Поттер и круговорот магии

«Он больше я, чем я сама.

Из чего бы ни были сделаны наши души,

его и моя — одно целое».

Эмили Бронте, «Грозовой перевал»

Год 20ХХ. Декабрь. Пятница. Россия.

      Сумрачный вечер опустился на город — точно такой же, как и все зимние вечера до него: вязкий, сырой и безнадёжный. За грязным стеклом витрины медленно умирал последний свет, а вместе с ним, казалось, умирало и само время, превращая каждую минуту в глухую, бесконечную тоску. В такие часы тишина в магазине становилась почти осязаемой — густой, ватной, пропитанной запахом выдохшегося пива, картона и старой пыли.       Посетителей не было весь день, и русоволосая девушка за стойкой всё сильнее чувствовала себя призраком, запертым в тесном склепе из мигающих холодильников. До конца смены оставалось чуть больше сорока минут, но ждать уже не имело смысла. Никто не войдёт. Никто не ворвётся с мороза, стряхивая снег с воротника и топая по грязному коврику у входа, не нарушит это звенящее одиночество. Она ещё несколько секунд смотрела на пустую улицу, после чего тяжело вздохнула и приняла решение — закрыться раньше.       Движения были отточены до автоматизма, но сегодня привычная рутина не приносила даже подобия покоя. Девушка перекрыла газ на баллоне, и в наступившей тишине металлический скрежет вентиля отозвался внутри неприятной, холодной дрожью. Затем включила моноблок кеговой — безликий железный ящик, который загудел, как запертый в клетке зверь, высасывая последние остатки тепла из маленькой комнатушки, где рядами стояли тяжёлые металлические кеги. Кеговая. Даже само слово казалось ей каким-то чужим, холодным, почти больничным.       Оставалась касса. Терминал моргнул зелёным, бездушно выводя на экран итоги дня. Сверка прошла быстро — скучные столбцы цифр, которые она уже давно знала едва ли не наизусть ещё до того, как успевала на них посмотреть. Пальцы привычно пересчитали наличность, проверили чековую ленту и закрыли смену. Выручка за сегодня составила 1317 рублей. Эль невесело усмехнулась.       Тринадцать часов на ногах. Постоянный холод, запах пива, бесконечные поставщики, пьяные покупатели и одинокие вечера — и всё это ради суммы, на которую едва можно было купить продукты на несколько дней. Она выключила экран кассы, и зелёное свечение исчезло, окончательно погрузив магазин в полумрак. На мгновение ей показалось, что помещение облегчённо выдохнуло вместе с ней.       Она замерла, глядя на светящиеся числа, и внутри что-то глухо, устало оборвалось. Не сумма — приговор. Ещё один день, спущенный в пустоту. Ещё одно доказательство того, что она сидит здесь впустую, медленно сгорая, как дешёвая свеча, за которую никто не заплатит. Цифры расплывались перед глазами, и вместе с ними расплывалась и без того хрупкая грань между привычной тоской и чем-то более тёмным, вязким, что уже давно жило где-то под рёбрами и теперь медленно поднималось к горлу, не давая сделать полноценный вдох.       Народу с каждым днём приходило всё меньше. Она замечала это с холодной, почти равнодушной ясностью, которая приходит только тогда, когда слишком долго наблюдаешь за собственным медленным утоплением. Пустой магазин. Пустые часы. Пустая касса. Иногда за целый час дверь не открывалась ни разу, и единственными звуками оставались гудение холодильников да собственное дыхание. Точка загнётся, она знала это так же точно, как знала, что зимой темнеет рано.       Закроют. И она опять останется без работы. Опять начнутся бесконечные собеседования, где нужно натягивать на лицо вежливую улыбку, делать вид, что тебе безумно интересна вакансия, слушать обещания о «дружном коллективе» и «стабильной зарплате», а потом неделями ждать звонка, который так и не раздастся. «Мы вам перезвоним» - Самая бесполезная фраза на свете. За последние годы она слышала её столько раз, что перестала воспринимать как обещание. Это был просто красивый способ сказать: «Нет». Мысль была не новой. Она давно сидела внутри, как старая травма или хроническая боль — та самая, к которой со временем привыкаешь настолько, что перестаёшь замечать её постоянно. Но стоит только остановиться, остаться наедине с собой, как она снова напоминает о своём существовании, не давая ни на минуту забыть, насколько хрупкой стала вся её жизнь.       