Декодер

Любовь никогда не бывает совершенной. Я не хочу стирать ее из моей жизни. Я люблю свою боль. Она — мой друг.

Джим Керри

Вот мы снова среди белых больничных просторов. От частоты посещений уютнее тут не становится. По-прежнему душная и давящая обстановка. Шарканье врачебных тапочек по плитке, стоны пациентов, впервые поднимающихся после операций, запах антисептика и аптеки. От меня, чужого, инородного, потому что здорового, пахнет сигаретами и страхом. Я выкурил полпачки с утра и не чувствовал теперь, долбаёб, даже язык. Рита помогала Валерке с выпиской. Ему снимут гипс только через неделю при хорошем раскладе. Но расклад мог быть и плохим, если за Валерой никто не присмотрит. И тут начиналась моя роль друга. Или бати. Или кого мы ещё с Ритой придумали. Мы купили Валере костыли, но опереться он из-за сломанной руки на них нормально не сможет. Я предложил взять коляску, но Рита меня притормозила: они стоят очень дорого, и сейчас её покупать лишь для транспортировки его домой было тупо. Мимо меня провозят какую-то бабушку в коляске. Как вовремя. Мне становится стыдно, что мы зажали денег на коляску. А если ему будет слишком больно? Минут через десять замечаю Риту и Валеру в казённом кресле на колёсах. Ножом по сердцу. Подбегаю и мягко отстраняю её, продолжая толкать коляску с Валерой. Не удивляюсь, что не тяжело. — Нормально всё? — для проформы спрашиваю я про выписку. Рита гладит уже уставшего Валеру по плечу на ходу и кивает. Насколько это возможно, всё нормально. До приезда такси. С Валерой мы почему-то не здороваемся. Принимаем встречу как данность, видимо. Или обоюдно миримся с неизбежным стыдом друг перед другом. Менты к нему всё-таки приходили на прошлой неделе, но ничего нового он им не сказал. Зато сказали они: каким-то чудом уцелела карта памяти в его видеорегистраторе. Они её изъяли, посмотрели. Стало очевидно, что Валера ни в чём не виноват. Его, впрочем, никто винить первым делом и не собирался. А дальше начинался весьма тонкий момент: компенсация от виновника аварии. Он умер, поэтому в теории Валера мог запросить компенсацию у его родственников, если чужой автомобиль не был зарегистрирован в страховой. Этого мы пока не знали. Либо платит страховая, либо родня после вступления в наследство. Рите, как нотариусу, эти вопросы давались легче. Я же инстинктивно догадывался, что должна была наступить хоть какая-то справедливость. Только зная нелюбовь Валеры к денежным разборкам, я не был уверен, что он решит отстаивать свои деньги. И он не недееспособный, чтобы это делала за него, например, сестра. Разве что по доверенности... Но и это не было гарантией Валеркиного согласия. — Жень, я сяду вперёд, ладно? — Рита натягивает чёрный, заранее заготовленный пакет на Валеркин гипс, чтобы не измазать при пересадке из коляски в такси. Само собой. Не ей же его тягать. — А у Жени хватит сил? — робко спрашивает Валера сразу у нас обоих и смотрит по сторонам, будто собираясь звать на помощь прохожих. — Если будешь держаться, то хватит, — вздыхаю и открываю пошире дверь. Мы заказали минивэн, чтобы чуть меньше трахаться с этим всем и побыстрее рассесться. Рита отходит на шаг и пристально за нами следит, как мама-кошка бдит за слепыми котятами. Наклоняюсь к Валере, он обхватывает меня одной рукой за шею, и моя куртка одновременно съезжает всем кроем вбок. Подхватываю его рукой со спины, удерживая, и помогаю сильнее на себя опереться. Валера невольно пытается поджать больную ногу, но внутри гипса это сделать проблематично, поэтому он морщится и багровеет от холода и боли, когда чёрный пакет с его ногой со всплеском шуршания стукается о мёрзлую землю. Пиздец. У меня сердце в пятки уходит. Здоровые, крепкие пятки, а не как у него. — Живой? — наши лица на одном уровне, и я вижу, как у него от боли выкатывается прозрачная слеза из уголка глаза. Не могу. Боже, я просто не могу. — Давай, пожалуйста... — тихо стонет Валера, и я пытаюсь в пару рывков усадить его на сидение. Больную ногу успеваю подхватить чуть ли не в последний момент. Ужасный чёрный пакет шуршит у меня в руках, когда идиотские кроссовки решают разъехаться на ледяной кромке обочины. Ногу-то я транспортирую к Валере в салон, а сам плюхаюсь на колени и до кучи ударяюсь подбородком о дверь так, что голова ещё секунды две кружится. Рита выпрыгивает и начинает меня поднимать, отряхивая. — Господи, ты сильно ударился?! — испуганно лепечет Рита, пока я ощупываю свою челюсть. Хоть рядом с больницей наебнулся, удобно. — Пока не знаю, всё, садимся, — прекращаю я панику. Вроде не сломал ничего, но снова