Истинный

Мотивация короля в найме такого необычного человека состояла в том, чтобы вычислить покушавшегося на его жизнь преступника, но при этом никак не раскрывать ни себя, ни того, что Киллуа является самым лучшим наемным убийцей Империи. Данные о нем были полностью засекречены, и самое важное, никто в здравом уме не мог догадаться, что юноша с такой привлекательной внешностью может являться членом семьи Залудик. При этом, Киллуа отлично знал, что его внешность подойдет для роли наложника: красивый, высокий, с выразительным лицом, он быстро вошел в гарем чуть ли не с ноги и стал самым обсуждаемым человеком во Дворце. Ему завидовали, его желали, и за ним пристально наблюдали. Так пристально, что король мог спокойно находиться в его лунной тени и ни о чем не переживать. День его начинался с утреннего купания, девушки-служанки натирали его тело душистыми маслами, мыли и массировали ему голову, часто отворачиваясь, когда его полностью пустой взгляд хоть мельком направлялся на одну из них. Как он понял, все боялись гнева Повелителя. Его идея войти в гарем и стать его фаворитом перестала быть просто идеей. Было очевидно, что Гон и вправду увлекся им. Его обществом. После того как ванные процедуры заканчивались, Киллуа одевали в самые изысканные ткани, чаще всего, на еще влажное тело, чтобы запах от благовоний сохранялся на нем дольше. Одежду ему подбирали каждый раз в белых и голубых цветах, чтобы подчеркнуть его лунную внешность, и чаще всего, одежда эта состояла из легкой синей жилетки на голый торс и белые, хлопчатые шаровары, пояс на которых Киллуа предпочитал затягивать самостоятельно, поскольку каждый раз, когда это делали девушки, его мышцы будто бы не позволяли им делать это, и пояс рвался. Девушки из гарема так же сопровождали его на завтрак. Почему то, рядом с ним они чувствовали себя в полной безопасности, и одно его нахождение быстро переменило общий климат Дворца. В нем витало настроение назревающего влечения Короля к своему новоиспеченному фавориту. На завтраке обычно подавали рисовую кашу и фрукты. Гон, заметив, что Киллуа любит яблоки, распорядился, чтобы их так же нарезали на отдельной тарелке и подавали к столу. Их в страну завозили не так часто, поэтому именно яблоки, помимо иного разнообразия фруктов, были довольно редки. Юноша не позволял прикоснуться Царю к пище, пока не попробует все сам, изображая все это кокетливым образом так, будто бы он играется с ним. Но на самом деле, таким способом он каждый раз проверял пищу на яд, имея огромный иммунитет к таковым. Только после того, как он все распробует и убедиться в том, что в еде никакого странного привкуса и запаха нет, он тонким намеком мерцания глаз даст сигнал Гону о том, что можно спокойно кушать. — Ты прекрасно выглядишь, — приближаясь к ложечке с рисовой кашей, которую ему подносил Киллуа, сказал Гон, и на щеках его вновь появился еле заметный румянец. — Нет, это просто вы слишком хорошо заботитесь обо мне, — заметил Киллуа. Юноша собрался покормить Гона хурмой, и взял ароматный фрукт в руку, но от его нажатия он потек соками и сладкими струйками потек по его запястью. Было ужасно неловко, и хорошо, что на его штанах в таких случаях лежало впитывающее покрывало, и тем не менее, Царь схватил эту руку и сделал смачный укус фрукта, заставив румянец на щеках Киллуа струиться волной. Его глаза горели страстью, и юноша радовался тому, что на трапезе Гон хоть немного, но приоткрывает свое лицо, и он может любоваться его пухлыми губами, обхватывающими хурму. Девушки в белых хиджабах отвернулись, чтобы дать этим двоим больше пространства, почувствовав атмосферу с подтекстом. Киллуа не успел опомниться, как его глаза встретились с яркими кофейными глазами Гона, и он почувствовал на своих губах вкус сладкой хурмы. Он принял поцелуй с минутной слабостью в теле, как будто думал, что этого с ним никогда не случится. По крайней мере, не