Девушка отсчитала деньги из кассы — купюры сухо шуршали под пальцами, и этот звук почему-то напоминал ей шелест опавших листьев. Казалось, сама выручка прощалась с ней, заранее зная, что ни магазин, ни её работа долго не протянут. Она закрыла денежный ящик, ещё раз машинально сверила сумму с отчётом, затем выключила свет. Помещение мгновенно погрузилось в темноту. Лишь холодильники продолжали размеренно гудеть, словно огромные металлические ульи, не замечающие человеческих тревог. Замок щёлкнул холодно и безразлично, окончательно отделяя её от этого маленького островка унылой рутины.       На улице её встретил пронизывающий мороз. Воздух был настолько холодным, что первый вдох неприятно обжёг лёгкие, а дыхание тут же превратилось в белое облачко пара. Она плотнее запахнула куртку, машинально спрятала озябшие пальцы в длинные рукава и вызвала такси. Приложение сообщило, что машина будет через семь минут. Семь долгих зимних минут посреди почти пустой улицы, где фонари освещали сугробы болезненно-жёлтым светом, а ветер лениво гонял по асфальту обрывки рекламных листовок.       Чтобы не думать о работе, она вставила в уши наушники. Музыка мягкой стеной отгородила её от окружающего мира, заглушая далёкий шум автомобилей и редкие голоса прохожих. Телефон привычно открыл страницу с фанфиком, который она читала последние несколько дней. Экран тускло светился в полумраке, отражаясь в её глазах, а строчки одна за другой складывались в знакомую историю — уже совсем не ту, что когда-то написала Роулинг, а совершенно новую, сотканную чужим воображением.       Фанфики по Гарри Поттеру давно стали для неё своеобразным убежищем. Не потому, что ей хотелось бесконечно перечитывать историю о Мальчике-который-выжил, а потому, что именно в этих альтернативных мирах персонажи получали второй шанс. Ошибки можно было исправить, погибших — спасти, сломанных — собрать заново. Мир, который однажды закончился, снова открывался перед героями, позволяя выбрать другую дорогу. В реальности так не работало. В реальности потерянную работу не возвращали одним удачным решением, а разбитую жизнь невозможно было переписать новой главой.       Она сама не заметила, в какой момент начала читать фанфики чаще, чем обычные книги. Возможно, тогда, когда собственная жизнь стала казаться слишком предсказуемой и серой. День за днём повторялись одинаковые смены, одинаковые лица покупателей, одинаковые тревоги о деньгах и будущем. А там, за экраном телефона, существовала магия — не столько волшебные палочки и заклинания, сколько сама возможность изменить судьбу.       Особенно ей нравились истории о Слизерине. Забавно, ведь в детстве она, как и многие, искренне считала факультет сборищем высокомерных злодеев. Но чем старше становилась, тем меньше верила в существование абсолютно хороших и абсолютно плохих людей. Слизеринцы постепенно перестали казаться ей карикатурными антагонистами. В них было слишком много человеческого: честолюбие, страх, желание защитить своих, готовность бороться за место под солнцем. Иногда — любой ценой. Наверное, поэтому среди всех персонажей канона сильнее остальных её зацепил Северус Снейп. Не потому, что он был героем или мучеником, а потому, что никогда не выглядел удобным человеком. Грубый, язвительный, уставший, способный причинять боль окружающим и одновременно всю жизнь нести на себе груз собственных ошибок. В его бесконечной внутренней усталости было что-то болезненно знакомое. Она не оправдывала его поступков, но понимала их куда лучше, чем хотелось бы.       Автомобиль такси медленно свернул к обочине, осветив улицу жёлтыми фарами. Она подняла взгляд от телефона, сохранила страницу с фанфиком и, на секунду задержав палец над экраном, тихо вздохнула. До конца главы оставалось совсем немного. Она ещё не знала, что очень скоро ей самой предстоит оказаться в истории, которая покажется куда невероятнее любого фанфика, прочитанного за последние годы.       