза только у его Советов, всегда твердил он себе, такие особенные они только у него. Лёгкая улыбка сама заиграла на его лице, от чего нацист тут же уткнулся лицом в чужую одежду, ощущая неимоверную радость от близости с дорогим человеком. — Ты очень милый, когда смущаешься, мне очень нравится это.       Немец замер. Он ощутил, что Союз что-то сказал ему, он понял это, но не услышал, как не слышит больше ничего. Сжав ладони в кулак, он сильнее прижался к чужой груди, пока СССР монотонно поглаживал его по спине, всё продолжая что-то твердить.       На душе немца стало неприятно и тоскливо. Мир превратился в пародию на немое кино, где только картинка и ощущения, но звука нет, и только воспоминания помогают всё окрасить как прежде, особенно голос Совы, как когда-то представился ему коммунист. — Du bist mir sehr wichtig, — прозвучал ответ на немецком, заведомо зная, что он поймёт всё и так.       Советы кратко поцеловал его в макушку, снова что-то отвечая. Отпустив того из своей хватки, он потащил Третьего за руку, уводя в сторону их убежища. Рейх же покорно последовал за ним, подмечая для себя, что тот аж светится от счастья, словно дитя малое, которое получило желаемый подарок.       Союз не сводил с немца взгляда, уверенно переступая через кучку выбитых кирпичей, что когда-то были стеной водонапорной башни. Что-то твердя, он и не заметил, как споткнулся о сложенные баночки и буквально ввалился в их укрытие, пропадая в тени.       Рейх заливисто засмеялся, видя, как тот копошится во мраке. Фантазия сама дополнила ругань и возмущения, возобновляя каждую деталь по образу того, что он слышал когда-то. Немец хорошо знал коммуниста, потому слышал его сердцем, чувствуя каждое слово, что тот пытается донести до него.       Ветерок вновь обдал кожу, привлекая внимание к реальности. Уже приближался вечер, а с ним и опасности. Нацист всегда боялся темноты, но с недугом он утратил и единую отраду, а именно ночные посиделки с беседами, что были самыми сокровенными для него. Так они могли целую ночь рассказывать какие-то истории, делиться наболевшим иль просто наслаждаться глупыми шутками коммуниста.       На последнем Рейх аж улыбнулся, вспоминая, как он ненавидел дурное чувство юмора Советов, особенно его анекдоты о фронтовых буднях и немцах. А сейчас он бы многое отдал, чтобы слышать этот заливистый смех, его песни и такие нежные и чувственные слова. На этой мысли он и ушёл следом за советским солдатом, уловив отчётливый запах только зажжённого табака.       Третий удивлённо воскликнул, увидев в руках Союза потрёпанный русско-немецкий словарь. Тот самодовольно заулыбался, хлопая ладонью рядом с собой, приглашая присесть на ветки, сложенные ими здесь уже довольно давно. В ответ немец хмыкнул, но к затее присоединился, поспешно усаживаясь рядом.       Коммунист вручил ему словарь, открывая на странице, отмеченной сложенным пополам листом, как закладкой. В глаза сразу же бросились отмеченные слова: lesen, wählen und sprechen . Этого было достаточно, чтобы понять намерения коммуниста, но тот потыкал пару раз указательным пальцем в текст, для надежности. — Ich habe alles verstanden , — утвердительно закивал Рейх, на что тот довольно улыбнулся и поспешил к остаткам костра, дабы вновь его зажечь.       Проведя Советы взглядом, немец вернулся к изучению отметок, выискивая подходящие для себя конструкции. Параллельно он поглядывал за коммунистом, посмеиваясь, когда у того что-то не выходило иль он совершал какую-то глупость.       