Сломленные

      Эйра чувствует подступающую к горлу тошноту. В столовой душно, и даже проникающий через распахнутые дверцы ветерок, колышущий легкие занавески, ни капельки не помогает. Прислуга суетится, доставляя на стол всевозможные угощения для завтрака, убирает пустые тарелки и обновляет чай в чашках. Эймонд подкладывает ей в тарелку аппетитные кусочки бекона, свежие овощи и сладкие фрукты, но Эйра не притрагивается ни к чему. Она плотнее сжимает губы, чтобы подавить рвотные позывы, и опускает взгляд на пустеющее место рядом с Хелейной.       Эйгон никогда не присутствует на семейных завтраках, и это утро не исключение. Обычно он еще пьян, когда возвращается с ночных приключений на рассвете, заваливается спать и просыпается ближе к вечеру, чтобы вновь окунуться в пьянство и похоть Блошиного Конца. Все настолько привыкли к его отсутствию, что уже даже не замечают, что один стул всегда остается незанятым. По первости Алисента, мать и королева в прошлом, пыталась заставить сына присутствовать на всех семейных сборищах, но выпившего Эйгона не способны переносить даже самые стойкие, поэтому она быстро отказалась от своей идеи и позволила нерадивому отпрыску не тревожиться и отсыпаться от ночных похождений. А с тех пор как он стал королем, его не могла приструнить даже мать.       Сейчас Эйра невообразимо завидует Эйгону. Он избавлен ото всех этих семейных сборищ, где все вынуждены притворяться нормальной семьей и игнорировать происходящий вокруг хаос после столкновения Алисенты и Рейниры. Корсет кажется слишком тугим и жестким, платье — слишком узким и неудобным, а прическа — громоздкой. Ей хочется спрятаться в безопасных покоях, запереться на все засовы и хотя бы на мгновение забыть о собственном существовании. Она крупно вздрагивает, вырванная из мыслей, когда Эймонд касается ее ладони под столом.       — Ты в порядке? — мягко интересуется он. Его голос, обычно успокаивающий и манящий, сейчас болью давит на уши. — На тебе лица нет. И совсем не притронулась к еде.       Эйра выдавливает вымученную улыбку и старается придать глазам живой блеск. Эймонд — хороший любящий муж, лучший мужчина и заботливый брат; ее душа, сердце и плоть, и ему совсем не нужно беспокоиться о пустяках.       Под пустяками Эйра имеет в виду неприятный разговор с матерью, произошедший неделю назад. Алисента заглянула в их покои перед сном, заставила Эйру накинуть поверх ночной рубашки халат и уединиться в балконе, чтобы «поделиться женской мудростью». Тогда Эйгон бросил на мать и жену обеспокоенный взгляд, но вмешиваться не стал. Стоя на обласканном ночными ветрами балконе Эйра содрогалась от ужасных слов матери, дрожа листом на слабой веточке.       — Прошло две луны с вашей свадьбы, и ты до их пор не понесла. При дворе начинают появляться слухи о твоей немощности, а слуги уже вовсю сплетничают о том, что Эймонд больше предпочитает общество шлюх, чем собственной жены, — сообщила мать. В ее голосе не было строгости и злости. Выражение лица оставалось мягким и любящим. — Мне хватает Эйгона, который плодит шлюхам бастардов на каждом шагу. Не хочу, чтобы эта грязь коснулась и вас с Эймондом. В чем дело, милая? Неужели ваша страсть остыла?       Мать сжала ее ладонь, ласково поглаживая холодную кожу. Эйра бы тогда предпочла быть сожранной собственным драконом, чем оправдываться перед матерью в том, что до сих пор не смогла забеременеть от мужа, который берет ее каждый божий день. А их непристойные звуки слышал любой обитателей замка, поэтому подобные слухи кажутся Эйре жестокой насмешкой.       — Нет, мамушка, — как маленький ребенок оправдывалась она. — Эймонд заботится обо мне и любит с прежней силой. Я уверена, что он не стал бы порочить ни мою, ни собственную честь, посещая подобные места.       — Конечно, дорогая. Слуги любят обсуждать своих господ. Я знаю, что Эймонд слишком сильно тебя любит, чтобы даже смотреть на других женщин, не беспокойся об этом. Но почему в твоем чреве до сих пор нет ребенка? Он растрачивает свое семя зря?       — Нет, матушка.       Мать еще долго расспрашивала, стремясь выяснить причину отсутствия долгожданного внука, но Эйра лишь молча кивала и сдерживала слезы жгучего унижения. После того как мать оставила ее, перед уходом настоятельно порекомендовав сегодня же ночью заняться проблемой, Эйра еще долго сидела на балконе, обдумывая свое положение. А когда Эймонд заглянул проверить ее, обеспокоенный долгим отсутствием, она поцеловала его в не прикрытый повязкой глаз и отправила в постель. Он нехотя оставил ее, напоследок поцеловав в макушку. За пару дней до этого Эйра сшила на заказ у королевского портного ночную рубашку из полупрозрачной ткани прямиком из Дорна и приказала служанке купить ароматного масла на Блошином Конце, чтобы удивить Эймонда в постели, но после слов матери желание резко пропало.       