Взгляд машинально скользнул на часы в верхней части экрана: 22:22. Четыре одинаковые двойки светились ровно и неподвижно, словно застывший цифровой символ, которому люди почему-то так любили приписывать особый смысл. Элиана невольно задержала на них взгляд чуть дольше обычного, а затем тихо фыркнула самой себе. Когда жизнь идёт наперекосяк, мозг начинает искать знаки даже там, где их нет. Мороз окончательно пробрался под куртку, ледяными пальцами коснувшись поясницы и шеи, заставив её зябко передёрнуть плечами. Какая-то смутная мысль — о времени, совпадениях и странной любви Вселенной к красивым числам — мелькнула на самой границе сознания, но оформить её она не успела. К обочине почти бесшумно подкатил автомобиль.       Она привычно сверила номер с тем, что отображался в приложении. Совпадало всё: номер, марка машины, фотография водителя. Лишь после этого Элиана открыла заднюю дверь и села строго за водительским сиденьем. Никто никогда не объяснял ей, почему именно это место кажется самым безопасным. Возможно, потому что так советовали в интернете. Возможно, потому что однажды она прочитала какую-то криминальную статью и с тех пор уже не могла поступать иначе. Некоторые привычки намертво врастают в человека, даже если он прекрасно понимает их условность. Едва дверь захлопнулась, палец автоматически сделал скриншот экрана приложения. Фотография водителя. Марка автомобиля. Государственный номер. Маршрут. Всё оказалось сохранено за долю секунды — настолько отработанным стал этот ритуал.       — На Борисевича, — негромко сказала она, хотя адрес водитель наверняка уже видел в навигаторе.       Тот коротко кивнул, не оборачиваясь.       Элиана сняла музыку с паузы и сразу же полностью выключила звук. Наушники остались в ушах, но теперь в них царила абсолютная тишина. Так было всегда. Она никогда не ехала в такси с включённой музыкой. Слишком страшно было потерять контроль над происходящим вокруг. Эта привычка давно превратилась почти в навязчивый ритуал. Она прекрасно понимала, что выключенные наушники не способны защитить её от опасности, но тревога жила по собственным законам, не признавая ни логики, ни здравого смысла. Следующим движением она переслала сделанный скриншот подруге. Пальцы быстро застучали по экрану, набирая уже давно заученный текст:       «Если через пятнадцать минут не отвечу — звони мне. Потом в полицию.»       Каждый раз сообщение выглядело почти одинаково. Без лишних слов. Без смайликов. Без объяснений. Ответ пришёл почти мгновенно.       «Принято. Жду.»       Всего одно сообщение, но от него внутри стало немного спокойнее. Элиана едва заметно улыбнулась — устало, но по-настоящему тепло. Подруга давно перестала спрашивать, зачем нужны эти постоянные скриншоты и сообщения. За несколько лет она слишком хорошо изучила её тревожность и знала: спорить бесполезно. Если этот маленький ритуал помогает ей чувствовать себя хоть немного безопаснее, значит, он стоит нескольких секунд ожидания. Ни насмешек, ни раздражения — только неизменное «хорошо» и готовность, если понадобится, сорваться среди ночи на помощь. Наверное, именно поэтому Элиана так отчаянно держалась за эту дружбу. В мире, где слишком многое оказывалось временным — работа, планы, надежды, — существование хотя бы одного человека, который неизменно оказывался рядом, казалось настоящим чудом.       Автомобиль плавно тронулся с места. За окном поплыли заснеженные улицы, витрины уже закрытых магазинов и редкие прохожие, спешившие домой. В салоне пахло освежителем воздуха с ароматом хвои и слабым кофейным запахом, въевшимся в ткань сидений. Навигатор негромким механическим голосом объявил первый поворот, двигатель ровно заурчал, а город медленно растворялся в морозной зимней ночи, которая пока ещё ничем не отличалась от сотен предыдущих. Никто из находившихся в машине не мог знать, что совсем скоро обычная поездка домой станет последней страницей одной жизни и первой — совершенно другой.       