альтернатива

— Кап-кап-лан, йоу, как жизнь? — Виолетта весёлым вихрем подлетает к ней сзади, влетает словно на полной скорости, по-хозяйски кладёт руку на плечо и прижимает ближе к себе. Даша давит испуганный вдох, незаметный в шуме коридора, но стопроцентно замеченный Виолеттой, и расцветает в робкой улыбке. — Да супер, Вил, а у тебя? — спрашивает вполне искренне, неуклюже продолжая путь с девушкой наперевес. Виолетта тут же принимается рассказывать все накопившиеся за прошедшую неделю байки — Даша понятия не имеет, насколько стоит им верить — и активно жестикулировать свободной рукой. Даша слушает внимательно, посмеивается в особо чудных моментах, которые в гиперболическом исполнении Виолетты поражают воображение, и сама прижимается ближе. Даша слушает её, внимает каждому звуку и каждому восклицанию — и немного не может осознать, что это правда происходит с ней. Что Виолетта происходит с ней. Виолетта происходит с ней вот уже около полутора месяцев, если смотреть со стороны. На деле — Виолетта происходит с ней уже больше года, а Даша с ней произошла около двух месяцев назад, и вот они, вместе, периодически сосуществуют на протяжении нескольких недель. Не заметить самую яркую оторву среди первашей было решительно невозможно, как и оказалось невозможным впоследствии оторвать от неё взгляд. Виолетта Малышенко — в простонародье Вилка — зажигала на каждой вечеринке, вписке и внеучебном мероприятии, на половине из которых Даша присутствовала в компании парня и его друзей, а о другой половине из которых слышала из уст небезразличных сплетниц, и обзавелась определённого рода репутацией в течение первого же месяца учёбы. Даше оставалось только гадать, где слухи перетекали в реальность, но с другой стороны, не то чтобы это было её делом — даже сейчас, когда они из разряда незнакомок аккуратно перешагнули в стадию кого-то поближе. Инициаторкой знакомства и вправду была Даша, насколько можно назвать тихий вопрос «Извини, можно тут сесть?» в традиционно забитой университетской столовке началом знакомства в принципе. Даша и не планировала, но настроение было ужаснейшее, Виолетта — непривычно одинокой за столиком на четверых и среди вариантов, с кем бы напряжённо-неловко разделить трапезу, определённо единственно привлекательной. Виолетта была единственно привлекательной задолго до того дня, что было, в конце концов, решающим фактором. Даша надеялась максимум на «привет-пока», а получила улыбку во весь рот, сияющий взгляд, нацеленный прямо на неё, и вагон и маленькую тележку комплиментов внешности, хотя заявилась на пары в том же, в чём и спала от холода подальше в общаге. Едва не умерла на месте от смущения и неожиданности, еле доела свою маленькую порцию салата, успела пожалеть о своём выборе раз двадцать. Как итог — сама спросила номер телефона Виолетты, потому что терять нечего, никогда не сдавайся, позорься до конца, а Виолетта, диктуя цифры, щурилась хитрюще-предвкушающе. Так и повелось. Ничего необычного — смелости написать в телеграмме у Даши всё-таки не нашлось, потому что нашлись сомнения в том, что оно Виолетте вообще нужно, но сама Виолетта начала находить её в университетских коридорах и вылавливать на пару-тройку минут, иногда уговаривала прогулять пары, но Даша стоически держалась за прилежную посещаемость и статус зубрилки, хотя хотелось подержать Виолетту, неизменно тактильную, за руку. Даше много чего хотелось, но мало чего из списка она могла даже в теории реализовать. Зато она могла наслаждаться теми крохами внимания, которыми одаривала её Виолетта, и теми минутами блаженного спокойствия, которое она рядом с ней испытывала — за последние несколько месяцев только с ней. И не могла позволить себе надеяться на большее. Не могла понять, хотела бы она большего в принципе — была бы ли к этому большему готова. Старалась об этом не думать, потому что ответ был очевиден так же, как и её болезненная зацикленность на Виолетте ровно с того момента, как она на повышенных тонах сказала Юлику да пошёл ты нахуй на глазах у всех зевак во дворе центрального блока — а после случайно зацепилась за Виолетту взглядом, когда обернулась и гордо сбежала удалилась внутрь здания. Виолетта за те доли секунды успела показать ей одобряющий лайк большим пальцем и отпечататься на подкорке