спустя месяц после того, как он поселился во Дворце. До этого Гон не позволял прикасаться себе к нему, будто внимательно наблюдая за тем, как Киллуа работает. И правда, во Дворце стало намного безопаснее, когда появился он, по крайней мере, убийца точно понял, что ядам в пище Короля не место, поскольку Залудик со стопроцентной точностью угадывал яды и уже вел свое тайное расследование насчет того, кто может поставлять яд такой дикой концентрации в Империю Солнца. Киллуа проняла приятная дрожь: к его губам очень мягко прикасались, хотелось закатить глаза от удовольствия и замурлыкать, подобно коту, но правила приличия в общественном месте не позволяли ему этого. Он мог только лишь принимать поцелуи, чувствовать, как они углубляются, и понимать, что дальше они все равно не могут пойти. Гон отстранился от юноши с заметной неохотой, понимая, что этого достаточно для такого места. Киллуа, успев дотронуться до большой мускулистой груди, тоже понял это. Поцелуй не занял много времени, но пронял Залудика с головы до пят. Его сущность омеги подсказывала ему, что он всеми своими чреслами хочет Гона, и предвкушение от его запретов только усиливает это желание отдаться. Желание того, чтобы повелитель посетил его покои наконец не с целью поговорить с ним и обсудить успех операции по поимке проникшего во Дворец злоумышленника, а с целью слиться с ним телами, и показать, наконец, свое загорелое, отдающее золотом лицо. «Его взгляд совсем не изменился с той нашей встречи, когда-то в детстве», — подумал, погрустнев, Киллуа. После завтрака у Гона был прием с финансовым министром, обсудить дела казны, и поговорить о том, на что потратить налоги народа, чтобы ему было комфортно находиться в его стране. Гон славился тем, что вел данные бумаги самостоятельно, и деньги народа тратил исключительно на народ. «Налоги та то и налоги, что платятся на нужды народа, я здесь лишь для того, чтобы понять его проблемы и направить эти деньги в нужное русло». Киллуа не стал присутствовать на этом мероприятии, понимая, что присутствие наложника может привлечь к себе подозрения. Он отправился на разведку Дворца, притворяясь, что просто прогуливается с разрешения Повелителя. Пока во Дворце было тихо, и никто не мог позариться на его покой. Пока что, вообще было подозрительно спокойно. «Неудивительно», — пронеслось в голове у Киллуа, — «ведь скоро прием важных послов, туда и сбегутся все крысы.» Спустя некоторое время он решил провести время с гаремом. Девушки в нем все как одна были очень симпатичные и милые, пусть и юноша не видел их лиц, а только разных цветов и форм глаза, ему нравилось их времяпровождение. Они читали книги, что просили у Повелителя, занимались разными хобби, в которые входила вышивка, готовка, вязание и другие развлечения, и в целом замечательно коротали свои дни, лишь иногда печалясь о том, что Царь еще ни с одной из них не провел ночь. Часть из них, около двадцати, мирно сидела в общей комнате на подушках и обсуждала последний совместный поход с Повелителем на рынок, где он накупил им всякой разной уходовой косметики и украшений, и хвастались ими друг другу, весело смеясь. С приходом Киллуа атмосфера стала еще веселее. Одна из девушек, высокая и очень загорелая красавица по имени Милена, присутствующая на завтраке, тут же присела на подушку рядом с юношей, и с нескрываемым любопытством спросила: «Вы уже спали с Великим Повелителем?» Киллуа густо покраснел. Другие девушки понеслись к нему, усаживаясь кругом вокруг него, как звезды вокруг солнца, с любопытными взглядами. — Не думаю, что смогу ответить на столь личный вопрос, — неловко смеясь, сообщил Киллуа. — Мне хотелось бы знать, какой у него в постели, — без капли стыда сказала Милена, — я думаю, что именно с вами Король проведет свою первую в жизни ночь, и хотела бы знать подробности, если вы сочтете таковыми поделиться. — Возможно, — согласился юноша, — Но я смогу