После этого все изменилось. Она не позволяла Эймонду прикасаться к себе неделями, изредка отвечала на ласку и предпочитала проводить время в уединении собственных покоев. Но этим утром королева собрала всех на ежедневный завтрак и даже разрешила детям присоединиться к взрослым. Дети Хелейны, чудесные крохи, в компании няни занимаются своими делами, играясь с деревянными фигурками драконов, пока мать и Хелейна шепчутся о них. Эймонд беседует с дедом о налаживании связей с Севером, а Эйра прожигает взглядом остывающую в тарелке пищу. Ей хочется уйти, пропасть, но только не находиться в этой комнате, где все напоминает о том, какая же она неправильная.       Ей бы очень хотелось стать примерной женой, как мать и Хелейна: получать удовольствие от шитья, обсуждать новую поставку шелков из Дорна и сплетничать за чаем со своими фрейлинами. Эйра даже не может похвастаться достаточными знаниями в истории и военном искусстве, чтобы свободно общаться с мужем и дедом. Но самое ужасное то, что больше всего она находит множество сходств с Эйгоном — развратником и пьяницей, которому кроме собственных удовольствий ни до чего нет дела. Ее брат — король, которого не в праве судить никто и никогда, но у нее нет таких привилегий. Ее вместе с Хелейной воспитывали нежной и чуткой, чтобы угождать будущему мужу, и воспитателям было плевать, что одной девочке нравится копаться в грязи и искать разноцветных жучков, а второй — летать на драконе, плясать на балах и драться на мечах.       Титул принцессы дает ей многое, но только не свободу. Каждый шаг подвергается строгой оценке со стороны придворных и подданных. Она должна быть тихой и кроткой, незаметной на фоне мужа, но Эйру это не устраивает. Ей хочется быть грозной устрашающей воительницей, какими были давно погибшие родственницы, Висенья и Рейнис; трахаться с мужем громко и получать от этого все мыслимые удовольствия без риска быть названной развратной шлюхой за спиной; сражаться вместе с мужчинами на тренировочном поле, падать в грязь и снова подниматься, чтобы побеждать противника и чувствовать на коже пот, а в ладони — тяжесть клинка.       Когда за столом речь в очередной раз заходит о детях Хелейны, Эйра сглатывает, поднимается со стула и, извинившись, покидает комнату. Давящий комок в горле мешает дышать свободной грудью. Эймонд что-то кричит ей в спину, порывается встать и последовать следом, но Эйра отмахивается и исчезает за дверями. Ноги сами несут ее по коридорам и лестницам прочь. Хочется спрятаться в недрах замка, убежать или улететь, лишь бы больше не видеть мать с ее печальными понимающими глазами и любящими прикосновениями и не слышать ласковых слов Эймонда. Она не заслужила ни его самого, ни его безусловной любви; не состоялась ни как жена, ни как сестра и друг, потому что скрывает невзгоды, которыми они обещали делиться, хранит свои тайны и боится тревожить его по пустякам.       Она приходит в себя, только когда оказывается перед личными покоями Эйгона. Эйра мешкает ровно мгновение, а потом заходит внутрь, распахнув тяжелые двери перед лицами удивленных стражников. В лицо ударяет зловонная смесь вина, немытого тела и нечистот. Спертый жаркий воздух усиливает вонь. Эйра перешагивает сброшенные у порога сапоги, наступает на облитый вином дублет и пробирается через завалы пустых бутылок и прочего хлама к окну, чтобы распахнуть шторы. При свете дня картина становится только страшнее. После того как Эйгону исполнилось пятнадцать, мать строго-настрого запретила служанкам приближаться к комнате сына, пока он там, для их же безопасности. Пьяный от бушующего возбуждения и украденного вина Эйгон приставал к каждой девушке, которую встречал на пути. Поэтому неудивительно, что в его покоях царит такая грязь. Чтобы убрать весь беспорядок, который Эйгон учинил здесь, могут потребоваться недели.       Эйра открывает ставни, впуская в комнату свежий воздух. Пару мгновений она глубоко вдыхает, силясь избавиться от тошнотворного аромата, а после подходит к кровати. Среди одеял и подушек обнаруживается и Эйгон, бессовестно храпящий и пускающий слюни. Она присаживается на край постели и протягивает ладонь, чтобы убрать спадающие на его лицо короткие пряди. Если бы не мерзкий характер и ее безусловная любовь к Эймонду, Эйра бы могла выйти за него замуж. Глупо отрицать, что Эйгон поразительно симпатичен. У него прямой нос и правильные черты лица, но саморазрушительная тяга к алкоголю и шлюхам. Будь она его женой, придушила бы в постели и заняла Железный трон.       — Нравится то, что видишь? — хриплым ото сна голосом вдруг спрашивает Эйгон.       Эйра закатывает глаза и убирает ладонь, но брат успевает перехватить ее и прижимает обратно к своей щеке.       — Нет, не нравится. От тебя воняет.       — Я прикажу нагреть воды, и ты сможешь меня помыть, — усмехается Эйгон.       У него кривая улыбка, которую Эйра находит очаровательной. Она снова оказывается в тех далеких днях, когда Эйгон дергал ее за косы и целовал в щеку, чтобы побесить Эймонда.       — Пусть твои шлюхи тебя моют, — фыркает Эйра, пока Эйгон ведет ее ладонь по горлу к груди, туда, где бьется его сердце. — Или, на крайний случай, жена.       — Брось, милая сестрица, только посмотри, чего ты лишаешься.       