придётся ходить с синяком на лице. Что ж такое-то, блять... Не лицо, а мишень для кулаков и дверей. Хлопок двери, и мы трогаемся. Валера растерянно смотрит на меня, его нога как-то отдельно лежит гипсовым изваянием на автомобильном коврике. Я ему вскользь улыбаюсь и прячу стыдливый взгляд. Твою мать, нам же потом выходить и подниматься до квартиры... — Может, ты сходишь за одним костылём, когда приедем? — Валерка слегка подаётся вперёд к Рите. Мысли мои, что ли, прочитал? — Зачем, Валер? — а вот Рита читать по глазам явно не умеет. Мы с Валерой переглядываемся. — Чтобы мы второй раз не рухнули, уже вдвоём, — усмехается Валера, и в этой усмешке проскальзывает что-то до одури знакомое. — Хорошая идея, кстати, — запоздало поддакиваю. — Хотя бы левой рукой Валера сможет маневрировать. Рита смотрит сначала на Валеру, потом на меня. Хочет что-то сказать, что не уложится в сценарий сериала «Мы друзья». — Да, конечно... — с готовностью кивает двум придуркам. Впрочем, в нашей просьбе ничего такого нет, сплошная рациональность. Мне не верится, что мы наконец-то везём Валеру домой. Его заточение в больничной башне подошло к концу, открывая передо мной новый виток колючей и зыбкой дорожки. И мы не разговаривали с Валерой про его работу. Вернее, я не разговаривал. Может, Рита уже поднимала эту тему? Или затаилась, чтобы в очередной раз не тыкать в его временную беспомощность. Мне было странно, что Валера сам очень мало у нас спрашивал. Я пытался поставить себя на его место: наверное, я бы без умолку пытал, кто я и кто остальные. С другой стороны... Может, его как-то замыкало, и он старался всё вспомнить самостоятельно? Или ему было совестно, что, напрягая ушибленную голову, он так ничего и не вспоминал? Может, Рита подумала, что он совсем в себе замкнётся, если внезапно и без подготовки узнает, кто мы друг для друга? Тогда как будто становится понятнее мотив дружеского предложения. Подъезжаем к дому. Я смотрю на высотку как на колосса, с которым придётся сражаться в заведомо фатальном бою. — Я тут живу? — вырывается у Валеры. Мне хочется съязвить, что мы тут живём. Впрочем, хата-то была на его нехрупких ипотечных плечах. Хотя я за три с лишним года тоже привык считать этот дом своим. — У тебя кот ещё есть, — улыбаюсь я осознающему этажность здания Валере. — Чижик. — Правда? — изумляется Валера, и я чуть ли не смеюсь, забывая о ноющем подбородке. — И такую глупую кличку дал? Что я за хозяин такой? Получше меня уж точно. Хорошо, что он не помнит, каким был Чижик. Мне бы прилетело за то, что он, очевидно, разжирел на моём страхе быть поцарапанным. Как и договаривались, сначала ждём Риту с костылём. Водитель уже принимает новую заявку, блять, и всем своим видом просит нас побыстрее ретироваться. Валера смотрит на дом, как ребёнок на наряженную ёлку. — Жень, у тебя не болит? — и он касается своего лица в том месте, которое пострадало у меня. — Я-то ладно, ты извини заранее, если будет болеть у тебя, — тычу в его гипс. Валера улыбается и отмахивается, мол, он морально храбрится. Я тоже улыбаюсь, и мне кажется это таким странным: мы налыбились за полчаса друг другу больше, чем за предыдущие полгода. Какое-то сюрреалистичное поведение. Замечаю выволакивающую из подъезда костыль Риту. Ещё немного продержаться. Отстёгиваю нас с Валерой (после всего случившегося я поклялся себе всегда пристёгиваться в машине, даже на заднем сидении) и выхожу первым. — Ты подстрахуй с костылём, а я начну его потихоньку поднимать, — даю указания Рите у машины, разводя руками. Рита почему-то медлит. — Жень, ты как? — она скорбно изгибает брови. Серьёзно? — Давай не сейчас, ладно? Водила там на измене, — распахиваю Валеркину сторону и жестами указываю Рите, как лучше пособиться с костылём. Он немного наклоняется к нам, я снова подхватываю его под плечами, он снова хватается за шею, но крепче и основательнее, цепляется пальцами за поданный Ритой костыль. И никто никуда, слава богу, не падает. Валера боязливо отталкивается от костыля, с непривычки дрожащего не меньше, чем я, тащащий немаленького Валеру к подъезду. Впрочем, он так похудел в больнице, что я отделался малой кровью, бьющей от давления в виски. Главной преградой становятся ступеньки. Как альпинисты, мы взбираемся поочерёдно на каждую, с меня сходит десятый пот: Валера очень не вовремя ослабляет хватку на шее. Рита, как щенок, семенит возле нас то обгоняя, то отставая на полшага. — Открывай, — разжимая зубы, командую Рите. Она поспешно тягает железную массивную дверь. В подъезде уже никаких лестниц нет, и мы медленно ковыляем до лифта, где