сознания куда более важной деталью, чем бывший парень, оказавшийся полной мразью. До этого Даша Виолеттой искренне восхищалась — за умение быть собой, за смелость себя проявлять так громко, как только душа пожелает, за отсутствие всякой стеснительности, за всё то, что отличало Виолетту от самой Даши, тихой и неловкой, привыкшей плыть по течению и не возникать. Виолетта была живым воплощением того, чего Даше отчаянно не хватало и к чему она боялась даже стремиться, и Даша была, наверное, одной из немногих, кто Виолетту уважал, а не считал клоуном обыкновенным на полставки. Даша за Виолеттой наблюдала и мысленно поддерживала, но только и всего. А где-то через неделю после инцидента её сердце внезапно взяло в привычку на мгновение сбиваться с ритма и щемить, стоило ей увидеть неизменную шапку-бини или услышать характерный смех в толпе студентов. Подмечать тонкость черт лица, чувство стиля и эстетичность татуировок на лице. Залипать на фотографии в инстаграме. Даша всегда знала, что Виолетта красива, но теперь она чужую красоту не только видела, но и чувствовала. Ощущала давно забытую эйфорию меж рёбер от одной мысли о том, чтобы с Виолеттой случайно пересечься. Ощущала что-то хрупкое, тянущее и затягивающее, что-то светлое посреди кромешного мрака, в которую превратилась её жизнь. Это произошло чересчур быстро и, скорее всего, было неправильно — защитная реакция психики, извращённая попытка остаться в здравом уме и доброй памяти, помутнение рассудка или что-то вроде — но это помогало Даше день за днём переживать самый тяжёлый со времен подростковых лет период в своей жизни, и Даша была Виолетте благодарна. Справедливости ради, расстались они с Юликом немного раньше — недели за три до публичного выяснения отношений, когда Даше донесли, что он сосался с её лучшей подругой на очередной тусовке — на которую не планировал приходить вовсе — и скинули видео в доказательство. Тогда она просто написала, что всё кончено, и кинула его в чёрный список, потому что какие-либо силы разбираться разом кинули её саму. Он пытался с ней связаться, она его игнорировала, на людях он не лез. В один день не выдержал, подошёл и сказал, что она его уже достала, напридумывала себе невесть что и вообще психованная, вот он и не выдержал. Бывшая подружка стояла рядом и обнимала его под руку. Они встречались на протяжении последних трёх лет, начиная с первого курса, и он был единственным, кто её неизменно поддерживал — во всех нервных срывах, в стрессе, грусти и невозможности справиться с самой собой. Он был единственным, кто её любил — а в тот день на эмоциях сказал, что это давным-давно осталось в прошлом. В каждом срыве доля правды, и это Даша сквозь боль признала наверняка, как и то, что цеплялась за него последнее время откровенно глупо. Ей стоило догадаться чуть раньше — когда от весенних планов съехаться к новому году они перешли к встречам раз в две недели из-за неожиданной загруженности парня двадцать четыре на семь. На шаг съехаться Даша не могла решиться очень долго — слишком серьёзно, слишком ответственно, слишком страшно, слишком рано; она просто боялась, что не сможет. Веру в себя и в них собирала по крупицам, тщательно утрамбовывала и взращивала с трусливым упорством. Когда едва окрепшие ростки не погибли тут же — хотя у неё засыхали в рекордные сроки даже несчастные кактусы — отважилась предложить сама. Только подзаработать им двоим ещё немного, и. Собственной любовью, которая никак не желала превращаться в ненависть, хотелось проблеваться, но получилось искажённую её версию только перенаправить. Не забыть, но забыться. Дашу это, несмотря ни на что, погано устраивало, пока Виолетта беспечно одаряла её своим теплом. Открытая и невозможно приветливая. В неё же невозможно было не — Даша, возможно, любит оправдания чуть больше, чем способна любить в принципе. Рядом с Виолеттой она чувствует себя в зыбкой безопасности — цветущий оазис посреди бесконечной пустыни, такой долгожданный, манящий и эфемерный, не ухватиться при всём желании, но один вид издалека приносит радостное умиротворение, а страх смерти смиренно уступает надежде на лучшее. А главное — никакого подвоха. Никаких обязательств. Невозможность предательства. Мгновения временной близости глотком свежего воздуха для погрязшей в