Но что-то внутри уже свербило — глухо, настойчиво, под самой грудной клеткой. Смутное, липкое предчувствие, которое она давно научилась распознавать, но так и не научилась игнорировать. Оно не имело ни лица, ни формы, ни причины, не подчинялось здравому смыслу и не укладывалось в привычную картину мира, но всякий раз ощущалось одинаково — как лёгкое дрожание натянутой струны перед тем, как она лопнет. Словно сама реальность на короткое мгновение истончилась, приоткрывая край чего-то неизбежного. Чего-то плохого. Чего-то, что уже произошло где-то впереди, но ещё не успело догнать настоящее. Она почувствовала, как сердце медленно сжимается в тугой холодный комок, а внутри разрастается тревога — вязкая, липкая, похожая на густой туман, который медленно заполняет каждую мысль. Она приказала себе не паниковать раньше времени. Это всего лишь тревожность. Она знает её слишком хорошо, но собственные слова звучали чужими и удивительно неубедительными.       Элиана медленно убрала телефон в карман куртки. Обычно дорога домой проходила незаметно: музыка, очередной фанфик или бесконечная лента новостей легко съедали пятнадцать минут поездки. Сегодня экран вдруг перестал её интересовать. Впервые за долгое время ей захотелось просто смотреть вперёд. Следить за дорогой. За водителем. За тем, что происходит вокруг. Не потому, что случилось что-то конкретное, а потому, что внутренний голос настойчиво требовал не отвлекаться ни на секунду.       За окном проплывали тёмные силуэты домов, редкие освещённые окна, заснеженные дворы, детские площадки с одинокими качелями и голые деревья, чёрными ветвями царапающие вечернее небо. Фонари выхватывали из темноты куски улицы, тут же оставляя их позади. Машина двигалась плавно, двигатель негромко урчал, печка размеренно гнала тёплый воздух в салон, а водитель молчал, не проявляя ни малейшего желания завязать разговор. Всё выглядело совершенно обыденно. Именно эта обыденность почему-то и пугала сильнее всего.              Элиана машинально начала выстраивать маршрут у себя в голове. Она знала его почти наизусть. Сколько раз за последние месяцы она возвращалась этой дорогой? Десятки. Может быть, сотни. Каждый перекрёсток давно отпечатался в памяти, как знакомый рисунок. Вот сейчас должен быть первый поворот к её дому. Автомобиль спокойно проехал мимо. Она моргнула, не сразу осознав увиденное. Мысль автоматически попыталась найти объяснение. Возможно, впереди ремонт, пробка или водитель решил объехать. Такое случалось. Она заставила себя промолчать, хотя пальцы уже непроизвольно сжались на ткани куртки. Через несколько минут впереди показался второй поворот. Последняя привычная возможность свернуть в сторону её района.       Машина проехала и его. Не сбавляя скорости, не включая поворотник, не меняя направления. Просто продолжила двигаться вперёд, туда, где улицы постепенно становились незнакомыми.       Внутри у Элианы что-то оборвалось — резко, почти болезненно, словно натянутую до предела струну наконец отпустили. Сердце ударило где-то под самым горлом, дыхание стало неглубоким, а по спине медленно пополз холод. Она ещё ничего не сказала, ещё не сделала ни одного вывода, но её организм уже понял то, что разум всё ещё пытался отрицать. Что-то было не так. Совсем не так.

Чуйка взвыла.

      Она подалась чуть вперёд, ближе к переднему сиденью, стараясь держать спину ровно и не выдавать охватившее её напряжение. Внутри всё уже кричало, требуя немедленно рвануть дверь, выскочить наружу, сделать хоть что-нибудь, но разум отчаянно цеплялся за остатки контроля. Пока ничего непоправимого не произошло. Пока она ещё находилась внутри машины и могла разговаривать. Пока нужно было не поддаваться панике.       — Извините, но вы пропустили оба поворота в сторону Борисевича, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал спокойно и уверенно.       Получилось хуже, чем она ожидала. Слова вышли чуть хриплыми, с едва заметной дрожью, которую она сама услышала слишком отчётливо. Элиана мысленно выругалась по-русски, привычно и зло. Она всегда ненавидела этот момент — когда тело предавало её, когда страх становился видимым для окружающих, превращая внутреннюю бурю в нечто внешнее, уязвимое и жалкое. Она ждала ответа, любого. Объяснения, извинения, даотя бы простого «ой, да, действительно, сейчас развернусь». Но в салоне повисла тяжёлая, липкая тишина. И эта тишина оказалась хуже любого крика.       