Валера стыдливо ухватывается за небольшой поручень у зеркала, чтобы я перевёл дух. Рита нажимает этаж, едем в тишине вперемешку с моим и Валеркиным тяжёлым дыханием. Вот кот ахуеет от таких хозяев. На выходе меня охватывает какая-то секундная паника, что либо лифт захлопнется на Валере, либо он останется один внутри, поэтому на последнем импульсе я практически дотаскиваю его до квартиры и помогаю усесться в прихожей. Язык, как у собаки, набекрень, все бошка взмокла. Снимаю обувь и начинаю лихорадочно развязывать уродский чёрный пакет с его гипса. — Жень, да не торопись... — успокаивает Рита. Ага, спасибо, я в курсе. Она подаёт вторый костыль, что весьма быссмысленно, мне кажется. — А как он второй рукой будет опираться? — мой резкий взгляд на неё исподлобья. Валера, видимо, знатно обалдевший от транспортировки, шумно вздыхает и тянется за вторым костылём. — У меня плечо было переломано. И локоть. Пальцы целы, я попробую, — только пальцы у него едва выглядывают из-под белой корки, как у человека, купившего пиджак не по размеру, где слишком длинный рукав. Отбрасываю пакет и стягиваю куртку. — Давай сначала куртку снимем, — мягче говорю Валере. Рита не дышит. Осторожно высовываю загипсованную руку из широкого рукава: куртка, кстати, Сашкина, потому что в свою бы Валера с такой бронёй не влез. Со второй рукой получается быстрее. Чувствую от ёжика его волос запах больницы и боли. Пока разбираюсь с курткой, замечаю мокрые виски и запавшие обессиленные глаза. Если наклониться поближе, то... — Попробуй, Валер, — Рита кивает на костыли. Он выдыхает, берётся за деревяшки. Помогаю ему подняться для начала на одну ногу поустойчивее. Естественно, нихуя не получается. Ему не хватает пространства в кисти, чтобы надавить силой даже на нижнюю маленькую перекладину. Придерживаю его за корпус, а то вот-вот полетит в неизвестном направлении и приземлится на паркет. Блять, просто блять. — Давай в спальню? Там переоденем, — предлагаю я. Валера кивает, напуганная перспективой телесной лавины Рита больше ничего не предлагает. Блять, и не надо, пожалуйста, от греха подальше. Вразвалку идём в спальню. Конечно, я там прибрал, чтобы выглядело, будто кровать пустовала без Валерки всё это время. Аккуратно заправленное покрывало, никаких моих вещей. Мою одежду тоже пришлось выгребать из шкафов и перевозить к Рите в коробках. Оставил только первой необходимости, упаковал в чемоданы, словно я только приехал и не успел разобрать. Валера неловко плюхается на постель, вздыхая. Ему снова больно под гипсом. Мне снова больно его таким видеть. И даже не иметь возможности прикоснуться к... — А вы можете выйти? — резонирует убитый голос Валеры. — Дайте, пожалуйста, одежду, я сам... Геройство опять началось, блять. Помолчал бы уж. — Рита выйдет, а я помогу, пока тебя кондратье не хватило, — пресекаю его бред. — Я покурю пока. И сделаю чай, — Рита исчезает за дверью. Сев на пол, более вдумчиво снимаю его штаны, уже себя не подгоняя. Штаны тоже пришлось брать Сашины, причём зимние, для горнолыжки, самые широкие и огромные, иначе гипс бы не влез. Валера не смотрит на меня и как будто с трудом терпит те пять минут, пока я его раздеваю и одеваю заново, уже в домашнее. — Спасибо тебе большое, — слабо улыбается Валера, когда мы заканчиваем с футболкой. Носок, кстати, пригодился только один. Получается, их расход временно сократился вдвое? Вот отрада. Стирать меньше. Мне хочется удариться лбом в белую замурованную ногу и закричать. Эти чувства — они меня разрывают и выворачивают. Прошла дебильная обида за последнюю ссору. Я стал понимать, какое горе с нами случилось и какой я на самом деле уязвимый, когда всё становится по-настоящему хреново. Перехватываю его руку и... просто крепко сжимаю. Так, кажется, делают все друзья в трудную минуту. Поднимаюсь и сажусь рядом на кровать. Собственное тело тоже кажется тяжёлым и несуразным. — Пока тебе не снимут гипс, я поживу тут, буду помогать, — улыбка неискренняя, если честно. А потом мне — куда? — А твоя работа? Ты отпуск взял? Кем ты вообще работаешь, Жень? — Валера режет по живому и даже не морщится, потому что не знает, что оно живое. — Брокером. Ну, риэлтор, — тихо отвечаю. — Я буду уходить на полдня на работу, завтра придёт сиделка. Рита сказала, она уже за кем-то из семьи её мужа Саши ухаживала, нормальная женщина. И после обеда, вечером буду возвращаться. Ночью ты один не останешься, — хочу взять его за здоровую руку, но не сжимать крепко, как друзья. Погладить и приложить ладонью к щеке. Нельзя, Жень. — Понятно... — отрешённо протягивает на выдохе