Постепенно с костром всё было улажено. На улице уже во всю царила темнота, а вот в башне было светло и уютно. СССР снова принёс пару консерв, вытащив те откуда-то из карманов. Третий на это благодарно закивал, поспешно доставая из кителя сложенный в пару раз платочек. Коммунист любопытно покосился на вещь в руках немца. Подсев поближе, он вопросительно посмотрел на самого Рейха, вызывая в том некое самодовольство. Но, не желая того заставлять ждать, немец развернул ткань, демонстрируя несколько кусочков шоколада.       Взяв один из кусочков, Третий протянул его Союзу, на что тот скривился и начал отодвигаться назад. Рейх с насмешкой фыркнул и сам откусил кусочек лакомства. Во рту сразу ощутился сладковато-горький привкус. Шоколад таял на языке, оставляя после себя долгоиграющее послевкусие, что очень нравилось нацисту. Прикрыв от удовольствия глаза, он хотел было съесть ещё кусочек, как чужая ладонь вмиг ухватила его за кисть. Тут же повернувшись, он лишь успел заметить, как шоколад оказался у Советов во рту. — Nun, du bist ein Schurke , — с наигранным недовольством воскликнул нацист, на что Советы, ехидно ухмыляясь, заиграл бровями, дразня немца.       Задумку Союза Рейх разгадал сразу же. Чуть отодвинувшись и повернувшись к нему боком, он взял новый кусочек, параллельно поглядывая на русского. СССР не заставил его долго ждать. Резко поднявшись на колени, он навалился на нациста всем весом, хватаясь за платок со сладостями. Но Третий не горел желанием уступить и вовсю уводил ладонь с сжатым в кулаке шоколадом.       Подобный приём прокатил несколько раз, вплоть до того момента, когда Советы начал щекотать бока немца и он, не выдержав, закрываясь и заливаясь смехом, не отдал тому отвоёванное угощение. Однако, в момент когда коммунист растерял бдительность, Рейх всё же достал кусочек.       Остаток вечера они провели в душевных беседах. Как подметил сам немец, их диалог был особым, что не могло не радовать. Примитивные слова складывались в корявые, но фразы, а те, в свою очередь, помогли сложить вопросы и ответы. А всего лишь нужно было выбирать те фразы из словаря.       Сперва нацист тоже указывал на словосочетания в книжке и подсовывал русскому, но после начал их читать, а постепенно и вовсе вёл с Союзом полноценный разговор. Когда он это делал, СССР светился от счастья, а это радовало и самого немца. Ему казалось, что он будто вновь слышит голос Советов, как тот смеётся, так искренне и красиво.       Вскоре усталость начала брать верх, а костёр превратился в тлеющие угольки. Под тёплой шинелью было уютно и мягко, а в объятиях дорогого сердцу человека грели душу. Союз что-то рассказывал ему, и в глазах от чего-то читалась некая грусть. Перебирая алые пряди, он поддался вперед и кратко поцеловал лежащего под боком Рейха в макушку, что едва улавливал действия коммуниста. Его клонило в сон, но внутри что-то словно щемило, предрекая явно нехорошее.

***

      Мимовольная улыбка в раз заиграла на его лице. Союз всегда казался ему загадкой, сколько он не пытался понять этого коммуниста. Силён, умён, довольно симпатичен, а ведёт себя как ребёнок, стоит им лишь встретиться. «Ich frage mich, wie er auf dem Schlachtfeld ist », — подумал про себя немец, рассматривая приблизившегося русского. А тот сиял, излучая лишь нежность и любовь в искренней улыбке и ярких глазах-янтарях. Таких особенных и завораживающих, что Третий, как сам не редко подмечал, вот-вот утонет. Рейх поспешно отвернулся, чувствуя, как лёгкий румянец теплом расходился по щекам.       Неподалёку мелькнуло что-то белое. Он уловил это в один миг, замечая на фоне общей серости отчётливый цвет. И лишь стоило поднять глаза, как два ярких пятнышка, кружащих в неком танце, скрылись в высокой траве. Нацист выпрямился, с большим интересом вглядываясь в место, где те вот-вот скрылись, даже не замечая, как чужие ладони коснулись его плеч. — Что ты ищешь? — Прижавшись горячей щекой к его собственной, ласково прошептал Советы, параллельно обнимая немца за талию, — нам надо спешить, дождь усиливается. — Sehen! — Живо вскрикнул Рейх, указывая на вновь появившиеся точки, вынырнувшие и закружившиеся над кустами.       