Ещё одна семья

Передышка после появления Матери казалась чем-то сюрреалистичным. Конец света обещал прибыть с минуты на минуты, но мир почему-то ещё существовал. Солнце не погасло, воздух не исчез, вселенная не схлопнулась. Вики однажды поймала себя на мысли, что весь её досуг это бесцельное брождение по школе, приправленное тщетными попытками понять, что делать дальше, есть ли смысл что-то делать, и зачем всадникам было забирать её с собой. Голод часто был где-то поблизости. Ему было плевать на конец света, и на все беды мира, пусть он и являлся их частью. Был ли его интерес к Вики действительно интересом или же просто минутной слабостью, он казалось, не решил ещё сам. И всё же дорвавшийся, а потому до ужаса тактильный, он стремился получить от этой странной дружбы-влюблённости по максимуму. Голод давно перестал спрашивать разрешения взять её за руку, он просто делал это и вёл её в очередной мир иллюзий или просто подальше от своих братьев и сестры. Говорить с ним было интересно, он определённо знал больше, чем кто-либо ещё, с кем ей доводилось беседовать прежде. Иногда о чём-то спрашивал, поначалу стараясь сохранять незаинтересованное лицо, однако чем больше они сближались, тем меньше у него получалось. В итоге он совсем отказался от этой затеи и уже не пытался делать вид, что ему всё равно. Вики ловила каждое изменение эмоций на его лице, радовалась новым улыбкам, и порой умудрялась забывать с кем говорит. Но чем больше Голод ей нравился, тем сильнее било набатом в голове: она всё это уже проходила. Бонт когда-то смотрел на неё точно так же. Те же самые радость и неверие, что спустя много лет одиночества можно просто кого-то обнять. «Я так рад, что встретил тебя», – говорил Бонт, даже не думая, что однажды Мальбонте его руками приложит её головой об асфальт. Можно ли думать, что фраза «это другое» применима к всаднику апокалипсиса? Вики не хотела об этом думать, но не думать просто не могла. Голод читал её точно так же, как и она его, отмечал изменения в её настроении, по старой привычке отходил в сторону. Он был последним существом, с кем бы она стала это обсуждать. Ладно, одним из последних. Поэтому Вики просто однажды стала брать его под руку, чтобы не сбегал. Пусть и все ещё не могла понять, почему вообще беспокоится о его чувствах. Может конец света был нужен, чтобы она наконец-то перестала наступать на одни и те же грабли?

***

Очередной день в числе бесконечных прочих начинается шумно. Очень шумно. Где-то сквозь поток ругани можно услышать звон бьющегося стекла, что-то похожее на взрыв, удар тупого предмета, падающего на пол, и, наконец, совершенно банальный хлопок дверью. Чума выбегает в коридор, преисполненная чистой яростью. Её еле заметно трясёт, а голос дрожит, когда она осыпает ветвистыми проклятьями своих братьев. Вики еле успевает отскочить в сторону, чтобы ненароком не оказаться сбитой с ног. Движение выходит резким, слишком заметным. Достаточно заметным, чтобы переключить внимание Чумы на новый предмет ненависти. – Не путайся под ногами! – вопит Чума. Вики кажется, что она вот-вот вцепится когтями ей в лицо, – То, что ты спишь с моим братом, не даёт тебе никакого права свободно разгуливать где тебе вздумается! Вики хочет возразить. Оправдаться, что она не спит ни с Голодом, ни с кем-либо ещё. Ей хочется огрызнуться, что вообще-то это именно они пришли в её мир, и ведут себя как хозяева дома. Ей хочется ударить её. Со всей силы, пусть этого и до смешного мало. Вместо этого Вики делает то, что шокирует и Чуму, и ещё больше её саму – приглашающее протягивает руки. Чума смотрит неверяще, смотрит как на идиотку. На её лице так много эмоций сразу, что она и сама не может определиться с какой-то одной. Спустя бесконечно долгие секунды Чума шагает вперёд, сжимает рёбра до боли, царапает бок ногтями. – Как я ненавижу их! – говорит она куда-то в плечо Вики, – Высокомерные ублюдки, считающие себя лучше меня! Они ничего без меня не стоят! Ничего без меня не могут! Я бы передушила их собственными руками! Вики чувствует, что будто в подтверждение своих слов, Чума сильнее, до боли сжимает её рёбра. Воздуха в лёгких становится меньше, но Вики не вырывается и не пытается отстраниться. Всадница всё ещё говорит о братьях, о Матери, о несправедливости, до тех пор, пока её голос и дыхание не выравниваются. По спине всадницы неожиданно взбирается крыса. Вики только чудом не одергивает руку. – Можешь погладить, – голос Чумы такой миролюбивый, что Вики костьми чувствует подвох, но всё равно тянет руку к зверьку. Крыса тут же остервенело вцепляется зубами в её палец. Чума смеётся истерически, но всё равно как будто над самой лучшей шуткой на свете.

