Новый росток, новое начало

Когда-то Бэзил мог бы сказать, что в его саду есть какие угодно цветы: и прекрасные нарциссы, и похожие на перистые облака петунии, и, словно написанные плотными гуашевыми мазками, лилии, и даже пунцовая пляжная роза, семена которой он получил на день рождения, в аккуратном бумажном свёртке с ромашковым узором. Тогда он не понимал изумлённых взглядов окружающих и недоумения на лицах друзей, когда он восторженно вскрикнул - в самом деле вскрикнул - развернув свой подарок. Он совершенно не осознавал, что любой другой мальчик на его месте сокрушался бы, с покрасневшим от плача лицом бормоча название самой современной крутой приставки, ясно давая понять, что он мечтал о брендированном куске металла, а не о каких-то противных сухих семенах. Но какими бы сухими и противными они ни были, Бэзил проводил с этими семенами каждый день. Поливал, удобрял и прикрывал землёй, будто пуховым одеялом. За день до дня рождения, в магазине его взгляд привлекла полка с коллекцией сказок, и вот теперь, когда кое-что уже было посажено, у него появилась причина перечитывать отрывок из книги о Джеке и Бобовом стебле снова и снова, бесчисленное количество раз. Он знал, что в его случае магии не случится, что его махровые розы - как он любил их называть - будут не многим выше белок, которые однажды придут, чтобы полакомиться их стеблями. И тем не менее, каждый день он просыпался с надеждой, что на заднем дворе его встретит сад до самых небес. Быть может, растения тоже этого хотели, и каждый день засыпали с мечтами о том, как однажды будут цвести среди облаков. У его роз были соседи — небольшая семья солнечных нарциссов. А у нарциссов были свои соседи — целый ансамбль бархатистых тюльпанов. С тюльпанами соседствовали анютины глазки, а с ними рядом космеи и так далее. Для Бэзила цветок уже давно стал синонимом слова друг; удивительно, какими хорошими слушателями могли быть лепестки, безмолвно впитывающие все твои горести и тревоги. Бэзил научился различать негромкий скрип, который издавала раздвижная дверь, когда её открывали не для того, чтобы выйти, а только чтобы выглянуть; Бабушка не осторожничала. Бэзил никогда не оборачивался на этот скрип, увлечённый перечислением всего произошедшего с ним за день всегда готовой его выслушать петунии, но задавался вопросом, был ли взгляд бабушки в этот момент тёплым и заботливым, или же откровенно обеспокоенным. После смерти Мари он больше не слышал никаких скрипов. Да и как бы он мог, когда любой разговор неизбежно скатывался к тому, что он отчаянно хотел вычистить из своей головы, разума и воспоминаний по меньшей мере металлическим скребком? Даже если оставшаяся после этого пустота была бы в равной степени мучительной. Дружба, объединявшая Бэзила и обитателей его сада, зачахла так же, как и он сам. Молодые стройные стебельки, когда-то выглядывавшие над облупленным забором, теперь клонились к земле, лишенные человеческой заботы. Однако Бэзил не бросил их окончательно; он не мог и не хотел так поступать. Вместо этого он изредка ухаживал за ними, не пытаясь угнаться за былым совершенством, а делая лишь необходимый минимум. Потом, через какое-то время, он совсем переставал появляться на заднем дворе. Неделю или месяц, он лишь украдкой бросал взгляды из окна на плачевное состояние своих старых друзей, на то, как их некогда упругие головки теперь становились одним целым с почвой. В конце концов, подчиняясь странному порыву, он возвращался, как раз в тот момент, когда цветы уже почти превратились в компост, и посвящал себя поддержанию их полумёртвого состояния, просто ради самого процесса. И так по кругу. Или не совсем. Не "просто ради самого процесса". Было... нечто, дышащее ему в спину, оно обвивало шею склизкими щупальцами, вдавливая в горло кадык, оно уже давно перехватило контроль и заменило его разум чем-то гротескно-уродливым, чёрным