Водитель даже не повернул головы. Не начал оправдываться, не попытался разрядить обстановку шуткой. Он просто продолжал смотреть вперёд, крепко сжимая руль большими руками, и вёл машину дальше по дороге, будто её слова вообще не существовали в этом мире.       Элиана почувствовала, как напряжение внутри становится почти физическим — давит на грудь, сжимает горло. Взгляд сам собой зацепился за его силуэт в зеркале заднего вида, но угол был неудобным: она видела лишь часть лица и глаза, которые невозможно было как следует рассмотреть в полумраке. Она сильнее вцепилась пальцами в край сиденья, чувствуя, как ногти впиваются в ткань. «Спокойно. Думай. Не показывай страх.» Она заставила себя сделать ещё один глубокий вдох, медленно, через нос.       — Мужчина, это плохая шутка, — сказала она громче, уже не скрывая нарастающего раздражения.       На этот раз голос предательски дрогнул сильнее, и это разозлило её ещё больше. Она хотела звучать холодно и уверенно, как человек, который полностью контролирует ситуацию. Но вместо этого слышала собственное напряжение, прорывающееся в каждом звуке.       — Пожалуйста, отвезите меня по указанному адресу, или я начну звонить в полицию.       Она сделала короткую паузу, позволяя словам повиснуть в воздухе, тяжёлым и острым.       — У меня есть там связи, и вам не поздоровится.       Последняя фраза прозвучала почти как угроза, хотя сама Элиана прекрасно понимала — это скорее отчаянная попытка вернуть себе хоть какое-то ощущение власти над происходящим. Телефон всё ещё лежал в кармане, тёплый и под рукой. Возможность вызвать помощь была. Она не была беспомощной. Но машина продолжала ехать вперёд.       Ложь сорвалась с губ почти машинально. Конечно, она блефовала. Никаких связей у неё не было и быть не могло. Она была сиротой — одна во всём мире, если не считать подруги, которая сейчас ждала её где-то далеко, в тепле и безопасности. А здесь, в этой машине, она была совершенно одна, и этот блеф оставался её единственным оружием.       Водитель наконец медленно повернул голову. Элиана встретилась с его взглядом и почувствовала, как внутренности скрутило ледяным узлом. Этот взгляд не был злым или раздражённым — он был маниакальным. Пустым и одновременно наполненным чем-то таким, чему она не знала названия. Чем-то голодным, неправильным. Она видела подобное только в кино, на экранах, но никогда не думала, что столкнётся с таким в реальности. Это был взгляд человека, который не остановится.       — Заткнись, — голос водителя прозвучал хрипло и глухо, словно доносился откуда-то из глубины подземелья. — Если будешь хорошей девочкой, то вернёшься домой уже через час. Элиана сильнее вжалась в сидение. Спина прилипла к холодной обивке, а пальцы, онемевшие от страха, уже лихорадочно набирали сообщение подруге. «Всё плохо. Водитель везёт не туда. Кажется, в лес». Слова выходили скомканными, с ошибками — она не перечитывала их, не исправляла, не думала о том, насколько всё это выглядит страшно со стороны. Просто отправляла одно сообщение за другим, молясь, чтобы подруга увидела. Но та была не в сети. Иконка молчала серым, безжизненным кружком. И каждый новый миг тишины вытягивал из Элианы последние остатки надежды. Она смотрела на экран телефона, будто могла силой мысли заставить его загореться, увидеть ответ, любое доказательство того, что она всё ещё не одна.       Машина свернула глубже в лес.       Ветви сомкнулись за окнами, словно чьи-то костлявые пальцы, жадно тянущиеся к машине. Свет фар выхватывал из густой темноты заснеженные стволы деревьев, которые казались безмолвными свидетелями чего-то по-настоящему нехорошего. По лесополосе они ехали недолго — водитель явно знал дорогу, как свои пять пальцев. Машина нырнула на едва заметную тропку, которую уже успело почти полностью замести снегом. Колёса хрустели по насту, и этот звук напоминал противный треск ломающихся костей. Элиана смотрела в окно, и каждая деталь впивалась в её сознание с болезненной, почти невыносимой ясностью: тёмные силуэты елей, подступающие всё ближе и ближе, и странное, почти противоестественное отсутствие снега на земле впереди. Пятно голой, мёрзлой земли среди сугробов. Слишком много места. Слишком подозрительно.       