Распадаясь

*** Тусклый полумрак дома на Площади Гриммо притягивает в себя все тени наступающего рассвета. Гермиона касается подушечками пальцев клавиш старого, пыльного пианино. Мелодия, рожденная истребленной душой Баха, выскальзывает в комнату, кружась по пространству. Как работает заклинание, скрывающее их в этом доме? Если Дамблдор был его хранителем, а теперь он мертв, продолжает ли оно действовать? Они в доме Сириуса Блэка Знает ли Беллатрикс, его кровная родственница, его местоположение? Может ли она явиться сюда? Пустят ли ее чары дома, если Гарри унаследовал состояние крестного? - Гермиона. Расстроенный рев низких нот на секунду ее оглушил: испугавшись, она вжалась руками в дерево, задев клавиши. - Держи. - Говорит Гарри, протягивая флакончик с оборотным зельем. Сегодня они собираются проникнуть в министерство. Гермионе так страшно попасть в ловушку, застрять в ней. Я знаю, я сделаю это. Я знаю, я смогу. Она берет в руки склянку и выпивает содержимое. Корчась от боли, сгибается напополам, падая на пол. Да, к этому никогда не привыкнешь. Обращение совершилось. Она подходит к зеркалу, разглядывая чужое лицо. В мыслях мелькает странное желание навсегда остаться этой женщиной из министерства. Носить чужое имя, жить в чужом доме... Буквально смотреть на мир чужими глазами. Они выходят на улицу и берутся за руки для аппарирования. Рука Рона приятно греет ее холодные пальцы, а сам он дрожит. Ее бедный, напуганный принц. В ее сказке драконы страшнее. И башня - недосягаемее. Он ее не спасет... *** Первым местом, пришедшим в ее голову при панической необходимости сбежать, когда она понимает, что раскрыла пожирателям штаб-квартиру, оказывается лес, в котором она была в последний раз с родителями и их друзьями летом 1993 года. Они расставляли на лужайке палатки и сидели у костра. Во весь голос распевали любимые песни, глядя на ускользающий закат. Она была счастлива тогда. Абсолютно. Сейчас же, 5 лет спустя, та же лужайка точно станет еще одним мотивом ночных кошмаров: Рон при аппарации рассек руку. Она пытается ему помочь, но предательски теряется от безумного страха потерять его навсегда. Столько крови... Капли слез, стекая по щекам, попадают в открытую рану. Она заливает бадьян на его кожу, глядя как она медленно и неровно стягивается. Бессильно ложась рядом, она целует его в макушку, вытирая мокрые глаза. Гарри садится рядом, глядя на нее. - Кто-то схватился за меня при аппарировании, я не смогла его отцепить и я... я не знаю как точно работает защита дома, но боюсь, нам нельзя туда возвращаться... Прости меня, Гарри... - Не надо, ты не виновата. - Говорит Гарри, да только его слова не успокаивают. Чувство вины никуда не уходит. *** Неделями они кочуют с места на место, как древние пилигримы. Да только они не в поисках свободы странствуют, а прячутся от наступающей смерти. Первым не выдерживает ее маленький принц. Рон уходит, оставляя их в этом темном лесу, и Гермионе кажется, что это самое большое предательство, постигшее ее. Она сидит вместе с Гарри у костра, пытаясь отогреть заледеневшие пальцы. Снег падает на его плечи толстыми белыми хлопьями, словно укрывая. Они не говорят. Сидят в бесконечном молчании, которое не нарушает ничто. Лес как никогда безмолвен. Да, такое бывает только зимой. Гарри заваривает ей крепкий горячий чай с мятой, которую они ещё осенью собрали на лугу. Аромат забивается в ноздри, запоминаясь чем-то хорошим. Теплым. Родным. Они еще долго сидят в мерном молчании у огня. Но в конце концов Гарри встает, отправляясь спать. Желает ей спокойной ночи, хотя знает, что Гермиона не уснет. Она теперь не может спать по ночам. Ей слишком страшно. Засыпает только с рассветом, что в это время года начинается слишком поздно, обеспечивая ей бесконечный недосып. Засыпает лишь когда убеждается: никто их не нашел. Никто не взломал защиту и не напал. Никто не пришел. Она не пришла. Каждая такая ночь - непрерывное проклятие. Гарри уходит, а лес восстает из сна. Прожигает взглядом, не имея глаз. Тянет ветви, заменяя ими руки. В шуме ветра слышатся голоса. Хищники выглядывают из-за ветвей, принюхиваясь к их палатке. Пахнет едой и веет теплом. Им бы только подойти. Погреться. Но звери не самое страшное. Самое страшное кроется прямо здесь. В ней. И это силуэты в ее голове. Что-то в ней сломалось. Там, в Зале Пророчеств с Беллатрикс. Заведенный механизм потерял важную деталь и отказывался работать под натиском ее жестоких рук. Гермиона крепче сжимает палочку в руке, готовясь защищаться от призраков, рожденных темнотой. Страшные поверья, рассказанные бабушкой, приобретают новые окрасы. Шепот листьев приносит ледяной ветер, он переплетается с волосами, кружась в локонах и заползает в уши,превращаясь в хриплое "Ты не убежишь..." Судорожно вздыхая, она как можно тише встает и заваливает кострище снегом: не хочет, чтоб в бликах пламени виделись черты лиц, которыми огонь освещает ее кошмары. Оказываясь в полной, непроницаемой темноте, она закрывает глаза, пытаясь вспомнить те песни, что пела ей мама в детстве, когда ей казалось, что злые колдуны из сказок пришли за ней. Мама укутывала ее одеялом и крепко-крепко прижимала к себе, гладила по волосам и пела