Эйгон отбрасывает одеяло в сторону, представая во всей обнаженной красе. Эйра скользит взглядом по безволосой груди, подтянутому животу с многочисленными родинками и дорожкой светлых волос, идущей от пупка к пока еще вялому члену.       — И это должно было меня впечатлить? С таким-то членом, Эйгон, я не знаю, чем ты так нравишься всем своим потаскухам.       — Я — король, а значит, размер моего члена не имеет никакого значения, — спокойно объясняет Эйгон. — Даже если он не такой большой, как у моего братца, это не значит, что он не может доставлять удовольствиеженщинам.       — С каких пор тебя волнует женское удовольствие?       Эйра совсем не сопротивляется, когда Эйгон ведет ее ладонью по животу, обводя мышцы и выпирающие тазовые косточки. Если бы это был любой другой мужчина, она бы давно попыталась вырвать руку, но Эйгон — ее брат, кровь и плоть, а еще она так же лишена бесстыдства, как и он. Её ладонью Эйгон обхватывает член и на пробу проводит по податливой плоти пару раз.       — Меня волнуют твои удовольствия. Сама прекрасно знаешь, что если бы не Эймонд, я бы женился на тебе. — Эйра чувствует, как под пальцами оживает, крепчая, плоть. Брат цепляет ее большим пальцем кожу на головке, оттягивает вниз, собирая выступающую бисеринку влаги. — Признайся, милая сестрица, сама не раз задумывалась, что мы бы подошли друг другу лучше всего. Мы бы трахались днями напролет. Делали бы все, что захотели. И были бы счастливы. Ты бы стала Королевой. Только представь, как бы все эти мерзкие людишки ползали у нас в ногах.       Эйра цепляет ногтем влажную головку, заставляя брата вздернуть бедра. Его слова заманчивые, и она знает, что если бы она была другой и не любила Эймонда так сильно, обязательно бы приняла такое предложение. Эта затея пришлась бы ей по душе. Но потом ей делается мерзко от самой себя за все допущенные мысли и мечтания, за чужой член в ладони и полное отсутствия стыда. Хочется отрубить собственную руку, а лучше сжечь себя заживо.       — Почему я такая ужасная?       Эйгон стряхивает блаженство и непонимающе смотрит в глаза. Эйра смаргивает подступившие слезы.       — Кто это сказал, милая? — он садится и обхватывает ладонями ее щеки, заставляя смотреть на него. — Скажи мне, и я заставляю его гореть в адском пламени.       Эйра знает, что это не пустые угрозы. Эйгон, как и Эймонд, слишком сильно ее любят по какой-то совершенно глупой причине. Оба смотрят на нее как на живое воплощение древнего божества, перед которым готовы преклонить колени, но Эйра чувствует себя жалкой и грязной дрянью, занимающей чужое место. Рядом с Эймондом должна быть Хелейна, способная подарить ему истинное счастье и столько наследников, сколько он захочет. А Эйра заняла ее место, эгоистично подумав, что тоже достойна светлой любви, но вместо этого истинное место всегда было рядом с Эйгоном. Они могли бы сбежать, улететь за край горизонта сразу же после известия о смерти отца, чтобы их никто не нашел. Они бы предавались страсти и всяческим грешным удовольствиям столько, сколько позволили бы боги, а потом вместе, сплетясь как корни старого дерева, покинули бы этот мир.       — Прошло уже достаточно времени, а я до сих пор не понесла, — признается Эйра, избегая пристального взгляда. — Матушка начала беспокоиться, а по двору поползли слухи.       — И только? — удивляется Эйгон. — Если проблема лишь в этом, то мы можем прямо сейчас это исправить.       Эйра понимает, на что он намекает. И не будь в ней столько любви к Эймонду, она бы тут же раздвинула перед братом ноги и приняла бы все, что ей дадут. Но Эйра любит болезненно сильно, к сожалению для самой себя, поэтому отстраняется, почти свалившись с края постели, и обхватывает плечи руками. Ногти впиваются в кожу, царапая даже через ткань платья.       — Боги прокляли меня, — причитает она, заходясь слезами. — Они оставили меня, потому что я забрала то, что принадлежит другой. Они прокляли меня, прокляли.       Эйгон оказывается перед ней в следующее мгновение, но уже замотанный в простыню. Он обнимает ее, прижимая к себе, укачивает, словно младенца, и шепчет в висок:       — Какие глупости плодятся в твоей хорошенькой головке. Никто тебя не проклинал, боги все еще присматривают за тобой, как и за всеми нами. Не плачь, милая, ты разбиваешь мое сердце.       — Тогда почему я до сих хожу без ребенка в череве? Почему Хелейна подарила тебе двух детей, а я не могу исполнить свой долг? Почему не могу дать любимому мужчине его законных наследников? — между всхлипами спрашивает Эйра.       Ей хочется знать, чем она провинилась перед богами, за какой проступок они наказывают Эймонда, подарив ему в жены пустую бесполезную сестру. Должно быть, он был бы не таким счастливым, женившись на какой-нибудь двоюродной сестре или племяннице, но уже нянчил б малышей и объявлял Королевству, что их семья пополнилась новыми наследниками. От этой мысли делается невыносимо тошно. Она не способна дать Эймонду ничего, кроме тела, годящегося лишь для утоления похоти.       — Не знаю, с чего ты решила, будто дело в тебе одной. Я всегда подозревал, что с Эймондом что-то не так, но твоей вины в пустом чреве ровно столько же, сколько и его. Будь на его месте кто-то другой, твой живот бы давно сделался круглым, как спелая дыня.       Эйра поднимает глаза и бьет брата в плечо. Эймонд безгрешен и свят, и нет его вины в том, что ее чрево не способно принять и взрастить его семя.       — Вот причина всех твоих бед, — терпеливо объясняет Эйгон, и на всякий случай обхватывает ее запястья пальцами, чтобы больше не думала драться. — Ты слишком сильно помешана на нем и не видишь очевидного: он сделает тебе больно, обязательно сделает.       — Да? А ты бы не сделал? — ехидно острит Эйра. В глазах Эйгона зажигается знакомый огонек азарта.       Он не умеет утешать и поддерживать, но способен дать Эйре нечто другое. Он такой же испорченный и нелюбимый, не оправдавший чужие надежды. За показушным самолюбованием и грязью скрывается хрупкое нутро, способное сломаться от любого неосторожного прикосновения. А что, если глумливые жестокие боги решили поиздеваться над ними и в этом, объединив ее душу не с тем человеком? Если все же ее истинное предназначение сейчас сидит напротив и смотрит несчастными глазами?       — Я поговорю с матушкой. Скажу, чтобы нашла послушную шлюшку из сестер или племянниц, которая подарит ему наследников.       Решение дается тяжело. Оно подобно самой жестокой пытке. Эйра вытирает остывшие слезы с щек и встает. Она не может смотреть на Эйгона, осоловело моргающего и сжимающего пальцы в кулаки. Не хочется думать, что ему небезразличны ее чувства, потому что от этого сделается только гаже. Вся ситуация уже достаточно унизительна: ей хватает немого осуждения матери и шептания слуг — не хочется, чтобы еще и Эйгон считал ее жалкой страдалицей. У нее хватит сил стерпеть и не подставить честь своего дома, лишь бы матушка получила долгожданных внуков, которые укрепят положение ее наследников, а Эймонд — заслуженное выстраданное счастье.       По Эйгону видно, что идея приходится ему не по вкусу. Он сникает разом, взгляд стекленеет и потухает. Его хочется обнять, прижать к себе и прошептать в волосы слова любви, но будет лишь хуже, потому что скоро Эйра снова вернется в постель к мужу, оставив его один на один с болью и мечтами о несбывшемся будущем, которое они могли бы делить вместе, поспеши он и сделав ее своей женой раньше Эймонда. Эйре хочется хоть как-то исправить нанесенный ущерб, поэтому накрывает его щеку ладонью, лаская сухую болезненно-бледную кожу под глазом. Всего на мгновение он позволяет себе насладиться лаской, но после отстраняется, словно обжегшись.       Он такая жертва ее жестоких игр, как и Эймонд. Они оба заслуживают лучшего, тогда как она лишь адского пекла и постоянной боли и ненависти. Она разрушает все, к чему прикасается: ломает, рушит и сжигает, но поделать ничего не может. Такова ее натура, передавшаяся с гнилым семенем от жестоких предков, безумцев, которых боялись все вокруг. Было бы правильно отдать ее замуж за чужеземного лорда, у которого она пила бы кровь и которому портила бы жизнь, но сделанного не воротишь. Эйра поддалась слабости и согласилась стать женой Эймонда, эгоистично подумав, что сможет сделать его счастливым. Она жаже не подумала об Эйгоне, который казался безразличным и отстраненным рядом с ней еще в детстве. Но могла ли она заметить что-либо, когда только вертелась рядом с Эймондом и заглядывала ему в рот?       Не хочется признавать, что все прожитые годы в один миг оказываются ошибкой, с разрушительными последствиями которой приходится сталкиваться сейчас. И пусть это наказание было бы ее личным, но это касается всех, кто е дорог и близок. Но делать нечего, ворошить прошлое бесполезно, поэтому остается только смириться и двигаться дальше, больно ступая по осколкам разбившийся привычной жизни.       — Он никогда не это не согласится. Эймонд любит тебя и не станет марать твою честь. Я никогда не рассказывал, что много раз пытался свести его с одной из своих шлюх, чтобы, наконец, превратить его в мужчину, а он грезил лишь о тебе? — Эйгон подходит к столику с бутылками и ищет среди пустых любую, в которой хотя бы на дне осталась пара глотков.       Его вопрос остается без ответа. Конечно, он никогда бы не стал трахать грязную шлюху, когда в замке его ждет любимая сестра, уготованная ему одному. Их связь — обоюдоострый меч, ранящий обоих. Они чувствуют боль и любовь в равной мере, горя в пламени этих чувств. Никогда раньше Эйра не думала, что хотела бы отказаться от этой любви. Если счастье Эймонда будет достигнуто ценой ее страданий, то так тому и быть.       Эйгон находит початую бутылку дорнийского вина, разливает остатки по бокалам и один кубок протягивает Эйре.       — Выпьешь со мной?       Она принимает бокал. Хочется напиться и не вспоминать прошедший день. Теперь зависимость от вина не кажется такой уж бессмысленной. Красное вино горчит на языке, но ничто не ощущается так горько, как затравленный взгляд Эйгона.