болотной тине. Даше, кажется, большего сейчас и не нужно. — Кстати, я всё спросить хотела, — Виолетта резко останавливает повествование и останавливается сама, ошарашенная мыслью-напоминанием. Даша понимает; Даша не хочет слушать — слышать — продолжение, но поворачивается к ней и смотрит вопросительно-умоляюще. — Может, встретимся уже где-то вне этих стен? После пар, если прогуливать не хочешь, м? Виолетта неслышным мольбам вникать и не думает. Даша надеется, что её лицо бурлящей паники не отражает, и обречённо-счастливо кивает. — Супер, когда тебе удобно? Подстраиваться на самом деле приходится Даше — у Виолетты обнаруживается ненормированная работа тату-мастерицы, и Даша не знает, как такую деталь могла упустить в общем потоке разговоров о Виолетте и с ней. Она со школы хотела набить что-нибудь, но никогда не могла выбрать, что — и набраться достаточной смелости. Мысль о том, чтобы решиться именно сейчас, просто смешна, но Даша отмахивается от неё не так рьяно, как могла бы. Местом встречи выбирают безопасный вариант — парк, устланный некогда жёлтыми листьями, скамейками с облупившейся краской и небольшим количеством мимо проходящих в ненастную погоду позднего ноября. Даша кутается плотнее в слегка тонкое пальто, борется с желанием закурить и прогнозом погоды, предвещающим ливень с минуты на минуту. Виолетта довольно вышагивает рядом в распахнутой кожанке и неизменной бинни, улыбается чему-то своему и выглядит до странного солнечной в узаконившихся мрачных сумерках — до странного в солнечном сплетении, бьющего под дых всё сильнее с каждой перепрыгнутой Виолеттой лужей. Они предусмотрительно не берут с собой зонты — забегают в первый попавшийся торговый центр поблизости, стоит их обуви промокнуть насквозь, обходят его трижды в поисках чего-то интересного, комментируют всю несуразицу и безвкусицу, выпивают по горячему латте и прячутся от непогоды и посторонних людей на прилегающем лестничном пролёте. Болтают обо всём незначащем, неважном, поверхностном, сидят близко-близко, периодически залипают в тикток и смеются во весь голос. Целуются через пару часов — фоном гроза, бьющееся в горле сердце и Дашино желание расплакаться. Виолетта молча стирает слёзы с её щёк, смотрит участливо-обеспокоенно, спрашивает одним взглядом — Даша бросается ей в объятия, трясётся от касаний ласковых рук, успокаивается, целует ещё. Слёзы смаргивает сама, извиниться успевает, сама не знает за что. Думает: вот тут Виолетта и поймёт и тактично исчезнет из её жизни для своего же блага. Виолетта понимает — и проводит её до общаги пешком, на фоне беззвучной ночи, холодной и тёмной; луна и звёзды спрятаны за облаками, подальше от людских глаз, и Даше немного хочется к ним, но Виолетта крепко держит её за руку, и рука её почему-то тёплая, никак не мёрзнет от низкой температуры на улице и осколков льда в Дашиной грудной клетке. Даша смиренно ждёт — Виолетта неловко обнимает её на прощание, замирает на долю секунды в нерешительности, бросает «доброй ночи, Даш, до встречи», и скрывается в неосвещённых улочках с сжатыми в кулаки руками в карманах куртки. До встречи, какой бы то ни было. Даша поднимается на четвёртый этаж на негнущихся ногах и как в бреду проваливается в сон, хотя лучше бы провалилась под землю. Ощущение, что она всё испортила скребётся когтями изнутри и рвётся волдырями наружу — ощущение, что у неё не было права даже на то, чтобы погулять с Виолеттой наедине, а она пошла дальше, и неизвестно, в каком направлении дальше пойдёт сама Виолетта — и какой из путей хуже. Под рельсы или за руль поезда — итогом же неизбежная смерть, верно? Одной из них просто не суждено. Привычка накручивать заставляет скручиваться в позу эмбриона и крутить под веками калейдоскоп прошедшего и предстоящего вплоть до блаженной отключки. Даше снится: парень без лица и голоса обнимает её, сжимает до боли и хруста в рёбрах, она не может вырваться и не может закричать, может лишь задыхаться — но приходит девушка в доспехах и пронзает их обоих мечом насквозь и наверняка, в сердце. Даше мерещится, что девушка трясётся, сожалеет и плачет, но девушка не снимает свой шлем, а плачет она сама, когда просыпается посреди ночи. Даша думает: к чёрту. И пишет Виолетте в два сорок три бездушно-одухотворённое: спасибо за сегодня) Виолетта