как смоль. Только когда он кропотливо, с точностью до миллиметра, отмерял количество воды в лейке или убеждался, что не внёс ни на крупицу удобрения больше, чем было нужно, эта хватка слегка ослабевала. Чем больше окружающий мир уплывал из-под ног – люди, с которыми он раньше мог общаться, есть и смеяться вместе, отворачивались от него и оставляли один на один с опустошающим одиночеством – тем дольше и чаще он уделял этому время, потому что, только там, среди увядших и окоченевших от холода останков своего сада, он мог хоть что-то контролировать. Но даже так он не смог бы держаться долго, потому что его контроль предательски слабел. Как её повесить, где повесить, как солгать о повешении - всё это он сам придумал и исполнил. Поэтому этот цикл педантичной заботы о растениях, а затем полного пренебрежения продолжался. Снова, и снова, и снова. Четыре года он провёл, утопая в болоте собственной вины. Четыре года он потратил в никуда, ненавидя каждую секунду своей жизни. А потом, словно из ниоткуда, появился он. Пробуждение в больнице означало начало чего-то нового, чего-то хорошего, чего-то пока до конца не определённого; росток надежды взошёл среди вялых, почти ставших пеплом, цветов, и теперь ожидал будущего, которое раньше казалось невозможным. — Забавно, каким пустым теперь выглядит двор. Каменистая земля больно колет колени Бэзила, но он почти не чувствует. Он занят, семена сами себя не посадят. Из примерно дюжины пакетиков, выложенных перед ним в ряд, шесть уже пусты. Некоторые ему знакомы — например, вон тот с рисунком космеи, или этот, с криво прифотошопленной фотографией петунии — содержимое других неизвестно. Но мышечной памяти всё равно. Быстрый взгляд на грядку, которая будет засеяна следующей, и руки уже находят равномерный, доведённый до автоматизма, ритм. Выкопать, посадить, присыпать, выкопать, посадить, присыпать. Старые жёлтые перчатки раньше были ему велики, даже если он подвязывал их на локтях. Сейчас же они идеально сидят, натирая его и без того мозолистые пальцы при малейшем движении. Совсем потёртой выглядит лопата, которую он держит в руках — уже подёрнутая ржавчиной, но всё ещё крепкая. Древнее их обоих: садовые ножницы, на ручках которых видны несколько почти выцветших наклеек. И того старше — дряхлый проигрыватель, стоящий где-то на крыльце и негромко проигрывающий песню, по меньшей мере тридцатилетней давности (он знает, сам покупал пластинку). Бэзил никогда не считал себя самонадеянным, даже наоборот, но психотерапия творит чудеса. Два года терапии, и ты смотришь на свой сад травмы – таково было его новое название – открыто и смело, желая перевернуть всё вверх дном (эмм, корешком) и посвятить следующие несколько месяцев тому, чтобы начать всё с нуля. Надо сказать, в выпускном классе все учителя будто сговорились, и единогласно решили сделать последние несколько недель перед каникулами самыми невыносимыми и напряжёнными в его жизни. Долги по учёбе напоминали о себе тихим звоночком в глубине сознания, но он едва ли уделял им время. Заглохнув, проигрыватель какое-то время безмолвно потрескивал, а затем заиграла новая песня; она началась с причудливых перезвонов и трелей, которые сопровождались размеренным тиканьем часов, затем шли первые ударные и приглушенная гитара, и наконец хриплый, протяжный вокал. "Считаешь секунды скучного дня, не заметив, как утекают часы..."       "Что это?" Бэзил обернулся, частично выныривая из транса. Он думал, это будет так странно: быть на заднем дворе с кем-то ещё, и в какой-то степени так и было, но Санни... Санни был таким тихим и незаметным, что, даже когда был рядом, его присутствие почти не ощущалось.       "Время" Пинк Флойд, их лучшая песня, – ответил он. – Нравится?" Санни, казалось, мысленно спрашивал себя о том же, нахмурив брови в задумчивости. "И вот однажды ты поймёшь, что десять лет прошло, никто и не предупредил, на старт сигнал ты пропустил".       "Неплохо"       "Послушай весь альбом. Могу одолжить пластинку"       "Хорошо, – пожал плечами Санни, делая паузу как раз в тот момент, когда началось гитарное соло. – Ты слушаешь рок?"       "Что, не очень-то 'похоже на меня'?" – воздушные кавычки пришлись к месту.       "Ну да"       Бэзил рассмеялся: "Знал бы ты, что я на самом деле слушаю". И после паузы заметил: "Неправильно держишь". Грабли в руках Санни жили собственной жизнью. Он держал их под таким странным углом, что едва ли мог как следует взрыхлить грядку, зато черенок танцевал прямо у его лица. Картинка встала перед глазами Бэзила, и он поморщился.       "Ты себе так глаз выколешь," – Бэзил поднялся, отряхиваясь от земли, затем зашёл Санни за спину, и стал направлять его руки вместе с граблями. Санни, который на собственном горьком опыте усвоил полезность правильно поданного примера, не возражал.       "Хотя бы на этот раз это будет не твоя вина," – фыркнул он, а затем отклонился в объятия Бэзила. Понадобилась секунда, чтобы до последнего дошло.       "Ты невыносим," - со смешком произнёс он.       "Стараюсь". Бэзил с любовью вспоминает тот день, когда они начали над этим шутить. После целого года уговоров остаться в Далёком Городке до поступления в колледж, Санни переехал в единственное место, где были готовы его принять и где он сам хотел бы остаться. Их первая неделя не была идеальной: Бэзил корпел над мудрёным школьным проектом, а Полли занималась ремонтом недавно вышедшей из строя плиты, так что какое-то время Санни просто слонялся, изучая дом. Выяснял куда ведут двери, для чего нужны все переключатели, думал, будет ли ему комфортно делить комнату с Бэзилом – подобные вещи. По мере приближения выходных, Бэзил потихоньку разгребал дела. Их оставалось всё меньше и меньше, и вот уже к субботе – бог тайм-менеджмента, не иначе – он был полностью свободен и готов навёрстывать упущенное за те двенадцать месяцев, которые они провели врозь. (Ну, не совсем врозь. У Бэзила был Блэкберри, а у Санни где-то валялась подержанная Нокиа. Они старались созваниваться при любой возможности, но, когда пошли экзамены и бумажная волокита с колледжем, такой шанс выпадал не всегда). Идея заказать доставку и посмотреть фильм принадлежала Санни. Долгожданный вечер с лучшим другом (а возможно и больше, чем другом) не обязательно должен быть похож на ужин при свечах; иногда вы просто едите Читос и дешёвую лапшу из коробки под фильм, который вам удалось найти в ближайшем прокате, и это так же прекрасно.       "Ножом так не замахиваются" Бэзил вздёрнул бровь. Убийца в маске – которого легко можно было перепутать с любым другим антагонистом из двух, трёх или четырёх фильмов, которые они уже успели посмотреть – сейчас нависал над девушкой, которая делала всё возможное, чтобы увернуться от ножа, нацеленного ей в живот.       "Какая разница?"       "Он плохо играет," - безапелляционно произнёс Санни, потому что искусство, независимо от его формы, требует приложения усилий — Бэзил уже как минимум дважды слышал это из его уст.       "Ага"       "Нет, правда, – он сложил руки на груди. – Если ты хочешь как следует кого-то ранить ножом, нельзя так выворачивать руку. Запястье должно быть зафиксировано, и–"       "А ты что ли знаешь?" – с улыбкой спросил Бэзил. Подобные странные беспредметные разговоры случались и раньше. Просто болтовня двух друзей, которые знают друг друга уже так долго, и настолько близки, что между ними нет запретных тем. Обсуждение городов, где они учились, тоже просачивалось в эти разговоры; Санни узнавал, как за последний год изменился Далёкий Городок, а Бэзил пытался разобраться, что из себя представляло "то же самое, только хуже" из рассказов Санни. Пауза длится слишком долго. Санни бросает на него быстрый взгляд, на его лице читается растерянность, и только тогда Бэзил понимает, что вообще сказал и осознаёт повисшую в воздухе неловкость. Какое-то время они просто смотрят друг на друга, не решаясь коснуться того факта, что вообще-то да, Санни знает.       "Я имел в виду," – начинает Санни, но замолкает, не зная стоит ли вообще продолжать эту тему. Из телевизора доносятся ужасные крики и хлюпанье, но ни один из зрителей не воспринимает происходящую на экране сцену всерьёз. Когда Санни отводит взгляд, внезапно увлёкшись фильмом, Бэзилу стоило сделать вид, что ничего не произошло. Стоило бы. Но он всю жизнь так поступал, и новообретённая смелая часть его души, больше не хотела терпеть этого. "В этом нет ничего такого," – рассудил его внутренний голос, и он с ним согласился, подготавливая почву для чего-то совершенно нового.       "Мне кажется, ты слишком суров"       "Что?"       "Я сказал, мне кажется, что ты слишком суров, – повторил он. – Ты ведь уже пытался ранить людей – меня – ножом и как всё кончилось?"       "Хорошо? Или плохо? Не знаю, зависит от контекста. Но ты всё ещё здесь, так что..."       "Ладно, скажу прямо: на деле это сложнее, чем кажется. Либо сделай лучше, либо дай ему поблажку" Пространство снова наполнилось тишиной, оставляя Бэзила в недоумении, посчитал ли Санни его шутку просто несмешной, либо же принял на свой счёт и сейчас раздумывал как бы замять тему. Под ложечкой ёкнуло от обоих предположений. А потом Санни рассмеялся. Не тем едва слышным неловким смехом, который выдавливаешь из себя, чтобы сохранить лицо, а искренним чистосердечным хохотом. Облегчение лавиной обрушилось на Бэзила, и он наконец выдохнул, осознавая, что всё это время сидел, затаив дыхание.       "Сделай лучше? – с вызовом усмехается Санни и выхватывает из коробки с едой пластиковый нож, берясь за него со знанием дела. – Да без проблем".       "Стой, стой, – протестует Бэзил, выставляя руки перед собой. – Давай может после фильма? Хочу посмотреть, чем всё кончится". Ещё один смешок, на этот раз громче, и Бэзил чувствует, как у него колотится сердце. Словно хочет вырваться из груди и унестись прочь, то ли от облегчения, то ли от чего-то ещё, оставив тело в блаженной растерянности.       "Ничего не обещаю," – Санни придвигается ближе, его лицо выражает напускное коварство, и иллюзия угрозы клубится в глубине его антрацитовых глаз. В тот день Бэзил осознал, как давно всё это было. Мари, Бабушка, больница, его драка с Санни. Оно всё ещё маячило в глубине его разума, в худшие из дней отбрасывая густые чёрные тени на его мысли, но уже не могло повелевать его жизнью. Чёрные щупальца больше не липли к нему как нити к марионетке, настойчиво подталкивая к саморазрушению и к неминуемой смерти. Теперь они были далеко, как и все остальные призраки прошлого – они никогда не исчезнут совсем, но больше не возьмут верх.       "Можешь уже отпустить" Бэзил моргает, внезапно осознавая, где он находится, и что ещё важнее, в каком положении. Он буквально обнимает Санни сзади, положив свои руки поверх его, вместе с ним производя монотонные движения граблями. Он мог бы отпустить, но едва заметная перемена в голосе Санни говорит ему о том, что никто из них двоих на самом деле этого не хочет. Подобным образом тон Санни меняется всякий раз, когда он в чём-то заинтересован или когда высоко кого-то оценивает, и перемена эта настолько мимолётная, насколько и важная для понимания его мысли. Не говоря уже о других его особенностях: например, он имеет привычку потирать большим пальцем ладонь, когда взволнован, или кусать внутреннюю часть щеки, когда расстроен.       "Может пойдём в дом? – приглушённо бормочет Бэзил, используя затылок Санни вместо подушки. – Уже поздно". Жёсткие смоляные волосы Санни тыкаются ему в щёку и в нос - спасибо стрижке "волчице", которую недавно сделала ему Обри. Взросление подарило Бэзилу несколько дополнительных дюймов роста, и черты его некогда по-детски округлого лица заострились, а Санни обрёл ещё более звучный голос. Тембр стал глубже, и Санни стал звучать как викторианский писатель, который любил побаловаться трубкой: с восхитительной хрипотцой. Возвращаясь к волосам, у Санни они теперь росли чрезвычайно быстро. Постригал он их или нет, Бэзил не мог припомнить, когда в последний раз видел его с короткими. А вот свои он всё же немного подрезал и обычно носил убранными назад. Поразительно, как ему был к лицу низкий хвостик.       "Но мы почти ничего не сделали," – возражает Санни, упуская тот факт, что, когда они вышли, чтобы купить пакеты, ящики для растений и украшения, был полдень. А сейчас уже сумерки накрывают горизонт.       Бэзил поднимает голову: "В таком случае я пойду смотреть "Крик 3" без тебя".       "Но–"       "И, может, закажу стейк. Тут рядом есть одно заведение, и, думаю, у них есть доста–"       "Ладно, ладно, – смеётся Санни. – Ты грязно играешь, но так и быть". Бэзил размыкает объятья и делает шаг назад, теребит лямки своего фартука, вместе с тем продвигаясь всё ближе и ближе к крыльцу.       "Не грязно, а умно"       "Как скажешь. Чур я занимаю лучшее место"       "Не понимаю, о чём ты," – нараспев произносит Бэзил, взлетает по ступенькам на крыльцо и открывает дверь, а когда Санни, спотыкаясь, устремляется следом, умудряется закрыть её прежде, чем тот успевает хоть что-то возразить. – Первый росток всегда особенный. Не имеет значения, в какой части сада он впервые показался над землёй. Видеть его, прикасаться к нему, знать, что он есть – это такое тёплое всепоглощающее чувство. Ты создал жизнь, или по крайней мере взрастил её, и вот она предстаёт перед тобой во всей красе.       "Ты так пристально смотришь," – говорит Санни, вероятно откуда-то со стороны крыльца. Бэзил не оборачивается, даже когда слышит, как трава шуршит от его шагов.       "Ага" Лишь боковым зрением, он различает, что Санни присел на корточки рядом с ним. На этот раз в обычной одежде, а не в пижаме, потому что сегодня, в отличие от большинства суббот, у них есть дела. Они планируют встретиться с Хиро, Обри и Келом в восемь, потусоваться до одиннадцати, потом смотаться и провести оставшееся время в соседнем городе – только они вдвоем. (Санни назвал это свиданием, значит пусть будет так. Свидание, свидание, свидание).       "Знаешь, это даже символично. Росток, я имею в виду"       Санни задумывается, а затем кивает: «Да, немного».       "И это тоже, всё это, — он обводит рукой окружающее пространство. — Ты бы знал, что здесь было. Я проводил здесь часы, занимаясь... ничем, я не делал ничего полезного. Это был кошмар". Бэзил смеётся, но совсем не весело. Санни смотрит на него с беспокойством, его брови нахмурены.       Безил сбивчиво продолжает: "Но сейчас кажется, что всё это было так давно. Сад изменился, я изменился, ты рядом. Так много всего изменилось, это даже пугает, но…—"       "По-хорошему пугает?" – Санни что-то протягивает ему, и Бэзил вспоминает о смузи, который он робко попросил, когда Санни решил заняться завтраком.       "Да, – стекло стакана холодит его пальцы. – Именно так". Пауза. Бэзил делает глоток смузи из клубники и манго, а Санни подносит к губам горячую чашку. Росток сидит безмятежно, даже не подозревая, что в данный момент является центром всеобщего внимания.       "За новое начало," — через некоторое время говорит Санни, приподнимая свою чашку. Бэзил моргает, выныривая из омута мыслей. Он не сразу отвечает на жест, застряв между своими собственными озарениями и реальностью. Санни даёт ему время. Наконец он счастливо улыбается.       "За новое начало" Тихий звон их чашек означает начало чего-то нового, чего-то хорошего, чего-то пока до конца не определённого. И поцелуй, который дарит ему Санни, когда на часах уже без четверти восемь, и они стоят на крыльце, взявшись за руки, уже собираясь уходить, значит ещё больше.