Союз отпрянул от спутника, сделав пару шагов к близ растущей траве. Прижмуривая глаза, он старался рассмотреть то, что так привлекло внимание немца. Когда с первой попытки ничего не удалось, он сложил ладони в импровизированном бинокле, повторно вглядываясь вдаль. Спустя несколько секунд он всё же их заметил, когда пятнышки повторно возвысились над землёй. — Это мотыльки, Рейх, — ласково ответил ему тот, — а ты знал, есть поговорка, что если в дождь встретить белого мотылька, то это чистая душа, что стремиться к тому, кто ей очень дорог?       Третий свёл брови домиком, косясь при этом на Союза. Он был готов сказать, что это глупость, возразить и обозвать того дураком иль балбесом, но не стал. Вместо этого Рейх снова взглянул на порхающие точки, так красиво выделяющиеся на фоне серого мира. Тёплая ладонь нежно коснулась его запястья, увлекая за собой. Олицетворение не сопротивлялся, покорно следуя за дорогим сердцу человеком, мысленно витая с теми мотыльками и словно видя в них наконец встретившиеся души.       В один момент дождь начал неожиданно усиливаться, а округу окутала лёгкая туманная дымка. Советы ускорил шаг, уверенно переступая образовавшиеся лужи. Немец едва поспевал за ним, постепенно переходя на неспешный бег. Когда такой темп начал порядком выбешивать, нацист ловко высвободил запястье и, игриво толкнув Союза в бок, вырвался вперёд, лишь крикнув: давай догоняй!       А коммунист словно ждал этого. Мигом уловив что да как, он рванул следом, стремясь поравняться с удаляющимся фрицем. Третий быстро оторвался, перепрыгивая через грязь и подставляясь под прохладные капли. Те скользили по лицу, попадали на глаза и губы, охлаждали горящие щёки и так приятно обдавали холодом кожу. В такие минуты всё казалось совсем иным, не таким кошмарным и тяжелым, как война и все её составляющее. Он чувствовал умиротворение и покой, легкость и свободу.       Эти чувства сами вели его сквозь туман, давали сил бежать быстрее. Ветер растрёпывал взмокшие волосы, одежда свободно развевалась от порывов, а ноги всё несли и несли, будто он вот-вот взлетит. Рейх развёл руки в стороны и закричал. Кричал что есть силы, не что-то конкретное, а как хотелось, громко, звонко, что аж в ушах отдало. «Das ist Freude», — подумал про себя немец, прикрывая глаза и расплываясь в довольной улыбке. — Немец, стой! — Запыхавшись, едва поспевал коммунист, — куда ты так ускакал, а? Я же чуть не помер, пока бежал. — Я счастие, — довольно пролепетал тот, юрко метнувшись и обнимая Советы, — хорошо очень. — Ух, счастье ты моё, — обнял его в ответ Союз, укутывая краями расстёгнутой шинели.       В одно мгновение дождь усилился, превращаясь в водопад хрустальных капель. Нехотя отстранившись друг от друга, они бегло осмотрелись, выискивая подходящее укрытие. Благо вперед виднелась знакомая лесополоса к которой те и поспешили, желая спрятаться под укрытыми листьями ветвями.       Уже видя цель, немец поторопился, однако при попытке перепрыгнуть через грязь неуклюже съехал по ней в лужу, образовавшуюся в воронке. Стараясь удержаться, он нелепо балансировал, но всё же испачкался, упираясь ладонями в землю. Помимо рук испачкались и штаны, что уж там говорить об обуви. Последней он едва не лишился, когда старался выдернуть ногу из грязевой ловушки. Выбравшись, он расстроенно выдохнул, отряхивая ладони и забираясь на пригорок к деревьям.       Союз сразу же подметил недовольство фрица. Идею долго ждать не пришлось, коммунист сразу же шагнул в сторону той же лужи, уверенно запев во весь голос:

Вставай, страна огромная, Вставай на смертный бой!

