Картина.

      Аль-Хайтам привык соблюдать правила и следовать распорядку, оттачивая до остроты ответственность и пунктуальность, и даже сотворил для себя железный обычай следовать исключительно собственным принципам.       Какая бы ситуация ни складывалась, принципы стабильно были на первом месте. Однако у всякой стабильности случаются сбои, и Хайтам, правда, терпеть это не мог.       Работая секретарём в академии Сумеру, он должен ежесекундно и блестяще доказывать, что полученной должности достоин. Академия серьёзна, и нарушения любой тяжести влекут за собой последствия. Хайтам на неё плевал: мудрецов по-прежнему легко одурачить.       Хайтам — востребованный работник академии, и некоторое ему прощается, что бы он ни вытворял. Нельзя сказать, что пользоваться своим высоким положением ему в угоду, но а также заявить о противоположном — тоже.       Опаздывать Хайтаму не нравилось. Особенно на работу. Но сегодня — как и в прошлый раз, собственно — что-то идёт не так и он задерживается.       Факторов для оправданий может быть бесконечно много — и правдивых, и вымышленных. А истину аль-Хайтам всё равно начальству не скажет — недоговорит, смутившись оттого.       Опоздать по случаю утреннего раздора и, в совокупности, тщательного примирения — стыдоба да и только! И просвещать начальство в свою личную жизнь не очень хочется, как и кого-либо другого.       Резона нет, а по венам стекается обжигающая жадность.       По правде говоря, виной служат красные атласные ленты, а в общем и целом — Кавех.       Атласные ленты Кавеху к лицу. По крайней мере, Хайтам строго придерживается именно такому мнению.       Сплетения смотрятся красиво и на шее, и на кистях, и на сдвинутых друг к другу оголённых бёдрах. Есть что-то эдакое в красных лентах, слегка сжимающих кожу — что-то поглощающее и совращающее разум.       Обездвиженный красным Кавех смирён и податлив. Ленты лишают его возможности своевольничать и раскидывать руками, как в распре. Его скованность всё же прелестна. К нему надобно относиться очень бережно, как к страницам старенькой книги из секретных архивов.       Хайтам к нему так и относится, пущай иногда возникают мысли о другом, когда в голове мелькают воспоминания о том, насколько же этот Кавех может быть противным. Как бы Кавех за купленные и притащенные в дом зря вазы не ругался, разбрасываясь оскорблениями стандартного вкуса и нецензурщиной, будучи объятым атласными нитями, молчал.       Видимо, нравится, что аж губы в бледную полоску сжимает.       Умел бы Хайтам писать, написал бы именно такую картину; подчеркнул бы блеск на смазанных маслом бёдрах и овеянный блеклой дымкой взгляд, а ещё игривые искры в глазах и выступившие карминовые крапинки на губах. Любая деталь — картины часть.       — Молчишь, — отмечает аль-Хайтам, оглаживая ладонью впалый живот.       Кавех, по сравнению с Хайтамом, больно щупловатый, что, в самом-то деле, неудивительно: тот погряз в своих разработках и чертежах с головой, не держа в руке ничего тяжелее карандаша, вот и слабаком выдался.       — Я думаю.       — О чём? — Хайтам нависает над парнем, склоняется к нему и горячо выдыхает прямо в едва приоткрытые губы.       — Как это... — Он замолкает на некоторое время. Стесняется. — Как это получается, что это я вечно связанный лежу, а ты то и дело насмехаешься надо мной.       — Полагаю, всё из-за того, что ты узлы завязывать не умеешь, — усмехается Хайтам и вовлекает Кавеха в поцелуй, прежде чем тот успевает возразить.       За годы знакомства с Кавехом его недовольных восклицаний наслушаешься, а вот при совместном проживании — и подавно.       Он раздражительный: это ему не нравится, ключи вечно теряет и чего-то на губы слишком долго засматривается.       Такие люди, как Кавех, аль-Хайтама, как правило, докучают; такие люди, как Кавех, с аль-Хайтамом, как правило, постель не делят.       Кавех мычит сквозь поцелуй, под телом извивается неприрученной змеёй, но всё равно сковывается и смиряется, когда ладонь Хайтама скользит по животу ниже и сжимает кулак твёрдый член. Кавеху ничего не остаётся, кроме как мазнуть губами по чужим и выдохнуть тихо полустон.       Как же это Хайтаму нравится.       Кавех тихонечко отстраняется и молвит без стыда:       — В следующий раз я тебя свяжу, блять.       — Твои узлы развязать легко.       — Я уж постараюсь!       — Ты не угрожай, а то я однажды возьму и так тебя оставлю.       — Не смей! — Кавех краснеет.       Возможно, проще было бы его ненавидеть — хотя бы капельку, — но тогда бы стабильность стала извечной, исключений в правилах не было, а задумка для картины Хайтаму на ум не пришла.       Хайтам де-факто никогда не выбирает простых дорог, вещей и людей, и в этом его железные принципы избиты.       А красный Кавеху к лицу.