колыбельные. Убаюкивающе. До самого конца. До тех пор пока Гермиона не переставала бояться и не засыпала... Она бы сейчас все отдала лишь бы вновь услышать ее успокаивающий голос, почувствовать тепло ее объятий и мягкий поцелуй в макушку. Но смерть забрала свое навсегда. Унесла ее маму туда, откуда нет пути обратно. Никому. Даже богам. *** На это раз Гарри выбирает их очередное пристанище. Гермиона больше не может мотаться по воспоминаниям. Это становится невыносимым. Словно попадаешь в омут памяти. Но он поломанный. Нет четкой картины - лишь мазки, наложенные на разрывающуюся пленку. Бежишь, пытаешься ухватить момент - он исчезает. И, как ни старайся, - не возвращается. Она ведь совсем маленькая была, когда родители брали ее в походы. Не могла она запомнить все моменты детально. Надо прекращать попытки восстановить их. Но так не хочется... Снова оказываясь в этих местах, она словно становится ближе к маме и отцу. Он ведь тоже стал для нее утрачен. Роберт путешествует по миру, даже не подозревая о том, что у него есть дочь. Даже не помня как сильно он ее любил. Да. Такая потеря равносильна смерти. Гарри сегодня тоже не может уснуть, измученный видениями о Волан-де-Морте. И вот, они вместе сидят у костра: два отдельных одиночества, не способные слиться воедино, чтоб прекратить боль. Засушенной мяты остается совсем немного, и Гермиона слишком расстраивается из-за такого пустяка. Просто это - единственное хорошее, что сейчас есть в их кочевой жизни. Будь ее воля, она бы пользовалась бабушкиными рецептами. Каждый приход маленькой Гермионы к ней сопровождался накрытым к чаепитию столом. Бабушка усаживала ее за стул и просила угадать с каким вкусом она сегодня сделала напиток. Чай всегда был разный: шиповник, малина, боярышник, смородина, но вкус мяты не затмила ни одна ягода. Но сейчас зима. Никаких плодородных растений не увидишь на несколько миль вперед. Вокруг сплошная пустошь. Лишь пожелтевшие кустарники вылезают из под снега, пытаясь словить хоть немного солнца. - Наверное дальше мне стоит самому искать крестражи... - Гарри, перестань. Мы уже столько раз это обсуждали. Я тебя не брошу. - Но, Гермиона... Я вижу как ты мучаешься. Эти страдания напрасны. Поиски могут годами длится. Я не знаю что делать. Дамблдор оставил мне так мало ответов. - Я знаю. И повторяю: я тебя не оставлю. Никогда. Сколько бы это не длилось. - Но... - Ни в коем случае. Ты без меня даже костер нормальный не можешь разжечь. Гарри смеется, запрокидывая голову, а Гермиона смотрит на него. Щурится, завороженно наблюдая за снежинками, медленно оседающими на его ресницах. *** Никогда прежде Гермиона не чувствовала себя такой одинокой, чем сейчас - наедине с лесом. Раньше он укутывал ощущением тепла, безопасности; вбирал в себя голоса родителей, распевающих с ней песни под гитару, а сейчас же... Сейчас он олицетворяет только страх. Черный, непроглядный и бесконечный. Невыносимо. Она тянет руки к огню, завороженная красными языками, приближая их все ближе и ближе. Кожа горит от жара, но она не останавливается. Слишком уж тянет ее сила пламени. Внезапным воспоминанием к ней приходит Беллатрикс, которая точно так же тянула пальцы к горящему вихру, созданному ею. Память так четко выводит в сознании ее взгляд, направленный на хижину, что Гермиона испуганно отшатывается назад, падая. Теперь она с отвращением смотрит на костер. Она не хочет иметь ничего общего с Беллатрикс. *** Тяга к безвозвратно ушедшему прошлому оказывается сильнее. Гермиона не может отречься от фальшивой возможности вернутся назад. Столько потерь... Зачем это? Они расположились на берегу заледеневшей реки, что вышла из берегов, когда она приезжала сюда с родителями впервые. Гермиона пьет чай у костра, но это не приносит того самого чувства: мята кончилась неделю назад. А отправляться за ней на другой материк опасно и... просто-напросто глупо. Звук раскрывающейся молнии вытаскивает ее из транса. Она берет вторую кружку, кладет чай и заливает кипятком. - Снова не можешь уснуть, да? Гарри отпивает чай и морщится, обжигая язык. Он устремляет взгляд в наползающий закат, отражающийся на потресканном льду. - Гермиона... Я бы хотел отправиться в Годрикову Лощину. - Да. Я тоже думала об этом. Нам стоит в ней побывать. *** Ряды могил исчезают под снежными сугробами. Какой год подряд рождество приносит только болезненные чувства... Когда умерла бабушка, казалось нечестным отмечать этот праздник. Словно радуясь в эти дни, она оскверняла ее память. А когда, в след за ней умерла мама... любые праздники потеряли смысл. Вдалеке поет хор, и Гермиона удивляется тому, что в магической деревне вообще есть церковь. Голоса звенят, сливаясь в сплошное сопрано, и этот мотив уносит ее назад, в детство. Туда, где еще не было ни боли, ни смертей. Лишь распятый лик Христа над прихожанами, к которому бабушка прикладывала губы, целуя, словно младенца, как бы предупреждал о том, что они обязательно явятся к ней. Ей, и всему роду человеческому придется выплачивать страданиями отмщение за смерть сына божьего. Гермиона взмахивает палочкой и на могилу родителей Гарри медленно падает сотворенный венок из белых лилий. - Спасибо. - Говорит он, а по его щеке стекает слеза.