Идеал

В глазах Исаги он идеален от и до. У него нет ни одного изъяна во внешности: высокий, спортивный, бледнокожий, с невозможного цвета спокойными глазами, послушными волосами и тонкой ровной линией рта. Будь Рин женщиной, думается Йоичи, то была бы разбита тысяча мужских сердец – но пока разбито только одно, к счастью для этого мира. Итоши до истеричного перфекционизма идеально играет в футбол – именно его стиль формирует в Исаги новые, неизведанные грани любви к этому спорту, заряжает мотивацией и стремлением быть лучше, лишь бы победить этот недостижимый хаос чужого эгоизма, лишь бы приблизиться к нему, доползти до этой вершины и сокрушить. Исаги жрет Рина глазами, мысленно, готов физически – только чтобы остаться для него не ступенькой в жизненном пути, а настоящей нерушимой стеной. Футбол Рина – идеал, пусть в перспективе и достижимый, Йоичи ведь далеко не слабак. Итоши безошибочно контролирует свои эмоции и слова; безошибочно отдаёт пасы и читает поле; безошибочно предсказывает поведение людей; безошибочно находит в соперниках чувствительные точки, чтобы в ближайшем будущем надавить на них, да по-сильнее; Итоши много что делает «безошибочно» – Йоичи восхищён этим фактом также сильно, как раздражен. Он млеет перед его светом, но стремится к искрам слепо, безумно, ведомый неясным откровенным чувством в душе. Исаги тянется к этому идеалу, тянется до боли в растянутых мышцах, до снятой с них кожи, до оголенных нервов и костей; Исаги хочется говорить с ним, без касаний, без всяких тонкостей; ему нравится в Рине все так, как ничто никогда не нравилось – и в этом не стыдно, не страшно признаться себе и всему миру, но так до одури боязно признаться Рину. Его будто пускают на мясо в острозубую, огромную пасть – он слышит, каждую секунду слышит треск своих принципов, устоев и уверенностей; он хочет проглотить Итоши и оставить в своём желудке во всевозможных метафорических смыслах, а в это время его жует и переваривает само это желание. Пелена перед глазами. Розовые очки, разбитые вдребезги и проткнувшие яблоки глаз мелкими грубыми осколками лишь двумя брошенными ему в лицо словами: «Заклятый враг». Он сам разрушил свой идеал: разбил, как фарфоровую куклу, как старую мамину вазу, за которую вечером получил оплеуху; убил возведённого личного Бога одним сокрушительным ударом в ворота. Исаги больно также, как хорошо. Цель достигнута. Он поглотил. Он превзошёл. Он потерял. Он сломал. И в глазах Исаги он больше не идеален. И теперь открыты новые горизонты: бери, разрушай, становись, танцуй на костях рухнувшей империи, уничтожай старое и созидай новое. Один червь сомнений не помешает ему. И пусть червь скребет на душе сколько угодно, уже поздно. Но... Исаги больше не видит таких идеалов, как Итоши. Вокруг него клоуны и бездари, слишком далекие недостижимые идеальности, друзья и соперники, однако той безграничной свободы и голода никто из них не дарует – так не скучно, так пусто и тоскливо по тому потерянному; так ощущается пропущенный праздник, когда сидишь на афтерпати; так чувствуешь второй урок математики, проспавши первый; так видится прогулка с друзьями, когда первая любовь идет навстречу с другим. Непонятное разочарование гложет, грызет – и Исаги знает, как выговорить его, как выплеснуть и что сделать, чтобы снова ощутить себя божьим любимчиком. Он находит Рина не случайно, он специально садится за его одинокий стол в столовой рано утром, кладет руки перед собой и держит его лицо своим взглядом – тот сидит, будто прикованный, слушает и молчит, как-то совсем недоброжелательно выдыхая. А Йоичи говорит. Сбито, эмоционально, без передышек. Выговаривает ему все, что может: от детского восхищения до искрометной ненависти, от «не сдавайся» до «убейся об стену», от признания в чувствах, которых боится, до жалоб на несуразных немцев, от и до, все, что держал за беспокойной душой. Итоши реагирует слишком идеально, как если бы Исаги в этот момент спал: щелкает длинными ровными пальцами по лбу собеседника, обзывает придурком, берёт за руку и уводит за собой в лишенную лишних глаз и ушей тренировочную. На их лицах – общий смущенный румянец, между ними – общий горьковатый воздух, в них – резонирующие общим ритмом сердцебиения. И только тогда Исаги понимает, что возможно, потеряв собственный идеал, он подарил кое-кому новый: тот, который достижимый, который хочется разрушить также сильно, как и страшно потерять. Чертов симбиоз.