***

      Когда Эйра входит в комнату, Эймонд сидит у камина и читает древнее учение о тактике ведения боя. Он поднимает голову и сразу же понимает, что жена пьяна. Стоит все так же твердо и уверено, спину держит ровно, но ее платье смято, а безупречная прическа растрепана и съехала набок. Она даже смотрит по-другому: загнанно и испуганно, словно что-то в этой комнате способно причинить ей боль. Эймонд может сказать, что это ранит сильнее, чем лезвие меча. Все переменилось пару недель назад, после ночного визита матушки: Эйра перестала спать в супружеской постели, стала безразличной и отстраненной, старалась без нужды не задерживаться с ним в комнате и даже не смотрела в глаза. Эймонду хочется знать, что происходит, чтобы иметь возможность изменить возникшее напряжение, но никто не способен дать ему ответы. Он мог бы стерпеть, смолчать обиду, потому что комфорт Эйры для него важнее прочего, но смотреть на то, как его жена превращается в тень прежней себя, невыносимо.       Сегодня все по-другому. Эйра пришла сама и выжидающе глядят прямо в глаз, застыв на пороге, словно гостья, а не хозяйка этих покоев. Болезненно остро видеть гордую, несгибаемую Эйру такой. Эймонд откладывает книгу на столик и подходит, протягивая руку супруге, желая помочь. Но она от помощи отказывается и проскальзывает мимо, не удостоив даже прикосновением, садится в кресло. Подобное безразличие любимой отдается колющей болью в сердце. Мог ли он ошибиться где-то, не оказать внимания или обидеть? Конечно, мог, но Эйра молчит, а значит, ему никогда не узнать причину такой перемены. Эймонд опускается перед Эйрой на колени, как пес, любуясь родным лицом. В свете яркого пламени кожа сестры кажется почти прозрачной, глаза выглядят совсем пустыми и безразличными, а губы плотно сжаты. При дворе Эйру кличут «жердью» за отсутствие мягких форм и плавных изгибов, пустой и совсем холодной, словно лед Стены, но Эймонд не видит никого кроме нее.       Для него она — единственная причина существования; только по ее взмаху руки восходит и прячется солнце, зажигаются на небе звезды. Эймонд остается верен мысли, что сестру ему подарили боги, но совсем неясно по какой причине. Он пока не совершил ни одного великого подвига, как славные предки, не победил ни в одной битве, только стал всадником одного из самых больших драконов, которые когда-либо были у Таргариенов. Но своим самым главным свершением Эймонд все еще считает брак с ней. Эйра могла выбрать любого из лордов, которые приезжали со всех уголков континента, чтобы предложить ей руку и сердце, но она выбрала его — неказистого калеку, не способного похвастаться ничем, кроме дракона. Эйра греет ему постель, нежно целует по утрам и на ночь, гладит по волосам после тяжелого дня, помогает смыть грязь и пот после усердных тренировок и самостоятельно заваривает чай, помогающий справиться с непрекращающимися болями в пустой глазнице.       Все существование Эймонда завязано на единственной женщине, которая до сих пор ни разу не заглянула ему в глаза с тех пор, как пересекла порог комнаты. Он робко тянет пальцы к ее колену, касается едва, боясь спугнуть: сестра не показывалась на глаза долгие недели, за время которых он сводил себя с ума вереницами страшных мыслей. Ладонь накрывает хрупкое колено, слегка сжимает. На ее лице не дергается ни один мускул. Эйра сохраняет стойкость.       — Поговори со мной, милая, — умоляет Эймонд. Хочется кричать, крушить все вокруг, но хоть как-то растормошить ее, но он остается подле ее ног. — Пожалуйста, скажи хоть что-нибудь.       Эйра поворачивает голову, и Эймонду кажется, что в ее глазах он видит свою гибель. Такие несчастные и убитые глаза, наполненные слезами, он видел у Эйры только в тот раз, когда он лишился глаза. Только в тот раз она позволила слезам пролиться, а голосу сорваться на крик. Эйра плакала в пещере, после того как набросилась на его обидчиков, и всю дорогу до дворца, и после, уже в покоях, когда мейстер перевязывал рану, стянутую свежим швом. Больше она не плакала никогда и ни перед кем, оставаясь стойкой и бесчувственной, не позволяя чужим словам и действиям пробить ее броню. Эйра сжимает его пальцы всего на мгновение, держит крепко-крепко, а после убирает их со своего колена. Ее слова подобны реву дракона, безжалостному и злому:       — Утром я поговорю с матушкой, чтобы она нашла тебе какую-нибудь плодовитую девицу из наших племянниц и сестер. Пора тебе обзавестись наследниками.       Эймонд хочет рассмеяться от абсурдности ситуации, но остается неподвижным и безмолвным. Он смотрит на сестру и пытается отыскать хоть какой-нибудь намек на жестокую издевку или глупую шутку, но Эйра предельно серьезна. Пульсирующая боль подступающей мигрени раскалывает череп.       — Я не понимаю…       — Прошло уже две луны с тех пор, как мы поженились, а мое чрево до сих пор пусто. Уже поползли слухи, что мой муж находит компанию шлюх с Шелковой улицы гораздо привлекательнее моей, и совсем скоро каждая придворная собака будет спрашивать об этом в лицо и сочувствовать моей немощности, — чеканит Эйра. Ее тонкие губы кривятся в отвращении, но Эймонд не может понять, к себе или к нему. — Избавь меня от этого унижения и кончи в ту девицу, которую подложит под тебя мать.       