давно не в сети, а сон не приходит до рассвета, но это уже не важно. Следующая встреча случается следующим днём: Даша вылавливает Виолетту в столовой, подсаживается под натиском уговоров, хотя хотела лишь показаться и поздороваться, улыбается дрожаще — уголки губ так и норовят изогнуться в обратную сторону, а щёки устают держать и держаться — и знакомится со всей компанией Виолетты, глядящей на неё до желания исчезнуть понимающе. Социальная неловкость и неприспособленность за ручку заходятся в агонии и грозят разорвать черепную коробку изнутри, но Виолетта (не)заметно держит её за руку под столом, и Даша дышит ровнее и улыбается искреннее. И, конечно, именно в этот момент мимо их столика проходит Юлик, на них внимания не обращающий совершенно показушно. Дашино сердце не сжимается и не пропускает удар — оно падает в пропасть и кровавыми ошмётками растекается по внутренностям так, что становится тяжело дышать. Виолетта поглаживает её по костяшкам пальцев и тут же вкидывает настолько тупую шутку, что все девушки от неожиданности взрываются смехом — и Даша ловит её внимательный взгляд на себе и старается выразить в своём бесконечно-бездонное спасибо. И в это же мгновение решает позволить себе не почтить последнюю пару своим неизменным присутствием. И в этот же вечер они сидят на квартире, которую Виолетта снимает с парой каких-то вечно отсутствующих знакомых, и курят в бескрайнюю темноту с балкона девятого этажа. На фоне — тишина, не считая лая собак где-то вдалеке, и никаких отвлекающих-завлекающих факторов вроде музыки, видео или первого попавшегося подкаста, и мысли текут медленно, но плавно, не разбегаются и не вибрируют в нетерпении, не метаются и не мешаются, и Даша закашливается, когда понимает. Рядом с Виолеттой не хочется никуда сбежать, и подкожный зуд, не дающий ей спокойно усидеть на месте целую вечность, исчезает, словно щедро намазанная бабушкиной «звёздочкой» ранка. И это не просто игры воображения — Даше никогда не удавалось себя обманывать неосознанно и нечаянно, несмотря на все усилия. Это что-то значит — непривычное, но не пугающее, как и сама Виолетта. Виолетта стоит рядом, серьёзная и задумчивая или просто расслабленная, но уставшая, и Даше хочется узнать абсолютно все её мысли и проникнуть в самую её суть, узнать, в чём секрет волшебства — но Даша только тянется к ней и тает, когда получает в ответ безусловное тепло. Виолетта не лезет к ней в душу — это и не надо, потому что у Даши душа нараспашку по умолчанию, — но относится к ней безупречно-бережно. Даша не понимает, почему, но принимает и вопросов не задаёт. А потом Даша начинает Виолетту по-настоящему, по крупинкам узнавать — и желание истерически разрыдаться каждый раз, как Виолетта рядом, начинает смиренно отступать желанию с Виолеттой провести ближайшую жизнь не только потому что она — первый попавшийся человек в неподходящее время в неподходящем месте. Не только потому что это приятно и удобно и отвлекающе. Не потому что — но вопреки. И не вопреки — но благодаря — тому, что Виолетта, оказывается, ещё более замкнутая и закрытая, чем сама Даша. Виолетта, оказывается, ненавидит распространяться о своём прошлом, своей семье, своих чувствах и переживаниях, не умеет плакать не в одиночестве и регулярно изобретает новые методы селфхарма и нездоровой сублимации, потому что с детства неспособна полюбить себя, но почему-то — шепчет ей по секрету, на ушко, на новогодней вписке под неопределённым количеством алкоголя — полюбила её с первого взгляда в прошлом году так, как никого и никогда. Делится сокровенным только по пьяни, только под безопасным предлогом, надеясь и зная, что на утро Даша эту тему тактично поднимать не будет, говорит, что: до конца не может поверить в то, что Даша додумалась из всех возможных вариантов на свете выбрать именно её, и ждёт, когда же она одумается, поймёт, что ошиблась, и сбежит. А потом идёт в центр импровизированного танцпола и забывается в музыке с улыбкой до ушей, затмевая всех вокруг. В Виолетту и правда невозможно было не — теперь Даша понимает это отчётливо и ясно, как и то, что у них просто не было другого исхода — и продумывает дизайн парных татуировок, пока сидит на богом забытом кресле в углу переполненной людьми гостиной. И не чувствует никаких сомнений.