Машина остановилась на опушке у ряда высоких елей. Водитель вышел первым. Дверь за ним хлопнула глухо и тяжело, словно крышка гроба. Элиана не успела ни схватиться за ручку, ни закричать — задняя дверь распахнулась, и её рывком вытащили наружу.       Она упала. Земля встретила её жёстко и безжалостно. Голова ударилась обо что-то твёрдое — то ли о мёрзлую землю, то ли о камень, скрытый под тонким слоем снега, — и сознание на миг раскололось на яркие, болезненные осколки. Нос уткнулся в снег, и обжигающий холод мгновенно привёл её в чувство. Она лежала на земле, вжавшись в ледяную корку, и чувствовала, как страх растекается по телу густой, удушливой волной, не оставляя места ни для мыслей, ни для надежды. Мужчина не стал мешкать: он придавил девушку к холодной земле всем своим весом и поспешно начал разрезать пуховик и одежду острым охотничьим ножом, который достал из кармана куртки. Ещё не успев толком отойти от удара по лбу, Элиана почти не дёргалась — нож и так умудрялся полоснуть не только по ткани, но и по коже, отчего та сразу начала пропитываться тёплой алой жидкостью.       На глазах у девушки начали набухать первые горячие слёзы. Опять. Опять это происходит, опять её насилуют, а она ничего, совсем ничего не может с этим сделать. Погрузившись в свои тяжёлые мысли и роняя слёзы, Элиана почти не замечала, как мужчина поспешно расстёгивает ширинку штанов и грубо рвёт её трусики. Однако долго предаваться отчаянию ей не дали: резкая, разрывающая боль в нижней части тела мгновенно вернула её в реальность. Мужчина не церемонился — одним резким толчком вошёл в неё, порвав всё на своём пути. Потекла кровь, и он самодовольно заулыбался, начиная с издёвкой шептать девушке на ухо, прижимая холодное лезвие ножа к её горлу.       — Такая сладкая и девственница, — прорычал он при резком входе в её тело. — Мне сегодня несказанно повезло с добычей, крошка.       Девушка резко дёрнулась от этих мерзких слов, и от этого движения стало только больнее: мужчина двигался резко и грубо, а её дёрганье явно мешало ему. Он слегка надавил на нож, и на шее Элианы тут же образовался тонкий, обжигающий порез, по которому потекла горячая кровь.       — Ну-ну, не дёргайся, а то я сделаю тебе по-настоящему больно, а ты ведь этого не хочешь, крошка? — продолжил он с издёвкой, дыша ей прямо в ухо. — Мне так хорошо с тобой... Ты такая узкая, такая податливая. Забеременеешь от меня, детка. Я точно кончу в тебя.       Девушка только молча плакала, всхлипывая и крепко зажмурив глаза — она не хотела видеть это потное, перекошенное от похоти лицо урода, который с животной жадностью продолжал вдалбливаться в её измученное тело, готовясь выплеснуть в неё своё семя. Каждый толчок отдавался острой болью где-то глубоко внутри, словно её разрывали на части. Пару особенно резких, грубых рывков, гораздо сильнее и беспощаднее предыдущих, и она почувствовала отвратительную, горячую, вязкую наполненность внутри себя. Мужчина хрипло, победно рассмеялся и наконец вышел из неё, оставив после себя жгучую пустоту и ощущение мерзкой грязи.       Однако на этом издевательства не закончились. Схватив Элиану за спутанные волосы, он грубо дёрнул её голову вбок и прижал головку всё ещё твёрдого, испачканного кровью и её соками члена к её дрожащим губам. От нового приступа боли и омерзения девушка невольно вскрикнула, приоткрыв рот, и этого насильнику оказалось более чем достаточно. Он резко протолкнул свой член ей в горло и начал жёстко, безжалостно пихать его глубже, заставляя её захлёбываться, кашлять и инстинктивно сжимать челюсти. Насильнику явно не понравилось, что она его укусила. Глаза мужчины вспыхнули звериной яростью, он рыкнул, полностью потеряв над собой контроль, и с силой воткнул нож прямо в её живот. Вытащив член из её рта, он злобно плюнул ей в лицо, после чего тяжело поднялся, отряхнулся от снега и, не забыв вытащить нож из раны, небрежно почистил лезвие о ближайший сугроб.       — Такая шавка, посмела укусить меня, — процедил он с холодным презрением.       