Валера. Замечаю, что джинсы у меня все уделаны от колен до низа. На кромке светлых носков подсохла дорожная грязюка. Входит Рита с чаем. Валеру мы пока тягать на кухню, конечно, не будем. — Это твои любимые конфеты, — в крохотной вазочке — несколько ярких обёрток с тянучками. Ужасно сладкие, химозные, но невероятно вкусные, особенно к жидкой середине. Валера за чертежами их мог десятка два сожрать, а потом жаловаться на резь в желудке. Валера сначала разворачивает розовую конфету, с клубникой, и настороженно кладёт её в рот. Пробует, перекатывая синтетическую нугу на языке, и запивает тёплым чаем. Мы с Ритой тоже берём по конфете: она — голубую, с ежевикой, я — коричневую, с колой. Исподтишка наблюдаю за Валеркой. У него застывает взгляд, а в руке останавливается чашка. Как будто загипнотизировали. — Тебе нужен обезбол? — спрашивает его Рита, погладив по плечу. Очень трогательное семейное прикосновение. — Калуга? — шевелит губами Валера. — Я из Калуги? Или я жил там? Мы с Ритой переглядываемся в полнейшем улёте. Какая, блять, Калуга? — Нет, Валер, мы в Москве жили, — спокойно отвечает Рита. — Ну, мама-то наша в Мытищах, где и мы раньше с тобой... Валера раздосадованно сглатывает вязко-сладкую конфету и глушит всё чаем. — Может, выпьешь таблеток и завалишься спать? Я-то устал, а ты тем более, — пытаюсь сгладить напряжение. Валера не спорит. Мы с Ритой собираем чашки, даём ему обезбол и покой. В ванной снимаю грязные штаны с носками, смотрю на небольшой синяк по линии челюсти, доставшийся от двери такси. Какая Калуга? Умываюсь и хочу смыть этот месяц. Валеркин гнев как будто можно было переносить, а вот Валеркину стыдливость и растерянность — нет. Он как ребёнок, который ничего о мире вокруг не знает. Но если дети лезут пальцами в розетку, чтобы всё-таки узнать, то Валера на розетку просто непонимающе пялился. — Жень, ты справишься? — спрашивает уже на кухне Рита. Надела пальто, собирается уходить. — Он меня немного пугает, но в любом случае не добежит до Калуги сейчас... — криво смеюсь. — Сашкины вещи я сложил там в пакет. Не забудь. Рита кивает. Минут через десять она уходит. Захлопывается входная дверь. Я в тюрьме. Кормлю Чижика, пока сторонящегося непонятного хозяина. Накинув кофту и пальто, иду на балкон, чтобы пообщаться с клиентом и не будить разговорами Валеру. Мини-прогулка. За вялотекущей работой на часы я смотрю только в начале восьмого вечера, когда на улице давно темень. А Валерка всё это время спал, что ли? От него не было ни звука. Бесшумно заглядываю в спальню. Валера, сгорбившись, сидит ко мне спиной, лицом — к окну. В темноте, тусклом свете с улицы. Скульптура «Мыслитель», блять. Здоровой рукой он придерживает загипсованную правую и не шевелится. Тихо стучу в дверь, чтобы его не напугать. Даже не вздрагивает. — Валер, всё нормально? — настороженно спрашиваю и делаю пару шагов за порог спальни. — Ты что сидишь тут один? — А что мне ещё делать? Вот это вопросы. — Ты давно проснулся? Мог бы меня позвать, — неловко отзываюсь и подхожу к нему. Головой ко мне не поворачивается. — Ничего не нужно, зачем тебя отвлекать? Я теряюсь в этих его пространных вопросах. Плюнув на дружеские обычаи, присаживаюсь у ноги в гипсе и пытаюсь поймать его пустой взгляд. — Валер? Что с тобой? Расскажешь? — и невесомо кладу ладонь на гипс. Он молчит. Явственно вижу по сжатым рукам и прямому взгляду, что он весь — в себе. Ёжик свернулся в клубок и не может развернуться обратно. Я хочу его поцеловать, чтобы успокоить. Мне только это и нужно. Только на это я хотел бы отвлечься. — Ты переживаешь из-за провала в памяти? — докапываюсь я. Наконец-то он обращает на меня внимание. Теперь смотрит на своё здоровое колено, на котором я знаю каждый тёмный волосок. — Почему ты остался? Зачем помогаешь? — а Валера неплох. Решил стрелять тем же оружием. — Потому что друзья познаются в беде? — улыбаюсь. — Рита помогала в больнице, я помогу дома. Валерка хмурится, осмысляя. — Когда я очнулся, и она пришла, то долго спрашивала о тебе. Помнишь Женю? Хочешь увидеть Женю? Ну, твой Женька? — передразнивает он интонации сестры. Я понимаю, к чему он клонит. — Если я помню её, почему забыл такого участливого друга? Мне-то откуда знать? — Никто не может посмотреть твою память, этого на МРТ не видно, Валер, — отступаю я, игнорируя «твой Женя» и «участливый друг». — Ты и квартиру, в которой лет пять живёшь, забыл. И кота, которого из приюта спас, — напоминаю, что не только я выпал из общей картины. — А работу ты помнишь? Кем ты работаешь? Валера опять напрягает лоб и не отвечает. Не помнит. — Эта