Эймонд хочет что-нибудь сказать, но язык отказывается слушаться. Он не может придумать ни одной причины, почему вдруг его жена говорит такие ужасные слова. До этих недель они с Эйрой ложились с друг другом каждую ночь, страстно сплетаясь в сладостной агонии, но две луны — все еще короткий срок для того, чтобы чрево женщины раздулось от наличия в нем ребенка.       Приходит он в себя только в момент, когда Эйра тяжело поднимается с кресла, чтобы уйти. Эймонд вскакивает на ноги, хватает сестру за плечи и круто разворачивает, заставляя посмотреть на себя. Она выглядит удивленной и слегка испуганной, но все еще остается спокойной.       — Что ты несешь? Совсем умом тронулась? — кричит Эймонд. Эйра выгибает бровь, оглядывая его с ног до головы. Конечно, раньше он не позволял себе таких вольностей, но сейчас его терпению пришел конец. Слишком долго он терпел разлуку, а потому не позволит глупым мыслям в ее голове снова разлучить их. — Ты пьяна и несешь чушь.       Эйра отталкивает его, сбрасывая руки со своих плеч, но Эймонд вновь настигает ее, на этот раз обхватив жесткими ладонями лицо.       — Чушь? Хелейна понесла от Эйгона сразу же после свадьбы, — зло шипит Эйра.       — И что? Ты не Хелейна, а я не Эйгон.       — Не стоит напоминать, что я не такая распрекрасная и невинная, как твоя обожаемая Хелейна, — язвит Эйра.       Она принимает еще одну попытку вырваться, но Эймонд крепче сжимает пальцы, сдавливая основание черепа. Он легонько встряхивает ее, приводя в себя и заставляя вновь обратить на себя внимание.       — Некоторым парам требуется чуть больше времени, чтобы завести ребенка. Это не значит, что кто-то из нас немощен. Мы будем пытаться снова и снова, пока твой живот не раздуется от моего наследника, — твердо и уверенно произносит Эймонд, не оставляя места для возражений.       Но упертая Эйра все равно пытается:       — А как же слухи?       — С каких пор дракона волнует мнение овец? — фыркает Эймонд.       Эти слова задевают какие-то болевые точки, раз Эйра толкает его в грудь и наваливается всем телом. Мягкий ковер смягчает падение, но в затылок все равно отдает легкой болью. Но никакое неудобство не сравнится с великолепным видом оседлавшей его Эйры. Чудесная смесь необузданного нрава и раскрепощенной красоты делает Эймонда слабым и податливым. Если бы прямо сейчас она попросила отдать второй глаз, он бы принес его на золотом блюде как дар жестокой и жадной богине. Эйра тянет его одежду непослушными пальцами, пытаясь снять, капризно надувает губы, когда ткань не поддается, и скулит. Эймонд рывком садится, снимает рубаху и надежнее усаживает сестру на своих бедрах, впиваясь пальцами в платье.       Эйра целует жестко и властно, запускает язык ему в рот и двигает бедрами, проезжаясь горячей сердцевиной, прикрытой лишь тонкой тканью белья, по его возбуждению. Член в бриджах реагирует на восхитительное трение подергиванием и пульсацией. Острые ногти царапают его грудь, оставляя красные саднящие царапины, и если бы мог, Эймонд бы носил следы ее страсти как самую ценную награду. И какой бы красивой сестра ни была в свои платьях, ему нестерпимо сильно хочется увидеть ее обнаженной. Эймонд нащупывает тугие узлы на корсете, пытается распутать сплетение лент, но после разрывает, не в силах больше терпеть. Эйра ахает, когда его пальцы требовательно стаскивают ткань, подставляя обнаженное тело под прохладу комнаты. Бледная тонкая кожа тут же покрывается мурашками.       Эймонд очерчивает поцелуями шею, ключицу, а после смыкает губы вокруг правого соска, оттягивая крошечный комочек зубами. Эйра вскрикивает, вздрагивает всем телом и вплетает пальцы в волосы, оттягивая пряди у корней. Непослушные руки нащупывают шнурок его повязки и срывают, отбрасывая прочь. Эймонд поднимает единственный глаз на сестру, наблюдая за серьезным выражением ее лица. Она проводит большим пальцем по уродливому шраму, разорванному истончившемуся веку и белесым ресницам. В полумраке комнаты он видит блеск сапфира, вставленного в пустую глазницу, в отражении глаз Эйры. Только в ее объятиях он не чувствует себя уродливым ублюдком, и лишь ее руки приносят облегчения от непрекращающихся мигреней. Он хочет раствориться в ней, срастись костями и кожей из эгоистичного желания оставить сестру для себя одного, но боги жестоки, раз лишили его такой возможности.       — Хватит! — приказывает Эйра. Она опускает руку между их соединенных тел, рывком выдергивает завязки бриджей и лезет под ткань. Тонкие пальцы обхватывают горячий твердый член и вытаскивают наружу. Эймонд вздрагивает от прохладного воздуха, обласкавшего влажную кожу на головке. — Сделай мне ребенка.       