Мужчина спокойно завёл двигатель машины, которую успел заглушить ещё по приезде, кинул окровавленный нож в бардачок и сел за руль. Когда начал отъезжать, он намеренно направил колёса так, чтобы проехаться по её руке и ноге, придавливая их к мёрзлой земле и ломая кости с отвратительным хрустом, не оставляя ей ни единого шанса на спасение.       — Шавке — собачья смерть. А жаль… Если бы ты не укусила меня, то, может, и осталась бы жива, доехала бы до дома. Что ж… прощай, малышка.       Девушка пыталась что-то сказать, но из горла вырвался лишь хриплый, надорванный звук, смешанный со всхлипыванием от невыносимой боли. Машина уже скрылась за тёмными силуэтами деревьев, оставив после себя только следы шин на снегу и затихающий гул мотора. Здоровой рукой она лихорадочно шарила по холодной, колючей земле, отчаянно надеясь нащупать телефон. Силы покидали её с каждой минутой, тело становилось всё тяжелее, а боль в разорванном животе разрасталась пульсирующими, обжигающими волнами, словно раскалённое железо всё ещё ворочалось внутри.       Наконец пальцы наткнулись на знакомый корпус. Девушка хрипло, почти истерично засмеялась сквозь слёзы и сразу же заплакала — на экране светилась хорошая сеть. Дрожащей рукой она набрала номер подруги, которая уже была в сети, засыпала её кучей сообщений и пыталась дозвониться. Гудок. На том конце сразу же взяли трубку. Девушка не успела вымолвить ни слова, как в ухо хлынул поток криков и обвинений: почему не отвечает, куда пропала. Когда подруга наконец выговорилась, Элиана поднесла телефон ближе к губам и тихо, прерывисто заговорила.       — Б-Бель, п-прости меняяяя… — голос дрожал, заикался и срывался в булькающий, мокрый кашель. На том конце провода мгновенно наступила тишина. Так не кашляют. — П-прости, я подвела т-тебя… мне о-очень боль-больно… я н-не продер-ржусь д-долгооо. Ж-живи с-сча-астливо… л-люблю тебя… кха-кха…       — Эль, ты чего? — в голосе подруги сразу же прорвалась паника, она явно уже пыталась отследить геолокацию, чтобы вызвать скорую и полицию. — Не говори так, Элиана, ты меня пугаешь! Что произошло?!       — О-он и-изнасиловал меня… — голос сорвался в хриплый стон. — В-валил на землю, рвал одежду, как зверь… бил по лицу, пока я кричала… а потом… вошёл в меня грубо, больно, раз за разом, пока я дёргалась и умоляла остановиться… а когда кончил — выхватил нож и проткнул мне живот, глубоко, несколько раз… я чувствовала, как лезвие входит и выходит, как кровь хлещет горячим… Бей-л-лизочка-а… п-простиии… мне т-так больно… внутри всё горит и рвётся… глаза з-закрываются… п-прощай…       Последние слова она уже шептала едва слышно, из последних сил. Рука безвольно разжалась, телефон упал на снег рядом с ней. Глаза Элианы медленно закрылись навсегда. А на другом конце линии сначала раздались отчаянные крики, а потом — тяжёлые, разрывающие душу рыдания. Там поняли, что жизнь неуклюжей, вредной, но такой яркой, весёлой и искренне любящей подруги оборвалась. Она не дожила до своего двадцать первого дня рождения ровно четыре месяца.

Год 20ХХ. Декабрь. Пятница. Бейлиза.

      Бель не могла поверить.       Элиана — её лучшая подруга, единственная опора в этом равнодушном и холодном мире, всегда жизнерадостная, всегда находящая в себе силы улыбаться даже тогда, когда всё катилось в пропасть, — умерла. Глупо. Бессмысленно. Нелепо. Как можно умереть вот так — не от тяжёлой болезни, не от старости, а просто потому, что села не в ту машину, не в то время, с не тем человеком? Эта мысль билась о стенки сознания, как обезумевшая птица о стекло — отчаянно, болезненно и совершенно безрезультатно.       А потом внутри что-то тихо щёлкнуло.       Не громко, не драматично — почти незаметно. Просто оборвалась тонкая нить, которая до этого момента ещё как-то удерживала её на плаву. И всё. Дальше наступила пустота. Бель стояла посреди своей маленькой, захламлённой комнаты, где на полу валялись разбросанные вещи Элианы — яркий шарф, который она всегда забывала, пара смешных носков с котиками и недопитая банка энергетика. Мир вокруг стремительно терял краски, звуки и всякий смысл. Всё стало плоским, картонным, ненастоящим. Она смотрела на свои дрожащие руки с обгрызенными ногтями и не узнавала их, словно они принадлежали кому-то другому. Смотрела на телефон, где всё ещё светилось последнее непрочитанное сообщение от Элианы — то самое, где она писала, что водитель везёт её в лес, с кучей эмодзи и привычным «скоро буду, не переживай» — и не чувствовала ровным счётом ничего. Только звенящую, космическую пустоту, которая разрасталась внутри с каждой секундой, заполняя грудную клетку, горло, голову, вытесняя даже боль.       