Калуга... Что-то было в Калуге, — расстроенно шепчет он скорее самому себе. — Может, ты отдыхать туда ездил? Или по работе? — накидываю варианты. Отрицательный кивок — мимо. Оглядев спальню, думаю, почему мы не купили сюда телик? Сейчас он был бы очень кстати. Включить ему мелодраму по второму каналу, где отлетевший в амнезии мужик в последний момент вспоминает свою любимую. Или наоборот: невеста сбегает из-под венца, потому что вспомнила, кого она любит на самом деле. Русские сериалы, где вы, когда так нужны? — Хочешь есть? Там суп куриный и пюре с котлетами, — перевожу нас обратно в настоящее. Валерка весь день не ел, как приехал из больницы. Там, наверное, помучал овсянку на воде с утра — вот и все яства. — Не хочу, — ладно, умываю руки. Не хочет он ни есть, ни разговаривать. Поднимаюсь и тихо ухожу. Что можно ещё сделать-то? Я не психиатр и даже не сиделка. Уже в коридоре слышу стыдливое «Жень?». Очнулся ото сна, прекрасный принц. Заглядываю. Валера поворачивается ко мне лицом. — Я ссать очень хочу, — бля, мы же чай пили. — Уже часа три. Ни слова больше. В ванной, при свете, вижу, что он красный как помидор. Ему страшно неудобно. Усаживаю его на толчок и тактично выхожу. Помыться бы тоже как-то надо: смыть больничный запах хоть немного, а то я себя патологоанатомом чувствую рядом с этим характерным душком. Когда я вхожу обратно, Валера сидит на унитазе, но уже частично натянув одежду. Остаётся только догадываться, как он это сделал сам. — И это... — нервно улыбаюсь. — Помыться бы, Валер. Валера растерянно озирается. Я решил, что сподручнее будет набрать ванну на треть, чтобы он мог высунуть гипсовые части тела и не мочить лишнего. Под душем будет сложнее, и у нас нет специального инвалидного стула для душа. Инвалидного. Мрак. — Может, сиделка? Или Рита? — цепляется испуганными глазами за мои. — Ну, если ты хочешь светить хуём перед кем-то из женщин, то пожалуйста, — развожу руками. Валерка всё-таки улыбается. Моемся. Вода тёплая, не горячая. Набираю, как рассчитал, где-то треть-половину. Дальше самое интересное: раздеть его и помочь нырнуть навстречу чистоте. Укороченные домашние штаны сдаются быстро, трусы — помедленнее, но тоже успешно. С футболкой я вожусь дольше. И застреваю. Днём я её не снимал. Только куртку с кофтой же. Футболку я не трогал и не видел ожог. Сейчас вот вижу и окончательно улетаю кукухой. От ключиц до пупка у него сплошное красно-розово-желтое пятно с бугорками от лопнувших волдырей неоднородного рельефа. Рита говорила, что 2-3 степень. Где-то между ужасом и пиздецом. Соски целы, правда, один кажется немного больше другого из-за отёка. Волос нет. У него было довольно много волос на груди. Сгорели... Мне щиплет в глазах. Даже смотреть на это физически больно. — Болит? — складываю негнущимися пальцами его снятую футболку. Валера оглядывает себя сверху вниз, с усилием проталкивая воздух через нос. — Сейчас не так сильно. Но лучше мылом не проходить, — пытается шутить, дурачок. Помогаю ему на себя опереться, и мы поднимаемся с толчка. — Я держу, ты шагни правой ногой туда и потихоньку присядешь, я левую придержу потом на весу, — даю Валере примерную инструкцию к ванне. Никто нас на счётчике сейчас не держит, поэтому торопиться не нужно. Он немного теряет равновесие, когда присаживается, но я держу. Закидываем осторожно гипс за борт, как и больную руку. Спиной Валера прислоняется к холодной поверхности ванны и морщится. Это вытерпит. Дальше уже проще. Немного растираю гель для душа в ладонях до лёгкой пены и прохожусь по свободной руке, немного по плечам, проскакиваю голову, чтобы из волос больницу тоже вымыть. Валера молча ждёт, и я параллельно вижу, как он незаметно пытается прикрыть хуй ладонью. Опять настигла стыдоба. Меня, по-своему измотанного, на секунду клинит. Чувствую, как собственный хуй даёт о себе знать, провоцируя. Никогда в жизни я ещё не умолял господа бога отвести от меня стояк. Обычно наоборот... Затем из-за Валеркиного плеча предстает во всей красе на груди ожог, и больше умолять не приходится. Загребая в лодочку из ладоней воду, потихоньку смываю с него пену. Когда периодически попадает на грудь, он машинально дёргает плечом, сжимая челюсть. У нас же была какая-то восстанавливающая мазь для ожогов из больнички. Её и надо потом намазать. — Почти всё, сейчас, — начинаю нервничать, потому что ему больно. Не могу, я просто не могу. Поднимаемся дольше, мне приходится ухищряться, чтобы Валера случайно не наступил на больную ногу. Бегло обтираю его полотенцем и там же на толчке одеваю обратно. — Про сиделку-то... Это ты