Эймонд мешкает, поэтому Эйра, рыкнув от нетерпения, неуклюже приподнимается на коленях и задирает юбки. Как привороженный он наблюдает, как сестра сдвигает нижнее белье в сторону, открывая жадному взгляду влажные блестящие складки в окружении белесых завитков. Член, почувствовав желанную близость, крупно вздрагивает, сверкая на кончике крупной каплей возбуждения. Эйра облизывает губы, обхватывает член рукой и направляет в себя, шипя от растяжки. Слишком давно они не были вместе, чтобы она с прежней легкостью могла вместить его в себя. У Эйры не хватает терпения, поэтому она опускается одним слитным движением, вскрикивая, и Эймонд обнимает ее, кусая плечо, чтобы подавить стон. Она сжимает крепко, обволакивает влажным жаром и не позволяет двигаться, переживая их близость. Эймонду кажется, что именно в таком положении он бы умер счастливым человеком.       — Любовь моя, — горячо шепчет Эймонд во влажную кожу шеи, прижимаясь губами к бьющейся жилке.       А затем Эйра начинает двигаться. Ее движения рваные и неритмичные, но Эймонду хватает и этого. Он столь долго был лишен ласки любимой жены, что даже подобные фрикции быстро подводят его к грани. Шумные вздохи Эйры, ее влажная кожа и растрепанные волосы действуют на него безоговорочно, не оставляя никаких исходов, кроме скорого освобождения. Эймонд просовывает руку под ее бедра, быстро находит среди складок напряженный комочек и обводит по кругу. Эйра всхлипывает, задыхается, но упорно двигает бедрами, впиваясь ногтями в его плечи, оставляя красные полумесяцы. И когда она сжимает тисками член в очередной раз, Эймонд кончает, сильно дернув бедрами навстречу. Семя густыми струями заполняет податливое нутро, выплескивается наружу, образуя молочно-белое кольцо в месте соединения тел.       Когда Эймонд приходит в себя после оглушительного оргазма, он возобновляет движения пальцев, но Эйра шипит и сдвигает бедра, чтобы избежать прикосновений. Вместо этого она всем телом наваливается на него, устало вздыхая.       — Уверена? — спрашивает Эймонд, целуя взмокший лоб. Раньше он никогда не оставлял ее без удовольствия.       — Ребенок, — коротко отвечает она, обнимая его шею руками. — Это все, что меня интересует.       Когда он вновь обретает силу, Эймонд удобнее перехватывает Эйру и поднимается вместе с ней. Он относит супругу в кровать, аккуратно избавляет от платья, чтобы не потревожить сон, расплетает прическу и укрывает мехами. Еще пару минут он наблюдает за умиротворенным лицом Эйры, а после раздевается сам и забирается под тяжелые покрывала. Рядом с ней тепло и спокойно, будто части его разбитой за время разлуки души собрались в одно целое. До этого момента он боялся представить, каково это — потерять Эйру, и только почти потеряв, осознал, насколько сильно любит ее. Ни человек, ни боги не могут себе представить силы его привязанности к ней. Эймонд покрывает поцелуями лицо, шею и плечи, ласкает руками изможденное тело, разминая пальцами мышцы. Эйра под его прикосновениями мягкая и нежная, покорная, и от этой неприкрытой слабости член снова напрягается. Только наедине с друг другом они могут быть уязвимыми: только ей Эймонд может показать свое уродство, только ему Эйра показывает свой ласковый нрав.       Эймонд опускает голову ей на плечо, ведет носом по влажной коже на шее, заземляясь. Его ладонь находит место на ее плоском животе. Воображение рисует сладостные картины, как ее плоть раздувается, набухая от роста его малыша, тонкая бледная кожа лопается, а крошечные груди наливаются молоком. Ему не терпится это увидеть, поэтому сам себе Эймонд дает зарок: каждый божий день проливать семя в лоно супруги, шептать молитву древним богам, а после засыпать вместе. Больше он не намерен разлучаться и сделает для этого все возможное. Эймонд проваливается в сон со спокойной улыбкой на лице, обретая долгожданный покой.

***

             Эйгон уже достаточно пьян, когда двери в его покои тихо распахиваются. Он тяжело поднимает голову с ковра, на котором, кажется, уснул. Стража в показавшемся проеме покорно пропускает внутрь ночного гостя. Эйгон осоловело моргает, пытаясь сфокусировать взгляд на человеке прямо перед ним, но, к счастью, тот опускается на колени и поднимает его лицо пальцами, заставляя взгляд обрести четкость. В полумраке комнаты он видит лицо Эйры, залитое лунным светом. Она абсолютно прекрасна: распущенные гладкие волосы волнами спускаются по телу, лиловые глаза в обрамлении густых белесых ресниц смотрят внимательно и цепко, а тонкая фигура облачена в черные шелка. Эйгон ластится под ее прикосновения подобно коту и даже приподнимается на локтях, чтобы быть ближе.       — Что ты здесь делаешь? — спрашивает он, еле-еле ворочая языком. Он неповоротливый и непослушный из-за выпитого вина. С того момента, как сестра ушла, Эйгон продолжал пить. и даже самая любимая служанка не смогла удовлетворить его аппетиты.       — Пришла навестить своего любимого брата, — коротко объясняет Эйра.       Она приглаживает его спутанные волосы ладонью, и от этого незамысловатого действия у Эйгона больно щемит в груди. Все детство он пытался быть братом, достойным того, чтобы взять ее в жены. Он старался из-за всех сил, но, на взгляд матери, все еще не был достаточно надежным. Ему нравилось вино и молоденькие служанки, но на Эйру глядел как на божество, спустившееся в их грешный мир. Когда матушка дергала его, заставляла вести себя подобающим для будущего короля образом, Эйра хихикала его шалостям и в немой поддержке сжимала руку под столом. Именно он втайне от Эймонда украл ее первый поцелуй, пропитанный отчаянием и вином на одном из балконов замка. Эйгон предпринимает попытку встать, но руки совсем не держат, а голова тут же начинает кружиться.       — Что-то ты не думала о своем любимом брате, когда шла к своему мужу делать ребенка, — он изо всех сил пытается не звучать как обиженный ребенок, но не выходит.       Он ревнивец до мозга костей, а потому все еще не может простить Эйре, что та не стала противиться и охотно побежала под венец с Эймондом. Он терпеть не может всю эту сладкую чушь о близнецах и их глубокой связи, потому что прекрасно знает, что сестру тянет к нему так же, как мотылька манит опасный свет огня.       — Ну-ну, тише, Эйгон, не ревнуй. Сейчас я с тобой, — Эйра берет его под руку и помогает встать. Он валится на нее всем телом, цепляется руками крепко-накрепко, не желая отпускать.       — Зачем? — не унимается Эйгон.       Он заглядывает в глаза сестры и даже сквозь дымку опьянения видит в них отчаяние, пугающее его до чертиков. Эйра может быть кем угодно, но не отчаявшейся сломленной женщиной; будь ее воля, давно бы взяла меч в руки и сражалась на поле сечи наравне с Эйгоном Завоевателем.             — Мгла сегодня отложила кладку, — как бы между прочим говорит Эйра, пока ведет Эйгона до постели. На задворках сознания он вспоминает о драконе сестры, вылупившимся из одного-единственного яйца великой драконицы Мераксес, принадлежавшего Рейнис Таргариен. Дракон Эйры уступала матери в размере, но была свирепой своенравной тварью, подпускающей к себе только наездницу и одного смотрителя. Для Эйгона становится удивлением, что зверь вообще подпустила к себе хоть какого-то самца.       — Ты пришла обсудить ее яйца?       Эйгона усаживают на разобранную кровать. Он снимает с себя надоедливую рубаху, впивающуюся колючей тканью в чувствительную кожу. Затуманенным мозгом пытается понять, почему именно глубокой ночью Эйра решила вести разговоры о кладке своего дракона.       — Смотрители говорят, что кладку она отложила от Санфайера.       Эйгон вскидывает голову и пытается разглядеть на лице сестры насмешку. Но Эйра предельно серьезна. Она стоит перед ним прямая, как острие меча, и внимательно изучает его.       — Санфайер? — Собственный голос кажется ему похожим на гравий. — Быть не может, она же никого не подпускает к себе. Мгла бы сожрала его, если бы он сунулся к ней.       — Смотрители не ошибаются. Яйца золотые с розовыми прожилками. Других драконов с похожей чешуей в Яме нет.       — И ты пришла обсудить именно это? — Эйгон неверяще смотрит на сестру, которая никогда не была замечена за подобными безрассудными действиями. Замужним женщинам не пристало посреди ночи находиться не в чьих покоях, кроме покоев своего мужа. — Просто пришло ее время, и твоя девочка выбрала самого красивого и плодовитого самца.       — Я думаю, что все не просто так, — отмахивается от незатейливого флирта Эйра. — Мгла могла выбрать любого дракона за пределами Ямы, но отложила кладку именно от твоего дракона. Думаю, это можно считать знаком.       — Знаком? Каким еще знаком?       Эйгону кажется, что сейчас что-то произойдет. Эйра никогда не говорит ничего просто так. Все ее слова рассчитаны и точны, поэтому ситуация видится ему шахматной доской, где сестра уверенно расставляет фигуры. Непонятно лишь его место в чужой игре.       — Сегодня ты подаришь мне ребенка.       Эйгон даже не успевает понять смысл ее слов, когда Эйра развязывает тесемки халата. Ткань лужицей оседает у ее ног, открывая жадному взгляду обнаженное тело. И снова Эйгон чувствует себя трезвым. С предельной четкостью он рассматривает небольшие грудки с острыми сосками, мягкий животик и пучок светлых волос между бедер. С тех пор как его член впервые встал, Эйгон мечтал увидеть сестру обнаженной. Но ничего, кроме робких касаний в темноте пальцами, он не получил. Что ему могло достаться, когда над Эйрой все время коршуном кружил Эймонд? Поэтому происходящее кажется ему сбывшиеся мечтой, после которой можно умирать спокойно.       — Ты понимаешь, о чем просишь? — уточняет Эйгон.       Он не может поверить, что Эйру настолько сломали слухи и напор матери, что она решались изменить своему ненаглядному Эймонду.       — Предельно ясно. Это останется между нами. Никто и никогда не узнает об этом, согласен?       Эйгон думает, что это унизительно. Он бы хотел спать с Эйрой не потому, что его неумелый брат никак не может зачать ей ребенка, а потому, что она сама того хочет из-за искренней любви. Но Эйра не может предложить ему этого. В политической игре их матери она такой же заложник ситуации, как и он. И он был бы дураком, если бы отказался от единственной возможности быть с Эйрой, стать отцом ее детей. Поэтому он приглашающе разводит руки и говорит тихое:       — Да.       Эйра улыбается печальной улыбкой. Ему это не нравится, но отступать уже нельзя. Если для счастья Эйры ему нужно пролить в нее семя и до конца дней скрывать их тайну, значит, он сделает это. Он просто хочет сделать Эйру счастливой.