***

Даше немного кажется, что вселенная шутит ещё более дурацки, чем Виолетта, и зря её любимой книгой в детстве была история про двух отзеркаленных друг в друге девочек, но за Виолеттой, которой с уходом зимы становится всё хуже и хуже, ухаживает исправно и заботится так, как никогда — о себе. Виолетту с мешками под глазами и отсутствием сил на повседневные дела хватает только на вялые отговорки и заверения, что всё в порядке; Виолетта и просить о помощи — параллельные непересекающиеся прямые, в отличие от Даши, которая в моменты тоски готова лезть на стены и скрестись в двери прохожим, лишь бы пожалели-отогрели-помогли, лишь бы не чувствовать себя одинокой. Виолетта в своё одиночество закутывается плотно и носит его гордо, как броню. Даше чертовски хочется её снять и достучаться до сердца, а не сбивать костяшки о холодное железо, но Виолетта запирается и делает вид, что дома никого нет, никакой уязвимости в её смертном теле не предусмотрено, всё хорошо, Даш, ну? Как курица-наседка уже, достала. Даша делает вдох. Медленный выдох. Впервые в жизни чувствует, каково это — пытаться спасти человека, который в своё спасение не верит, а не быть тем самым безнадёжным. Рядом с Виолеттой ей впервые в жизни захотелось спастись самой, но не то чтобы она знала, как спасать-ся в принципе. Приходится импровизировать и нащупывать точки соприкосновения. Приходится рисковать всем, что между ними успело вырасти-зацвести, потому что в позиции защиты Виолетта явно привыкла идти до победного. Даша до сих пор не знает всей её подноготной и идёт вслепую — но она готова дойти до точки невозврата, если Виолетте от этого станет лучше. Если это сподвигнет её на то, чтобы что-то изменить — чтобы не идти ко дну по собственной воле, но пойти хотя бы к психотерапевту. Даша не может смотреть на то, как любимый человек беззаветно страдает — и проклинает себя, когда ловит мысль, что в чём-то понимает Юлика. Только вот сама Даша никогда не пряталась и не закрывалась в своей боли — и была бы безмерно благодарна, если бы кто-то искренне желал ей помочь. Даша Виолетту укутывает поверх жесткого металла тёплым мягким пледом, вручает ей горячий чай в руки и усаживается рядом. Не хочет давить, но Виолетта не появлялась в университете около четырёх недель и из квартиры не выходила примерно столько же. Не может давить. На Виолетту это действует хуже, чем семь выпитых энергетиков подряд. — Зато я сегодня в душ сходила, — делится Виолетта личным достижением шутливо-горделиво, греет пальцы о чашку. Избегает взгляда глаза в глаза. — Посмотрим что-нибудь? Посмотрим на твоё поведение, думает Даша. Сидеть рядом в надежде на конструктивный диалог как сидеть у обрыва в пропасть, свесив ноги и заинтересованно заглядывая в бездну. Вот только бездне до людей никакого дела нет — прыгайте, если хотите, но цирк из этого устраивать не обязательно. — Виолетта, — начинает осторожно, полная форма имени — ошибка, Виолетта вскидывается разом и напрягается заметно, сдавливает чашку крепче. Правильные фразы не приходят на ум, но Даша устала бояться Виолетту задеть. — Не выёбывайся, пожалуйста, и позволь мне тебе помочь. Виолетта молча отпивает всё ещё горячий чай и морщится — не разобрать, из-за чего именно. Наверняка хочет спрятаться и сбежать, но Даша видит, что сил на это у неё не найдётся. — Почему тебе так сложно от меня отъебаться? — Виолетта вздыхает раздражённо и резко прислоняется спиной к стене, стукаясь головой. Морщится ещё. Возводит глаза к потолку и разводит руками. — Ничего необычного, ничего нового, просто надо переждать, и всё будет нормально. Ты расспросами вечными не помогаешь вообще. Даша сдерживает свой раздражённый вздох. — Потому что я люблю тебя, — произносит почти по слогам, словно пытаясь втолковать прописные истины