рассказать вам только то, что я чувствовал при этом, и ни слова больше про умения Повелителя, — уходя от скользкой темы, медленно, но верно, промурлыкал он. Чего уж говорить, он и сам был в предвкушении. Он буквально нутром чувствовал, что Гон хочет его. И это было взаимно. — А вы переживаете? — вновь задала вопрос Милена, и Киллуа смог заметить ее черный, отливающий золотом волос, выбившийся из покрова. — Конечно, а кто бы не переживал, ведь с тобой собирается сделать это сам Монарх, — глядя куда-то в пустоту, сказал юноша. И девушки начали игриво переглядываться, хохоча. Киллуа почти что был уверен в том, что некоторые из девушек в гареме состоят в отношениях. И это точно было не от отчаяния в том, что Гон не хочет спать с ними. Просто он точно дал им понять, что с появлением Залудика он определился, с кем точно будет делить свою постель. Когда начался обед, Киллуа вновь присутствовал на нем, но на этот раз, распробовав один из видов мяса, он на некоторое время замер и побледнел, чувствуя, как что-то отравляющее бежит по его организму, попадая в кровь. Гон не на шутку испугался за него, и немедленно приказал вызвать лекарей из столицы, тут же взяв отравленного на руки, намереваясь отнести его уже в свои покои. Он чувствовал, как сильно беспокоится за эту странную, холодную, невинную душу. Лицо юноши покрылось пятнами, и вылезли капли пота, и из приоткрытых глаз катились красные слезы. Очевидно, на этот раз яд был особенно хорош, и Киллуа требовалось некоторое время, чтобы переработать его и организм наконец победил. Он бы хотел сообщить это Гону, но не мог открыть рта от боли. Дрожащими руками он показал жестами, чтобы ему принесли бумагу, и написал на ней: «осадите Дворец охраной вплоть до приема гостей». Гон тут же отдал приказ. В его покоях все было совершенно по-другому: мягкая, плавная обстановка в постельных тона услаждала болезненный взгляд Киллуа. Он лежал, истекая потом на огромной белоснежной кровати Повелителя, усыпанной подушками, и наблюдал за тем, как Гон дает указание сжечь всех присутствующих на кухне в тот день в отдаленной части Дворца. Он бы хотел препятствовать этому, но не мог и слова сказать, и казнь свершилась: кучу людей постиг неконтролируемый гнев Гона, и никто не смог убежать от него. — Твои девушки имеют доступ на кухню, — немного отойдя от яда, промолвил Киллуа, — скорее всего, кто-то из гарема желает тебе зла. — Чушь! — вскрикнул Гон, повернувшись в сторону кровати, — Они не могут навредить мне, в их руках недостаточно власти для этого! — Чтобы убить кого-то таким изощренным ядом, не нужна власть, только связи, — прикрыл глаза Залудик, — и твой гнев пугает меня. Эти люди не заслужили того, чтобы их сожгли заживо. — Сказал убийца, — хмыкнул Гон. — Вы ничем сейчас от меня не отличаетесь, — спокойно приметил юноша, — тем более, вы влюблены в меня. — Похоже, больше, чем ты можешь себе представить, — тяжелым взглядом посмотрел на него Гон. — Я безумно рад, что это взаимно, — закрывая глаза от истощенности, тихо прошептал Киллуа. Он пришел в себя только через несколько дней, и все это время Царь так же не покидал своих покоев: все дела он передал на это время в руки Таю, его самому близкому подчиненному, а сам все это время ухаживал за юношей: обтирал его тело обеззараживающим лосьоном, понимая, что яд выходит из него так же с потом, и другими жидкостями, включая слезы и слюни. Лекарь сказал, что действие яда, возможно, никогда не закончится для Киллуа, и какое-то его количество будет сохраняться в нем. То есть, само его тело станет хранилищем яда. «Ни в коем случае не целуйте его, это может быть опасно для вас», — так же сообщил лекарь. Хорошо, что это будет длиться лишь некоторое время. Когда Киллуа все-таки пришел в себя, Гон еще несколько дней не позволял вставать ему с кровати, работая за столом неподалеку от него. Спальня сделалась его кабинетом. — Это большая ошибка, что