i left my body back in cali, i’m not bothered to return

— Нил, — произносит голос, искаженное пятно янтарного цвета течёт по его глазам, словно разлив нефти. На самом деле это совсем не похоже на него (если бы Эндрю был цветом, он точно не был бы янтарным), и ощущается он тоже не так, но на кухне Ники Нил исчезал уже тысячу раз, и, может, вероятно, часть его цепляется за кусочек мира, который он может узнать, который он может попробовать. — Нил, ты ударился головой? — эта знакомая вещь говорит, две руки нежно касаются обе стороны его лица и тянут Нила вверх, обратно к себе. Тишина слишком громкая, и он всё слышит. Он знает, что ему нужно обрести голос, но его рот — вата, язык — патока, и всё — липкие сладкие медовые панкейки. Эндрю поднимает его к своему собственному лицу, и внезапно Нил улетает. Его руки сжимают щёку Нила, как будто он хочет поднять его во всех его маленьких фрагментах якорных костей, полуобнаженности и смеси блинчиков, как будто это так легко, и Нил наклоняется к прикосновению, потому что не может встать. Это заземляет. Нил... Нил лежит на земле. — Я не падал, — говорит он Эндрю. А потом… — Хорошо, — соглашается Эндрю, так легко, легко, легко. Сейчас десять часов утра, и Нил сосчитал на пальцах количество рассветов, прошедших с тех пор, как он в последний раз спал действительно нормальным сном, и с изнурительной болью, порожденной не-совсем-но-почти-бессонницей, он понимает, что ему нужны две руки. Может, именно поэтому он уронил миску, и, может, именно поэтому всё тесто пролилось ему на колени, и, может, именно поэтому Нил теперь лежит в кухне на полу с тонущими мёртвыми костями, липким медовым мозгом и кожей, которые невозможно сегодня снова собрать вместе. — Голова закружилась, — слабо пожимает плечами он, его руки лежат на липкой сладкой плитке, тело свернулось, как бесконечная нить, которая распускалась, пока кто-то не обнаружил, что она не такая уж и бесконечная. — Надо было присесть. Это знакомо. Вот это. Он и Эндрю находились на земле, будь то кухня, стадион, душевые в раздевалке или тротуар вдоль дорожки по периметру, по которой Нил бежал, пока не остановился. Бывают ужасные, изнурительные моменты, когда тело Нила отказывается двигаться, и ничего не остается, кроме как опустошённо лежать. Это всегда было там — какая-то усталость, от которой было трудно дышать, почти небытие, которое образовалось внутри него, как теплая толща тяжёлых якорей, тянущих его вниз, под землю, чтобы поглотить всё, что осталось от его тела. А иногда болезненная кровь окрашивает его щёку, осколки гравия впиваются в кожу, или учебники, которые он когда-то держал, валяются по коридору. Иногда его телу просто нужно, блять, рухнуть, и мучительные слабости — сыграть четверть игры, поесть с остальной командой, пойти на чёртову кухню — кажутся непреодолимо невыполнимыми задачами, которые он не уверен, что мог выполнять их раз за разом. — Я хотел приготовить тебе завтрак, — говорит Нил, потому что именно так всё и началось, как всегда происходит, прежде чем его тело проваливается сквозь пол, как кровь в трещинах тротуара, как тесто для блинов на плитке. Он чувствует полуперемешанную муку между пальцами, крупинки сахарного песка под ногтями — сырые, как неугасающее изнеможение, не желающее его отпускать. Но Эндрю тоже не отпустит. — Ты всё равно готовишь дерьмовые вафли, — говорит он, и внезапно в руках Эндрю оказывается мокрое полотенце, счищающее липкую массу сырого теста с его бёдер и коленей. Нил не думал, что у него хватит сил думать о том, чтобы взять его самому, не говоря уже о том, чтобы помыться. Хорошо, для Эндрю это никогда не важно. — Можно было подумать, что Бельгия тебя этому научит. Нил отводит взгляд от глаз Эндрю, оплакивая то, что случилось с кухонным полом, их завтраком и его телом. — Это должны были быть панкейки, — говорит он Эндрю, нуждаясь произнести что-то. Слова звучат как извинение. И, конечно же, Эндрю это замечает. Он снова переводит взгляд на Нила, острый и жёсткий. — Мне они не нравятся. Нил предполагает, что они больше не говорят о завтраке, но, как ему кажется, так даже проще. Он усмехается, являя Эндрю знающее и бесстрастное выражение лица. — Пиздишь. — Мне не нравятся твои панкейки, — исправляется Эндрю, водя полотенцем по груди Нила, по всех углублениях шрамов, которые он видел тысячу раз раньше, такой мягкий и нежный, каким он никогда