      Выпрямившись, он гордым маршем прошёлся через обидчицу своего немца, довольно подмигнув нацисту. Рейх залился хохотом, но русского пожурил за испачканные вещи. Но Советы и не обратил на это внимания, видя в добрых улыбке и взгляде скрытую благодарность.       Притащив немного веток, Третий усиленно оттирал обувь комками травы, недовольно ворча на самого себя и на плохую погоду, а СССР, отряхнув шинель, расправил её, укрывая одной стороной себя. Вдруг его глаза подозрительно блеснули, на лице заиграла глупая, но коварная улыбка и, словно в подтверждение очередным коварным глупостям, он присвистнул. — Поди ко мне, красавица, я тебя согрею, — вновь пропел он, с нежностью в голосе и не менее приятной улыбкой, — Komm hier.       Немец не сразу отреагировал на такое обращение к себе. Лишь уверившись в избавлении грязи от сапог, он повернулся к собеседнику, не сразу понимая, что тот хочет. А коммунист всё улыбался, играя бровями и указывая на местечко подле себя. Рейх закрыл ладонями лицо, подглядывая сквозь разведённые пальцы. Советы сегодня был жутко энергичен, его буквально тянуло на шалости, что Рейху казалось смешным и местами глупым. Совушка подмигнул ему и поводил ладонью по ветвям рядом, жестом зовя к себе. Рейх повёл бровью, но не поддался. Так просто отступать он не собирался, и оттого, фыркнув, поправил мокрые волосы и отвернулся от русского.       Союз аж подавился воздухом, пытаясь возмущенно что-то высказать. Смотря на того с явным вопросом, он хотел было возмутиться, но Третий опередил его: — Überzeugen Sie mich und ich werde darüber nachdenken. — Что? — Не сообразив до конца суть слов, как-то озадачено покосился на него коммунист, — Überzeugen? — Убедить меня, — обернувшись, как-то по-особенному протянул немец, улыбаясь лишь одними уголками губ.       Советы задумался, опустив шинель, от чего та сползла с его плеч на землю. Янтарные глаза играли ярким огоньком, блуждая то по окружению, то по самому немцу. На его лице читалась целая гамма эмоций, начиная от озадаченности и заканчивая ехидством. Это веселило Рейха, ему нравилось в коммунисте буквально всё: его поведение, внешность и действия, порой такие глупые, но искренние.       Тело пробрала лёгкая дрожь, от чего олицетворение аж сжался. Мокрая одежда превращалась в леденящие оковы, пробирающие тело до самых костей. Идея с шинелью казалась заманчивой, хотелось как можно скорее согреться, от чего и играть уже желания не было. Готовясь подняться, он стряхнул остатки грязи, как тут же услышал долгожданный и очень любопытный ответ. — Was ist, wenn ich dich küsse?       Третий аж замер от удивления. Мысленно повторив фразу, словно пробуя на вкус, он обернулся, будто убеждаясь, не послышалось ли ему. А тот не менее пристально смотрел на него двумя огнями янтаря, даже не моргая. Таким уверенным Рейх не видел коммуниста ещё никогда. Казалось даже, что в момент их первой встречи, когда СССР был готов убить нациста, он казался мягче. Да и не убил ведь, а перебинтовал раны, угостил своими же припасами и даже у костра согрел, словно они и не враги вовсе.       Странная тень повисла над Третьим, словно нашептывая что-то нехорошее. Шумно выдохнув, он всё же поднялся с места, мысленно коря себя за слабость и неумение сопротивляться. Каждый его шаг был под пристальным взглядом Советов, словно тот боялся пропустить и малейший его жест. Подойдя поближе, он умостился рядом, смотря тому точно в глаза и словно утопая в них. Широкая ладонь вмиг оказалась у лица, невесомо оглаживая от скулы к подбородку, очертив некий полукруг.       Капли дождя медленно скользили по веткам и листьям, плавно скатываясь до самой земли. Эти шорохи казались мелодией, такой необычной и манящей. Всплески звонко отбивались в такт сотен подобных, бьющихся точно в такт собственного сердца немца, вовлекая в некий транс, как и запах дождя.       Оба они были как заколдованы: неподвижно сидящие и не спускающие взгляда друг с друга. Никто не решался сделать первый шаг, словно стоит шелохнуться и всё будет потеряно, но не сейчас и не для них.       