все это время вы находитесь со мной, — приподнявшись, обратил на себя его внимание юноша. — Вряд ли, ведь ты притворяешься, что болен, плохо тебе было только несколько дней, — хмыкнул Гон, — до этого ты несколько ночей скакал по Дворцу в поисках информации. — Потому что именно когда будет прием и весь гарем соберется, я убью ту, что так сильно жаждет вашей смерти. — Хм, значит это все-таки девушка. Я думал, все-таки мужчина. — Она не так часто посещает кухню. — И ты не раскроешь мне ее личность? — Нет. Гон поднялся из-за стола, и вальяжно подошел к кровати, на которой расслабленно лежал Киллуа. Его белые ресницы игриво мерцали в ночи, и до его лица хотелось невыносимо дотронуться. Он опустился на ложе, сделав упор на одну ногу, и навис над телом парня, от чего тот расширил свои большие раскосые глаза от удивления. Черные одежды Гона и его хиджаб лоскутами падали на голую вздымающуюся грудь Киллуа, и он смог наконец увидеть лицо того, кого он так долго любит, кого так отчаянно желает: загорелое, с видимыми скулами, мужественное и невыносимо красивое. Вспотевшие длинные волосы Гона расползлись по его спине ручьями, переливаясь блеском. У него были очень длинные волосы. — Как красиво, — прикасаясь к лицу Гона белыми руками, восхищенно прошептал Киллуа. — Я собираюсь нарушить свое обещание, — перехватив его руку и поцеловав ее, пробормотал Гон, — Такое чувство в последнее время, что пока ты спишь или не со мной, я могу умереть в любой момент, и мне очень хочется ощутить что-то с тобой такое, что я точно не забуду. — Ты не умрешь, — гладя его лицо, нежным голосом сказал парень, — Пока я с тобой, никто не посмеет прикоснуться к тебе. Он осторожными движениями гладил его лицо и губы, помогая снимать осточертевшую одежду. Они долго обнимались, и Киллуа обхаживающими движениями проходился по его телу, боясь упустить хоть один сантиметр. Он не позволял прикоснуться к своим губам, так как еще боялся навредить Гону, но целовать другие места охотно позволял. С трепетом он позволил проходиться по своей шее влажными поцелуями, томно дыша, обнимая мощную спину Гона и гладя его. Сейчас для него не было Повелителя, только Гон. Гон, и его тело. Он перестал замечать время, принимая ласки, и спальня быстро заполнилась томными вздохами. Гон гладил и сосал его соски, и Киллуа сладко постанывал, гладя его талию когтистыми руками, ощущая его, внимая ему. Он прижимал его к себе, заглядывал в глаза, и подставлял лицо для поцелуев, стараясь игнорировать губы. Гон по-хозяйски расположился между его нагих длинных ног, и парень почувствовал, насколько сильно напряжен его член, истекающий смазкой. Он безо всяких усилий вошел в него, истекающего самого, готового к проникновению, и Киллуа поджал ноги и задрожал всем телом, когда это случилось. Невероятные ощущения заполнили его тело. Парень застонал, когда в него толкнулись первый раз, и обхватил Гона за шею руками, обнимая и прижимая его к себе. Вся сущность омеги говорила в нем, что именно этот человек его истинный. Он смотрел на лицо Гона, чье выражение лица выдавало одно лишь удовольствие, вбивающегося в него и утробно порыкивающего от каждого толчка, и наслаждался тем, что ему так же приятно. Его стоны возбуждали Киллуа, и слыша их, он сжимался еще сильнее. Он гладил его длинные волосы, тянул его к себе за них, целовал его в шею, позволял насаживать его бедра на член и стонал, стонал, стонал… «Ах, он сейчас…» Они кончили вместе, и долго не могли отдышаться после того, как сделали это. Гон, обессилев, распластался на кровати, и долго еще смаковал воспоминания о том, как это было, как стонал Киллуа, и каким горячим и распаленным он был. — Я люблю тебя, — сказал он, и придвинул Киллуа к себе, все еще надрывно дышащего, — мне хорошо с тобой. — Мне тоже очень хорошо с тобой, Гон, — улыбнувшись, прошептал Киллуа, чувствуя, как ему передается его тепло. «Я заберу тебя из Дворца»….