не думал, что сможет быть, осторожный в более чувствительных областях, болезненно понимая их уязвимость. — Неважно, они одинаковые. — А вот и нет, — говорит Эндрю, отходя назад только для того, чтобы прополоскать тряпку в раковине, а затем вернуть её на кожу Нила. Он не думает, что этого будет достаточно, тесто повсюду, а не только на его собственном теле. Они оба всё ещё лежат перемазаны в нём: Нил оперся на стойку, а Эндрю присел перед ним. Нижние края пижамных штанов Эндрю липкие от панкейков, и Нил чувствует, как его грудь сжимает что-то, от чего он не может избавиться. — Я могу прибраться, — говорит Нил. — Заткнись, — игнорирует его Эндрю. — Эндрю, я могу убрать этот беспорядок… — пытается Нил снова, упираясь руками в мокрую от меда плитку пола, как будто он действительно собирается подняться, но ему не удается достичь цели. Мир внезапно превратился в одни звёзды, только плохие. Такие, которые затуманивают его зрение, превращая его в калейдоскоп тошнотворных цветов и фигурок, которые вовсе не являются фигурками. — О, чёрт. Чёрт. Он не помнит, как закрывал глаза, но когда открывает их снова, то уже почти сполз на бок, руки Эндрю были единственным, что удерживало его от падения. Сырое тесто для медовых панкейков лежит рядом с ним, пока он пытается снова подняться, но Эндрю держит его на месте. Когда он прикасается к Нилу, на его руках остаются сахар, мука и мёд, но он этого не замечает. Нил всё равно тянется к его руке. — Лежи, блять, спокойно, — шипит он. — Я приберусь на кухне, как только ты снова будешь чистым, — говорит Эндрю, тряпка теперь просто задевает внешнюю сторону руки Нила, где кожа грязная, только потому, что Нилу нужен был якорь, к которому можно было бы вернуться. Нил обхватывает предплечья Эндрю, ощупывая шрамы кончиками пальцев, испачкав их крупинками сахара. Эндрю позволяет ему, и его прикосновения тёплые и знакомые, его пульс успокаивающе ровный, и Нил эгоистично держит его немного дольше, чем ему следовало бы, немного дольше, чем нужно, чтобы мир перестал смешиваться друг с другом. Затем он скользит руками вниз по рукам Эндрю, осторожно беря тряпку из рук Эндрю и переплетая их пальцы. С затуманенными, стеклянными глазами и большим количеством волос, падающих на лицо, Нил держит Эндрю, как держал всегда, и то, как их пальцы переплетаются друг с другом, ощущается как вся гравитация, которую Нил когда-либо терял, возвращался на своё место вокруг него. Нил не знает, как его отпустить. — Мои кости такие тяжёлые, — говорит он, не зная другого способа сказать это. Они такие тяжёлые, что проваливаются сквозь грёбаный пол, и Эндрю — единственное, что удерживает его от соскальзывания под землю. — Я знаю. — Я хотел приготовить тебе завтрак, — шепчет Нил, и слова звучат как своего рода признание, бремя, которое окутывает его тело и тянет всё ниже и ниже, пока он не может дышать. Он хочет подняться с пола, хочет заняться глупым сонным утренним сексом и хочет приготовить Эндрю панкейки. Он так и сделал, может, не до конца, но он это сделал, и Эндрю этого достаточно. — Я знаю, — снова говорит Эндрю, бросая тряпку в лужу мёда и молока. — Ванная, да или нет? — Я не могу двигаться, — признаётся Нил. — Я тебя понесу, — говорит ему Эндрю, — я не оставлю тебя покрытым блинами. — Это так мило с твоей стороны. — Я милый ровно настолько же, насколько твои дерьмовые панкейки, — поправляет его Эндрю, но Нил улыбается, и не может себя остановить. Эндрю, кажется, это заметил. — Ты — угроза, — говорит он, не найдя ничего лучше, понимает Нил. Нил берёт полуперевёрнутую миску, лежавшую рядом с ним, проводит пальцем по тесту, всё ещё прилипающему к стенкам, прежде чем провести то, что могло бы быть завтраком, по щеке. Он всё ещё улыбается, когда говорит: — Ты кое-что пропустил. Эндрю берёт лицо Нила обеими руками так же, как когда он нашёл его этим утром, и сцеловывает тесто с лица Нила. Он приближается губами к губам Нила, и Нил чувствует вкус смеси на своём языке. Несмотря на слова Эндрю, панкейки слишком сладкие, а они не должны были быть такими, и он чувствует на зубах крупинки сахара, а мёда слишком много, несмотря на то, что Нил думает, что положил меньше, чем следовало. Всё это, кажется, не имеет значения для них обоих. Нил снова сделает панкейки, а Эндрю приведёт его порядок, когда он упадёт, Нил поднимется, когда снова сумеет встать, и они попытаются снова.