ребёнку. — И ты ждёшь всю жизнь, а лучше не становится, я права? Даша знает, что права, — Даша ждёт точно так же. Виолетта смотрит на неё исподлобья, отпивает ещё чая и откладывает чашку на прикроватную тумбочку. Вздыхает ещё раз. Кивает, рассматривая узоры на выцветшем ковре на полу. — Ты можешь мне рассказать. Я не сбегу и не осужу, Вил, — аккуратно, честно, всё ещё наугад. — И мы сможем что-то с этим всем сделать, как бы там тебе ни казалось. — Виолетта продолжает молчать, но настороженности и напряжённости в её теле становится меньше: на смену зажимам приходит усталая скованность непонимания, как следует поступить. — Ты не обязана открываться через силу, но просто подумай об этом, ладно? А пока можем посмотреть тот фильм, о котором ты говорила, как его там? Даша не сдаётся — Даша тактически отступает, не давит и надеется на лучшее. Она будет рядом в любом случае, и Виолетте пора бы это понять. Просмотр одного фильма перетекает в другой и третий, и Даша остаётся с ночёвкой — на односпальной кровати приходится немного тесниться, но это малая плата за то, чтобы Виолетту обнимать и успокаивать и успокаиваться самой. Виолетта не возражает и будто бы даже за — и это не может не радовать, потому что Даша думала, что окажется выпровоженной при первой же возможности. Виолетта не гонит её прочь, но и не притворяется, словно всё в порядке — большую часть вечера она просто лежит и едва сжимает Дашину руку. Изредка тихо восклицает себе под нос с сюжетных поворотов, но запала ей не достаёт даже для того, чтобы зажечь сигарету, и Даша делает это за неё. Даша многое готова сделать за неё и ради — но ключевое решение Виолетта должна принять самостоятельно.

***

Внутри Виолетты всё дрожит, дребезжит и скрежещет, и все усилия уходят на то, чтобы удержать бурю, не позволить ей разнестись ураганом по окружающим. По близким. Оставить в себе и сражаться самой. У неё всегда получалось это отменно — сконцентрироваться на защите других от себя и пренебречь самозащитой. В конечном итоге победителей на поле боя не оставалось вовсе — Виолетта старалась неизменно, просила не беспокоиться, убеждала, что всё в порядке, но они почему-то не отставали, продолжали лезть, продолжали давить — и тогда Виолетта отталкивала, огрызалась, отстранялась. Лучше так, чем вредить намеренно, чем стать, как она. Лучше вредить вынужденно и винить обстоятельства и всех, кроме себя, верно? Лучше изолироваться от окружающих и не позволять ничего, кроме поверхностного, не значащего, не способного причинить боль ни кому-то чужому, ни ей самой. Этот подход спасал её старшую школу — этот подход разучил её доверять и доверяться, и даже Даше, её милой Даше, к которой её притянуло не иначе как силой ядерного взаимодействия, самого сильного и самого разрушающего — единственное, что она запомнила с физики школьных лет — она не может сказать хоть слово о том, что у неё внутри. Потому что внутри у неё — выжженная земля, отсутствие перспектив будущего и настоящего, неспособность отпустить прошлое и нежелание даже пытаться. Потому что Виолетта устала пытаться немного больше, чем жить. Потому что абсурд, несправедливость и не-существование смысла, и существует ли хоть что-то; хоть кто-то? Виолетта не знает. Не хочет знать — хочет уснуть и долго-долго не просыпаться. Засыпать рядом с Дашей гораздо легче, чем в одиночку, но Виолетта боится, что этого недостаточно. Виолетта на самом деле много чего боится — трусиха с намертво поселившимся в сердце безразличием наперевес. Легко спутать равнодушие со смелостью, отвагой, кипящим бесстрашием — ещё легче намеренно поменять их местами и выставить напоказ то, что поярче, покрасивее, поживее. Тяжело вспомнить правду — ещё тяжелее с этой правдой жить. Даша будит её около десяти утра — тихое шебуршание, завтрак