***

– Ты всегда такая? – Война смотрит с детским любопытством, происходящее его толи забавляет, толи утомляет, толи всё сразу. – Какая такая? – Вики пожимает плечами. – Такая, – снова говорит Война, указывая на неё рукой с таким видом, будто речь об абсолютно простой вещи, которую глупая бессмертная всё никак не могла понять. Вики похоже и правда была глупой бессмертной. – Ввязываешься в заведомо проигрышные ситуации, – наконец поясняет он, – Вроде вступить в бой с более сильным противником, отступить когда можно победить или заставить любить того, кто на это не способен. Конец фразы он произносит как-то неуверенно, будто понимает, что сболтнул лишнее. Они нормально так и не обсудили его неудавшееся убийство. Брошенное впопыхах «ты мне нравишься» на поверку оказавшееся совсем не тем «нравишься» мало что проясняло. Вики так и не смогла сказать, что пожалела его. Для такого как Война жалость была бы величайшим оскорблением, вне зависимости от чистоты намерений. А может она и правда полюбила его, пусть и не как мужчину. Война был неплохим. – Я просто стараюсь поступать правильно, – тренировку приходится отложить. Присутствие Войны не способствует настрою, хотя по какой-то причине она рада его компании, – Но я слишком слабая. Война смотрит на неё не меньше десяти секунд, прежде чем неожиданно смеётся. В отличии от смеха Чумы его смех добродушный, даже когда вокруг кипит сражение. Диссонанс напугал бы кого угодно, но Вики уже не в силах бояться. – Ты и правда на вид слабее спички, – Война согласно кивает, а после усаживается на поляну неподалёку. На его лице на мгновение появляется какое-то хищное выражение, но тут же исчезает, прежде чем он абсолютно буднично спрашивает: – Одним ударом говоришь отсекла ему голову? Речь определённо идёт об отце Люцифера. Вики понимает это сразу, хотя никогда прежде не говорила об этом с Войной. – Во мне была сила Мальбонте, – она зачем-то пытается оправдаться. Получается прескверно. – А уж он-то чего павлином ходит, вообще непонятно, – взгляд Войны весёлый, о её победе над Мальбонте ему тоже известно, и он определённо одобряет убийства на поле боя. Вики кажется, она впервые задумывается о том, насколько много может на самом деле. – В следующий раз, – вкрадчиво продолжает Война, – Убей того, кто назовёт тебя слабой. В голове что-то щелкает. И кажется теперь она знает, почему не убила его.

***

Голод говорил, что Смерть – идеальный цепной пёс. И в нём нет ничего от живого создания. Находиться рядом с ним само по себе пытка. Он не высасывает силу, как мог бы Голод, не наполняет ненавистью как Война, и не ввергает в отчаяние подобно Чуме. Он не делает ничего. И это хуже всего. Меньше других похожий на человека и одновременно больше других. Вики не могла бы этого объяснить, но отчаянно хотела это сделать, чтобы хотя бы не сойти с ума. Он почти не смотрел на неё, никогда не заговаривал с ней без крайней необходимости, и не факт, что воспринимал как нечто одушевлённое. Но легче от этого не было. Вики наблюдала, изо дня в день, за каждым из них. Чума, Война, Голод. У них было мало общего, они почти не говорили друг с другом, но каждый из них отчаянно требовал внимания, пусть и не признавался в этом. Смерть казалось не был заинтересован даже в этом. Чего может бояться или желать смерть? «Я отчего-то не хочу умирать», – однажды сказал Голод, сразу после того, как заявил, что ему бы хотелось, чтобы Вики их убила. Разбираться в психологических проблемах всадников ей хотелось ещё меньше, чем жаловаться им же на бывшего. Хотел ли Смерть жить? И каковы его шансы на жизнь, если живых больше не останется? – Можно вопрос? – храбрость на грани безумства. Она могла бы просто выстрелить себе в голову той зелёной дрянью из оружия смертных. Смерть переводит на неё тяжелый взгляд, в котором выражается столько холодного презрения, что любой нормальный человек уже бы свихнулся от страха. Вики давно не была нормальной. Она смотрит прямо в его лицо, стараясь абстрагироваться от вида отсутствующей глазницы. Ей нужен ответ. Жизненно нужен, до смерти! – Что будет с вами? Когда наш мир будет уничтожен? – Что тебе это даст? – Вопрос вместо ответа. – Геральд как-то спросил, согласна ли я с тем, что смерть может приносить избавление. – И что ты ответила? – Да. Подобие улыбки у Смерти она видит впервые. Из-за отсутствующей половины лица та выглядит страшно, до одури пугающе, и всё же отвести взгляд невозможно. – Неплохо для того, кто родился буквально вчера, – наконец говорит Смерть, – Ты уже знаешь ответ. Где-то тут пазл в голове начинает складываться.

***

Её отношения с Ребеккой всегда были катастрофой. Они не понимали друг друга, ссорились по мелочам, расходились в средствах, даже если у них была одна цель. А потом в какой-то момент пришёл Винчесто и решил, что теперь они его семья, а значит, устраиваем семейный ужин и никаких взаимных оскорблений. Вики начинала думать, что вот-вот сделает тоже самое. – О чём задумалась, зверушка? – шаги Чумы иногда совершенно невозможно услышать, Вики едва не падает. – О том, что Мальбонте – ублюдок, – ложь выходит естественной, и на удивление совершенно искренней. – О да, – с неожиданным жаром соглашается всадница, – Сбежал и не оставил мне рецепт, паршивец! Что ж, пока конец света не наступил, отчего бы не сплясать на родных граблях ещё раз?