и есть? — подначивает Валера. Усмехаюсь и выдыхаю, что закончили. Сиделка без оплаты разве что. Всё-таки я уговариваю Валеру поесть суп. Приношу ему небольшую миску и кусочек хлеба: знаю, он суп ест только с хлебом, даже если этого не помнит. Валера благодарит и просит с ним посидеть, пока он, умытый, в кровати прихлёбывает. Я включаю часть освещения у постели. Вообще, у нас был запрет есть в кровати, который Валера же установил, мол, не надо, как свиньи в хлеву, хавать и спать в одном месте. — Расскажи, чем ты занимаешься на работе? — спрашивает Валера. — Не уверен, кто я, но, наверное, не риэлтор, — хлюпает ложкой. Мне как-то курить вдруг захотелось. — Ты архитектор, Валер, — если Рита ему до сих пор не говорила, то это неприятное открытие для нас обоих. Валера останавливает ложку, тихо звякая ею о кромку тарелки. На лице — изумление. — Правда? — Правда, — киваю, ёрзая на покрывале. Лучше б стул принёс из кухни и сидел смирно. — Сейчас по твоему проекту строят жилой комплекс на юге Москвы. Валера чуть не поперхнулся. — Я придумал жилой комплекс? — с недоверием протягивает он. — Ну, — лихорадочно вспоминаю всё, что он мне об этом рассказывал года полтора назад, когда разрабатывался план комплекса. — Не ты один, конечно. У вас там во главе корейцы вроде, они предлагают технологии, а вы командой адаптируете их под местность. Чертежи, естественно, делаете... — а дальше я впервые ему вру за четыре года. — Мы тогда долго не могли увидеться, ты был очень занят с утра до ночи. Зачем я это, блять, сказал? Актёр погорелого театра. На самом деле Валера так уставал, что падал в кровать замертво. И иногда мы трахались по ночам, когда он просыпался после изнеможения спустя пару часов и лез ко мне с разговорами про корейцев и чертежи, в которых я нихуя не понимал. — Я сдаю офисы, — хоть бы про себя не приукрашивать. — Нахожу или сопровождаю клиентов, организовываю показы и закрываю сделки по аренде и продаже. Пока ты доделывал чертежи, мои коллеги по жилой недвижке уже вовсю раздавали ипотеки в этом доме, как горячие пирожки, — усмехаюсь. — Я учился на архитектора. Работал в бюро, — это было его прошлое место работы. — А сейчас? — У крупного девелопера, — в два счёта открываю телефон и нахожу сайт застройщика. Показываю Валере. Он доедает суп и листает сайт. — Меня теперь уволили? — Валеркин вопрос звучит с ноткой самоуничижения. — Нет, конечно, нет, — мотаю головой и пытаюсь улыбнуться. — Дали больничный. Рита с ними связывалась и всё объяснила. Как поправишься, выйдешь на работу. — Жень, а как я буду платить хозяину за жильё? Рита что-то говорила? Блять, он и про ипотеку не помнит? — Валер, это твоё жильё. Рита будет вносить за тебя платежи по ипотеке, пока ты восстанавливаешься. Давай не паниковать, — и это было пиздежом, потому что оплачивать буду я. По KPI успел пролезть до премии за счёт последней сделки. Но это враньё я буду вымаливать на смертном одре вместе с его сестрой, а не в одиночку. Валера отставил пустую миску и почесал затылок, вздыхая. Перегруз системы, понимаю. — Жень... — почему-то говорит он тише. — А у меня кто-то есть? — ясно, почему тише. Этого вопроса я боялся больше всего. На него ответить враньём я не мог. Просто не мог. Вот он я, Валер, это и есть. — Ты никогда особо не распространялся об этом... И мне кажется, ты сам уже устал от вопросов, — забираю пустую миску и надеюсь, что теперь он не будет сидеть в тишине, пялясь в окно, как на грустных картинках. — Спасибо, — Валерка неуклюже одной рукой накрывается одеялом. Желаю ему спокойной ночи и выключаю свет. Курить, срочно курить. Включаю музыку в наушниках и поджигаю сигарету на балконе. Всё думаю про эту Калугу. Какая Калуга вообще, что за бредятина? В телефоне последним открытым окном остался сайт его работы. Ради интереса смотрю, как там продвигается стройка: люди в край ебанулись и сделали круглосуточную онлайн-трансляцию с разных точек стройки. Видимо, чтобы подгонять так прорабов. Какой же идиотизм. Даже у нас в офисе не стоит столько камер. Наверное, по этой причине уборщица периодически присваивает себе коньяки и шоколадки с конфетами со сделок. Конфеты. Ели тянучки его любимые. Почему они любимые? У Валеры в офисе такие в вазочках. Он их попробовал на работе и стал покупать домой. Турецкие, заказывает в интернете, в наших магазинах они не продаются. Он сказал про Калугу, когда ел конфету. Я точно помню. Мы пили втроём чай. Он развернул конфету и спросил про Калугу. Ещё так слово заметно исказил, потому что к языку прилипла тянучка. В мозге, по ощущениям, сформировалась новая