Хрустальная капля медленно скатилась от щеки к уголку губ Советов, спускаясь к подбородку. Сердце Рейха так и вздрогнуло, это казалось ему красивым, как и горящие глаза, смотрящие только на него. Любопытство опасно нарастало, просто толкая в омут желаний, порождая в разуме всё больше новых мыслей. Момент, и капля спорхнула вниз, оставив после себя лишь тонкую поблескивающую дорожку.       Поддавшись вперёд, Рейх сам коснулся своими устами губ Союза. Чувствуя, как алым пламенем окрашивается румянец на лице, а сердце забилось сильнее. Желанные губы были сухими, местами потрескавшимися, что показалось немцу непривычным, но не менее приятным. Он сильнее прижался к ним, чувствуя тепло и как Советы чуть разомкнул их. Эти действия были по-детски наивными, но от чего-то пересекать эту грань не хотелось. Они так и замерли, лишь соприкоснувшись, слыша и чувствуя дыхание друг друга, под звонкий шум проливного дождя.       Союз первым отстранился, с нежностью вглядываясь в лицо напротив и поглаживая по мокрым алым прядям, заворачивающимися на концах. Третий чуть закусил нижнюю губу. Его дыхание сбилось, голова кружилась, а тело пробивала мелкая дрожь, словно в лихорадке. Он прижался к груди Советов, положив ладонь тому на плечо.       В голове был бардак из сотен мыслей, немец буквально не понимал, что с ним. Он лишь вторил себе без остановки: это лишь касание, даже не поцелуй. Соберись! СССР сразу заметил некую встревоженность в Рейхе, как и растерянный беглый взгляд после поцелуя. Он и сам был на удивление взволнован, но желание ощутить это вновь на пару с любопытством были куда сильнее.       Он прижал фрица к себе, едва не усаживая на свои же колени. Обе ладони оказались на талии, после оглаживая вверх по позвонкам и не отпуская ни на секунду. Третий поднял взгляд, с неким любопытством рассматривая точеные черты, пока чужие губы не накрыли его собственные.       Рейх поспешно ответил, всё же забравшись на колени коммуниста. Он жался к нему всё теснее и ближе, жадно впившись в чужие уста. А тот всё позволял, впуская верткий язычок и сплетая их вместе. Всё было схоже на игру, но столь нежную и неспешную. Они то чуть отстранялись, то снова соприкасались, постепенно позволяя себе и друг другу что-то большее.       Дождь постепенно стих, оставляя за собой лишь грязь, злополучные лужи и серость. Оба олицетворения молчали. Укрывшись одной шинелью, они прижимались друг к другу, каждый размышлял о своём. Немец, положив голову на плечо Советов, мирно разглядывал округу, в то время как русский уже докуривал папиросу. — Am Morgen müssen wir uns wieder trennen, — с нотками некой грусти, прервал тишину Рейх.       Советы, сделав затяжку, бесцельно смотрел перед собой. Внутри обдало всё горечью, приятно, как казалось самому коммунисту, покалывая, однако, после всё же выдохнул. До конца фразу он не смог перевести, но суть уловил, как и настроение немца. Потушив остатки папиросы, он аккуратно сложил ту, а после прижался к Третьему, склонив свою голову к его. — Это временно и не страшно, — так нежно и успокаивающе прозвучал его голос, от чего едва не дремлющий на его плече нацист улыбнулся. — Мы обязательно встретимся, обещаю.

***

      Утренний холодок, пробежавшись от ног до макушки, неприятно отозвался во всём теле. Чуть вздрогнув, немец сонно осмотрелся, пытаясь отойти от крепкого сна и сориентироваться в окружении. Тихий мир был куда ярче чем вчера: из входа в башню виднелся солнечный свет, блестя драгоценными камушками на собравшихся каплях росы, а ветви сирени плавно покачивались от дуновений ветра. Немного приподнявшись, с плеч Рейха сползло что-то тёплое, тут же обдавая прохладой. Это была шинель Совушки, но самого коммуниста рядом не было.       В мыслях заиграли нотки паники и страха, но Третий поспешно их отбросил, убирая в сторону и верхнюю одежду. С недавнего времени немца мучали кошмары, связанные не так с ним, как с милым сердцу русским. Поле боя, куча мертвых и изувеченных тел…       Нацист аж подскочил на месте, как только в памяти разыгрались картины из кошмаров. Он бегло осмотрелся в поисках заветной фигуры и, к счастью, заметил того. СССР сидел чуть поодаль, рассматривая страницы словаря и заворачивая их уголки. Взгляд его был опечален и это сразу же бросилось в глаза немца, отчего он поспешил к нему. — Sova? — Неуверенно окликнул его Рейх.       