в постель, нежность в рассветных ещё лучах, поцелуй в лоб и приглашение сходить погулять после обеда — не свидание и не терапия, но немного разнообразия, движения и кислорода. Виолетта протирает глаза — не мираж ли или глюк спросонья, — щурится, раздумывает пару долгих секунд. Качает головой: нет. Даша не выглядит удивлённой и не настаивает, смиряется легко, и Виолетта испытывает облегчение. А потом Даша убегает на пары, улыбается напоследок беззаботно-заботливо и не напоминает о вчерашней инициативе ни словом, ни взглядом, но говорит, что придёт вечером. Виолетте её предложение помощи в оглушающей тишине квартиры мерещится раз за разом против её воли. Виолетта думает, что воли у неё нет никакой в принципе — иначе бы она не была такой. Не была бы собой. Иначе бы Даше не пришлось ломать себе голову над тем, как её, непутёвую, спасти и спастись самой. Иначе бы Даши у неё не было в первую очередь — сама ведь не сдержалась, не смогла устоять, пошла на контакт несмотря на обстоятельства и здравые аргументы, что несчастной девушке после долгих неудачных отношений явно не нужны новые, ещё хуже. Но Даша нужна была Виолетте — просто и безоговорочно, и Виолетта бьёт кулаком стену, когда внутренний голос решается скромно упомянуть, что Виолетта нужна была Даше тоже — и нужна до сих пор. Виолетта знает, что произойдёт, если она продолжит в том же духе. Она так сильно волнуется о состоянии окружающих, что раз за разом вынуждает самых близких отстраниться и исчезнуть — как минимум из её жизни. Так уже было — не раз. И Виолетта не сомневается в том, что так будет — ещё несчётное множество. Но если она поступит так с Дашей, она себя возненавидит, пожалуй, чуть сильнее, чем прежде. И если она может сделать хоть что-то, чтобы Дашу в своей жизни удержать, то она обязана это сделать. Даже если это будет значить смотреть своим страхам в лицо и открываться, оголяться, становиться разоружено-уязвимой… Даша — единственная, с кем Виолетта позволяет себе расслабиться, потому что это ощущается естественным и необходимым, и Дашу Виолетта ценит сильнее всего в этом бессмысленном мире. Виолетта знает: Даша не навредит. Даже не подумает. Но Виолетте, чёрт возьми, всё ещё страшно, и страх этот иррациональный, как она сама. Но всё же: Даша предложила сама. Даша — безопасность и комфорт в человеческом воплощении, прообраз богини, по ошибке затерявшийся на Земле, а Виолетта невыносимо устала — от себя и своего упёртого одиночества. Виолетте тяжело бороться в одиночку — и так было всегда. Виолетта Даше доверяет с первого взгляда, потому что в Дашиных глазах вся любовь мира читается, как первая азбука и молитва, как спасение от всех бед и бездонная доброта, которой хватит на всех, но так очевидно-ошеломляюще не хватает на саму хозяйку. Виолетта немного дерётся с воздухом, немного заходится в истерике, немного лежит пластом. Теряется в глубоком океане мыслей и выныривает на поверхность с трудом, на пару судорожных вздохов. Теряется во времени и пространстве и блаженно не думает. Просто существует, даже если доказательств этому нет. Даша возвращается словно не через несколько часов, а через десяток мутных, медленно тянущихся дней, и Виолетта разом теряет все слова о согласии Дашину помощь принять — они назойливо вертелись на подкорке сознания с поздней ночи вперемешку с матами и беззвучными криками — но тянет к ней руки, обнимает из последних сил и плачет, как в далёком-далёком детстве, когда она ещё не умела мгновенно закрываться в себе. Когда ей это и вовсе не приходило в голову. Когда-то и она была достаточно сильной, чтобы выставлять сокровенное наружу. Даша держит её, уверенно и мягко, гладит по голове и тихо обещает, что они справятся, и Виолетта ей верит — не может не. И начинает сквозь слёзы, задыхаясь, говорить.