нейронная связь. Я вскакиваю, тушу дрожащей рукой сигарету и в аффекте набираю контакт Риты, улыбаясь во все зубы. Ебануться, какой я детектив, если это правда. «Всё нормально? — сразу спрашивает Рита. — Как вы там?» «Я его помыл, накормил твоим супом, — перечисляю основные события, опуская момент с глазением в окно. — Рита, а его офис же находится на Калужской?» «Ты про метро? — сразу спрашивает Рита. — Вроде на Калужской, посмотри на сайте по адресу. А что? Ты собрался туда ехать в ночи?» «Подожди секунду, я смотрю, — сворачиваю вызов и возвращаюсь на сайт, а потом вбиваю адрес в карте. — Блять, Рита! Обалдеть!» Рита, переполошённая от моего неожиданного крика, чуть не давится. «Ты можешь нормально объяснить, Жень? Я не понимаю твоего ора», — с нетерпением злится она. Валера случайно вспомнил станцию метро, на которой он работает, вот что. Под «Калугой», я теперь уверен, подразумевалось «Калужская». Съев конфету, он, видимо, на подкорке как-то ассоциировал это с работой, потому что начал конфеты есть там. И это происходит довольно продолжительное время, поэтому, наверное, отпечатался какой-то вкусовой рефлекс или вроде того — я не врач, но, может, существует вкусовая память? Если бы меня, дрыгающегося в этот момент без музыки на балконе ночью, увидел кто-то, то вызвал бы неотложку. Валера мог назвать абсолютно любой город: Владимир, Ярославль, Пензу — да что угодно, реально. Но он назвал то, что косвенно было связано с его воспоминаниями. У меня сердце подпрыгивает и ухает обратно. И так по кругу эйфории. Рита, выслушав моё предположение, тоже улыбается, что слышно по словам, и восторженно говорит, что мы можем помочь ему вспомнить всё остальное, пускай и такими окольными путями. На волне этого открытия я вообще не могу спать. Копаюсь в Валеркином рабочем столе в гостиной, доставая все старые наброски чертежей и проектов, которые он делал. Всё ему дам посмотреть и почитать, если захочет, завтра. Нахожу, помимо бумаг, небольшой замусоленный по краям стикер с номером телефона и моим именем. Опять сердце куда-то нахуй проваливается. Кладу клочок обратно и задвигаю ящик. Наверное, записал, когда я менял номер телефона. Может, я пришёл и просто продиктовал цифры, а он сидел за столом и на скорую руку записал, чтобы потом поменять в своём телефоне. Мои воспоминания тоже не всегда блистали точностью. Валеркин телефон умер и пропал в аварии. Надо не забыть завтра купить ему новую симку. Пока будет со старым, а когда снимут гипс через неделю, выберем ему новую мобилу. Первым делом запишу туда номер с бумажки.

___

С утра приходит Наталья Михайловна, сиделка. Ей лет под шестьдесят, но это даже хорошо. Мне было бы стрёмно оставлять немобильного Валеру наедине с молодухой. Она просит называть её просто Наталья, без отчества. И улыбается она так спокойно, адекватно, как бабушка моя улыбалась. В общем, на работу я ухожу более-менее. После открытия с конфетами поспать не удалось. Мне кажется, Рита тоже не спала и думала, что ещё дать или показать Валере, чтобы мозги побыстрее зашевелились. Не хотелось, чтобы моя жизнь отныне становилась детективом. Мне терпения даже в настолки играть никогда не хватало. Рита говорила про психиатра — вот там пусть открытия и совершают. Мы с Ритой будем только пожинать плоды. В офисе я сижу часа два, прежде чем выдвигаться на встречу, о которой вчера договаривался на балконе. — Жень, а ты договор согласовал? — в нашем небольшом опенспейсе дёргает Катя. — Мы просто общаться идём, я покажу ему пару през, журнал подарю, — перебирая завал бумаг на столе, неохотно отвечаю. Мне с коллегами некомфортно. Я считаю, что на работе — работа, а остальное необязательно. Девчонки иногда сплетничали, а парни могли как-то несмешно поугарать. Они все были нормальные, никто мне травлю в коллективе не устраивал, но своего места я в нём не нашёл. Валерка иногда ходил со своими коллегами выпивать. Редко, но бывало. Я же откашивал от всех мероприятий и корпоративов, как только мог. Веселья и в рутине как будто хватало... Рита поставила в каждой комнате, кроме ванной, скрытые камеры ещё до выписки. Мы договорились их убрать, когда убедимся, что сиделка нормальная. А пока я смотрел по прямой трансляции, как она перемещалась и что-то несколько раз, видимо, говорила Валере, который ещё не встал. Время — одиннадцать. Что за дела? Пока еду на встречу, смотрю всю дорогу камеры. Наталья заглядывает в холодильник, потом начинает что-то готовить. Снова заходит к лежащему в кровати Валере и снова безрезультатно уходит. Что за херня? О чём они не могут договориться? Я