Тот в миг отозвался на своё имя, поворачиваясь в сторону Рейха. В ответ он улыбнулся, закрывая словарь и откладывая его в сторону. Но что-то было не так. В его лице словно скрывалась печаль. А глаза... Они не светились тем искренним светом, что всегда излучал этот горящий янтарь.       СССР присел рядом, крепко прижимая к своей груди только проснувшегося нациста. В руках он держал страницу, всю измятую и сложенную пополам. Протянув её немцу, он что-то сказал, указывая на слова в строках при этом. Немецкое олицетворение лишь смог уловить, что должно случится что-то очень важное и, вполне возможно, опасное. Взяв лист, Рейх начал вчитываться в предложения, складывая выбранные слова. Постепенно всё сложились в что-то единое: «Bald wird es gefährlich. Wir greifen an. Vorsichtig sein»       С тяжелыми мыслями Третий возвращался обратно к своим позициям. Сказанное Советами его очень тревожило, страх был как за свою, так и его жизни, но что-то в сердце приятно грело. Коммунист боялся за него, потому и поспешил предупредить, значит он ему действительно не безразличен. На пол пути Рейх задумался, а есть ли у него шанс выжить? Густав говорил, что в атаку идти — слух и язык не нужен, а здесь нужно будет защищаться. Последние стычки были как игра, постреляли, попугали и всё, как прощупывали, а и в правду так вышло, день-два и им конец. Сколько их всего, около сотни? Он и сам не знал, но надежда повторяла слова, твердила голосом Совушки то, что он сказал ему ещё тогда в лесополосе:

«Мы обязательно встретимся, обещаю»

— Achtung-Achtung, Befehl zur dringenden Vorbereitung einer Offensive — беглым шагом, с листом в руках, что-то твердил проходящий по траншее нацист, — Waffen für den Kampf!       Не сводя с того глаз, Рейх вздохнул, стараясь понять хоть что-то. По губам читалось лишь «внимание», а улыбка и радостные глаза говорящего явно твердили, что это что-то хорошее. Солдаты рядом взволнованно что-то обсуждали, переговариваясь и хватаясь за оружие.«Wenn wir uns darauf vorbereiten, uns zu verteidigen, wie die Sowjets gewarnt haben, warum sind sie dann so glücklich?» — думал про себя Третий, также снимая с плеча оружие.       Чья-то рука в миг похлопала его по плечу. Обернувшись, он встретился взглядом с Густавом — одним из немногих солдат, что относился к нему как к олицетворению, даже не взирая на его слабости. Тот мило ему улыбнулся и тут же начал пояснять жестами, что они идут в атаку и нужно срочно готовиться. Рейх опешил, даже открыв рот от удивления. Тот посмеялся и начал что-то тараторить, но прочесть удалось лишь: «Umzingeln. Angriff. Zerschmettern» (Окружить. Атака. Разбить).       Кивнув в знак благодарности, Третий повернулся к краю окопа. Впереди виднелась выжженная земля, изувеченная от снарядов и присыпанная пеплом. Черные деревья, куски колючей проволоки, а где-то там вдали враг. Позиции русских были не близко, это нацист знал хорошо. Пробежать нужно будет хорошенько, получая в ответ лишь свинец, но приказ есть приказ и даже у Рейха здесь выбора нет. Это и настораживало олицетворение, но в поддержку самому себе он повторял, что не будет слышать этого ужаса и всё закончится куда быстрее. Чтобы идти в атаку — слух и язык не нужны. — Bereit machen! — Повторяя за Густавом, Третий перезарядил оружие и приготовился к рывку, — Attacke!       Шаг и ещё один. Траншея оказалась позади, отдаляясь всё дальше и дальше. Они двинулись точно вперёд, где виднелось светлое небо, так далеко-далеко и где были укрепления советских солдат. Минута, две, три, а ответного огня не было. Солдаты поблизости улыбались и смеялись, олицетворение видел их лица, читал эмоции, но это вызывало лишь смешанные чувства, как и витавший в воздухе вопрос: почему по ним не стреляют? Четыре, пять и началось.       Пару человек впереди упали, по земле пошли очереди, извивистой змеей поднимая пыль и пепел. Рейх упал на землю, прячась за вывернутой корягой. По ней тут же прошлись несколько выстрелов, он уловил это по отлетевшим деревяшкам и вибрациям идущих со стороны спины. Быстро перевернувшись на живот, он навёл оружие, смотря в сторону укреплений и, стоило уловить движение, выстрелил. Перезарядил оружие и по новой.       