немного отвлекаюсь на клиента: среднего возраста мужик, старше меня. Мы пьём кофе, листаем принесённый мной журнал, показываю ему пару вариантов, которые подготовил за утро, из презентаций. Договариваемся поехать посмотреть офис в коворкинге на Водном завтра. Я его специально тороплю: там площади не простаивают, несмотря на приличные цены. К себе в офис я возвращаюсь в начале пятого. Тимлид в курсе, что у меня происходит какой-то семейный пиздец, из-за которого я буду стараться свинтить пораньше. Обзваниваю пару контактов из базы для проформы. На одном звонке шлют нахуй и пытают, откуда у меня их номер. А я сам не знаю, откуда у нас их номер. Всё как всегда. В общем, домой я приезжаю какой-то взъерошенный и взвинченный, а ещё встревоженный: Валера так и не вышел из спальни ни сам, ни с помощью сиделки. Когда прохожу, вижу, что она, растерянная, тихо смотрит на диване телик в гостиной. — Добрый вечер? — я тоже теряюсь. Кладу рабочий ноут на Валеркин стол, снимаю на ходу колючий пиджак. — Не знаю, добрый ли... — вздыхает сиделка. — Валерий отказывался выходить. Евгений, я его уговаривала, он ни в какую... Я очень переживаю, всё ли с ним нормально? Блять, ну, я теперь уверен, что нет. — Идите спокойно домой, мы разберёмся. Утром ждём вас так же, ладно? Извините, он ещё не привык... После больницы ему непросто, я поговорю. Провожаю расстроенную Наталью. Вообще ничего не понимаю, мы же с ним договаривались, что она придёт. И Рита говорила не раз. Что за финт-то такой подростковый? Остервенело расстегивая запонки на рубашке, заглядываю в спальню. Сидит, статуя. — Валер, ты почему с Натальей так общался? Вернее, не общался, — подхожу к нему, как вчера, поближе. Он обращает на меня внимание и поднимает тяжеленный взгляд. Мурашки пробегают по спине. Вида, конечно, не подаю. Пока у меня амплуа злодея и карателя. — Я не хотел ни с кем общаться, — безразлично отвечает он. Ахуеть принцесса без горошины. — А ссать ты не хочешь? Есть? И вообще, — возмущаюсь я. — От такого долгого лежания пролежни возникают. Валера усмехается и жмёт плечами. Ясно, ему похуй. — Валер, ты нас с Ритой пожалей, а? — начинаю наезжать, разводя руками. — Мы изворачиваемся, чтобы тебе помочь, а это как-то по-свински, знаешь. Тебе тяжело, но так тоже нельзя. Я не могу с работы уйти, кто за хату-то платить будет? И осекаюсь. Сука, сука, сука! — В смысле? Ты платишь за мою квартиру? — тупо пялится на меня Валера. Сука! Жень, ты-то куда?! Куда меня несёт?! У меня лицо, наверное, перекосилось всё. — За свою, — криво улыбаюсь. Враньё щиплет губы. — Как я за свою квартиру буду платить? Валера отлетает. Я его понимаю. — Жень, ты не пойми неправильно... — да я как раз понимаю совершенно правильно. — Тебе не нужно ради меня чем-то жертвовать. Я не прошу тебя об этом. И не просил. Нервно сглатываю. Я не планировал всё так извращать и переворачивать. Начинался этот диалог совсем с другого. Зачем, зачем мы ему врём? Я просто не могу. Мне больно ему врать. Уже плевать на себя — ему ведь от этого может быть хуже. Он теперь поди думает, что я буду считать его своим должником до конца жизни или вроде того. — Извини, я не имел в виду, что ты как-то виноват в этом или... — дыхание перехватывает. — Я здесь, чтобы помочь. Так и должно быть, Валер. Давай ты не будешь выёбываться перед сиделкой. Я нажалуюсь Рите, — пытаюсь посмеяться. — Рите не надо, — это срабатывает. Валера вздыхает. — Мне страшно, что я не помню, Жень. А она бы стала спрашивать. Вот оно что. — Рита говорила ей про... ну, об этом, — смягчаюсь. — Наталья только будет помогать. Если не хочешь с ней разговаривать, не надо, хотя это немного невежливо. Но просто... Не надо отгораживаться. Ты этим хуже делаешь только себе, ну правда, — сажусь рядом и мягко толкаю его здоровое плечо. Как неваляшка, по инерции отталкивается и весь Валера. Про Калугу. Да. — Валер, ты вчера вспомнил, — улыбаюсь. — Твоя работа на Калужской. А ты говорил про Калугу. Жаль, нельзя взять его за руку. Я просто улыбаюсь. Валера застывает. Мысли липкой конфетой перекатываются у него в голове. Он трёт свой бледный лоб, как будто пытается разгладить ниточку морщинки посередине. — И буквы оранжевые. Как ветка. На логотипе, — он шумно вдыхает, немного наклонившись в мою сторону, я тоже замираю. Он меня обнюхивает, что ли? — И парк для курильщиков там есть? Отлетаю теперь я. — И парк для курильщиков, — перед приходом я курил, он это, видимо, почувствовал сейчас. — И вывеска оранжевая, как ветка метро, — сам не верю, что он это произнёс. — Валер... Он с силой хватает мою руку. Мы лыбимся.