Всё было как в немом кино, кто-то бежит, кто-то падает, лица разные: от страха до ненависти, уверенности и отчаяния. Третий выглянул, его солдаты продвинулись вперёд и начали занимать вражеские позиции. Схватив оружие, он быстро поднялся и побежал туда, готовясь сражаться за свою жизнь и обещание, что грело ему сердце.       Бой был на удивление легким. Как после понял сам Третий, русских взяли в кольцо, обойдя с тыла, им же нужно было только добить оставшихся и занять их позиции. Всё закончилось более часа назад, но в воздухе отчётливо ощущался запах металла, пороха и гари, от чего порой становилось дурно. Рейх осмотрелся: эти укрепления ничем не отличались от их, только теперь здесь было много раненых и почивших, как своих, так и чужих. Со временем здесь всё уберут и починят, и всё повториться.       Рейх выглянул по ту сторону насыпи, подмечая, что отсюда будет неудобно добираться к водонапорной башне. Пути он точного не знал, но, к счастью, ориентир в виде лесополосы виднелся вдалеке, а значит он не потеряется. С этими мыслями он и побрёл вглубь позиции, выискивая Густава.       Спустя время здесь стало уютнее, тела похоронили поодаль, раны обработали. На удивление для самого Рейха он как-то успел изранить руки, но благо всё было не критично. Наступила серость, а значит вскоре начнётся дождь. Такие минуты казались ему самыми ценными, особенно после всего пережитого. Капли приятно скатывались по перебинтованной ладони, от них словно заживали раны, так по особому их лёгкий холодок успокаивал кожу. Лёгкие постукивания по каске казались ему мелодией, а от осевшей пыли стало легче дышать, даже пепел с порохом будто исчезли, только свежесть и прохлада.       Сидящие рядом с ним парни закопошились. Обернувшись к ним, он видел как те подставляли ладони ловя капельки, а кто-то и вовсе открывал рот иль высовывал язык. Вскоре выглянул и старший по званию, покидая теперь уже свою каморку, за ним же вышли несколько человек. И, на приогромнейшее удивление, те были спокойны. Они что-то говорили, но прочесть по губам не выходило, от того всё как-то и тревожно казалось ему, но дождь словно убаюкивал разом и монотонно твердил: всё хорошо.       Как в подтверждение, Густав похлопал его по плечу, а после, глядя куда-то вперёд, затормошил его. В миг он засмеялся, тряся Рейха за плечо у указывая куда-то ему за спину. Кто-то рядом тоже проявлял схожие эмоции, пока чужие руки насильно не развернули Третьего и не указали на белое пятнышко, мельтешащее под редкими каплями.       В сердце предательски кольнуло. Мир словно в раз погрузился в серость, а за ней наступила и беспросветная темнота и лишь пятнышко виднелось впереди, так уверенно направляясь в их сторону. Тело словно стало свинцовым, так тяжело было хоть какой-то часть да двинуть, пока ноги сами по себе не двинулись вперёд, шаг за шагом, точно к краю окопа. — Bitte nicht, — одними лишь губами затараторил нацист.       Он сам не понял, как оказался над насыпом, как ладони сами потянулись навстречу, словно оповещая, что он здесь, а пятнышко, оказавшись совсем рядом, стало белым мотыльком. Такой яркий и светлый, он порхал на уровне глаз парня, а после сел на ладони, выставленные точно для него. Картинки враз пролетели в памяти, страхи, что преследовали его долгое время возобновились и стали явью. Он не верил, твердил себе, что это ложь, но лишь сейчас он понял, на чьих позициях они находились. Что этой тропой, о которой он вот-вот думал, и ходил его Совушка, чтобы видеться с ним.       В голове промелькнуло всё: и песни, и вечера у маленького костра, и запах папирос, рассвет после дождя, поцелуи под тканью шинели и глаза. Такие яркие янтарные, смотрящие только на него и тихий шепот: «мы обязательно встретимся, обещаю».       Горячие слёзы плавно потекли по щекам, перебивая прохладу тонкими обжигающими полосами. Внутри всё болело, сердце щемило, а дышать становилось всё тяжелее. Руки предательски тряслись, но мотылёк, лишь перебирая лапками, мирно складывал и раскладывал крылышки, даже не думая улетать.       Кто-то рядом одернул его, смотря на светлое чудо в его ладонях и явно удивляясь, чего тот плачет, но лишь он хорошо понимал и знал, что если в дождь летит белый мотылёк, значит это чистая душа стремиться к тому, кто ей дорог. Она спешила проститься, ведь обещанию так и не было суждено сбыться иль может он потому так и спешил, чтобы снова побыть вместе.