Медленно, шаркая ногами по холодному ламинату, она прошла глубже в комнату. Входная дверь так и осталась распахнутой настежь — сквозняк гулял по коридору, трепал край старой, выцветшей занавески, приносил с улицы морозный воздух и далёкий шум машин. Холод пробрался в квартиру, обнял её за плечи ледяными пальцами, забрался под тонкий домашний свитер, но Бель ничего этого не замечала. Ничего. Только густую, вязкую апатию, словно замёрзшая патока, которая залила всё внутри. Она тяжело опустилась на край неубранной кровати, где ещё вчера они вдвоём валялись, болтали и смеялись до слёз, и уставилась в голую, потрескавшуюся стену напротив. Взгляд потухший, остекленевший — взгляд человека, который уже не совсем здесь.       Где-то на задворках сознания ещё билась слабая мысль: «Я не могу без неё». Но даже она звучала приглушённо, словно доносилась из-под толщи тёмной воды. Бель не плакала. Слёзы кончились ещё вчера, когда ей сообщили страшную новость. Сейчас она просто сидела и существовала — по инерции, по старой привычке, без какой-либо цели. В этом мире больше не было её лучика света. Элиана ушла — и забрала с собой всё тепло, всю краску, весь смысл.       Достав из комода тяжёлый кожаный ремень, который когда-то подарил ей отец, Бейлиза медленно подошла к спортивной стенке, вмонтированной в стену. Она знала, что конструкция крепкая и точно выдержит вес её тела. Девушка посмотрела на ремень в своей дрожащей руке, потом подняла взгляд к перекладине турника над головой. В комнате повисла тяжёлая, гнетущая тишина, прерываемая только её прерывистым дыханием.       Сжав ладонь так, что костяшки побелели, она продела ремень в застёжку, сделала прочную петлю и надёжно завязала другой конец на турнике, чтобы ноги не доставали до пола. Встав на старенькую табуретку, Бейлиза смахнула тыльной стороной ладони слёзы, которые неудержимо текли по её щекам, оставляя горячие мокрые дорожки. Руки дрожали, когда она продела импровизированную петлю через голову и туго зафиксировала её на шее, чувствуя, как грубый материал ремня холодит кожу. Глубокий, последний вдох. Толчок. Глухой стук табуретки, упавшей на пол. Резкая, обжигающая боль мгновенно сдавила шею, впиваясь в горло. Лёгкие вспыхнули огнём, словно их залили расплавленным свинцом. Тело инстинктивно дёрнулось, ноги судорожно заскребли по воздуху, пытаясь найти опору. Из горла вырвался тихий, протяжный хрип, смешанный с бульканьем. Глаза широко распахнулись, в них застыло отчаяние и странное, почти облегчённое выражение. Руки конвульсивно вцепились в ремень, ногти впились в кожу, оставляя кровавые полосы, но силы быстро уходили.       Через некоторое время конвульсивно дёргающееся тело постепенно затихло, лишь изредка вздрагивая в последних предсмертных спазмах. Бейлиза повисла на перекладине неподвижно, оставив этот мир, в котором больше не было её лучика света.

1986 год. Литтл-Уингинг. 30 июля.

      Громкий, пронзительный крик ребёнка разорвал утреннюю тишину дома на Тисовой улице, эхом отразившись от идеально чистых стен и накрахмаленных занавесок. За ним последовал тяжёлый, глухой стук маленького тела, ударившегося о твёрдый деревянный пол первого этажа. На мгновение воцарилась жуткая, звенящая тишина, будто весь дом затаил дыхание, а потом уже Дадли, старший и гораздо более крупный мальчик, заорал во всё горло, зовя маму высоким, истеричным голосом.       Петунья Дурсль примчалась на крик своего драгоценного сыночка, тяжело дыша, прижимая руку к груди и поправляя на ходу безупречно чистый фартук. Её глаза расширились от ужаса, когда она увидела у подножья лестницы маленькое тело племянника. Гарри лежал там, словно сломанная кукла: руки и ноги вывернуты под неестественным углом, голова запрокинута, по виску медленно стекала тонкая струйка крови, пачкая светлые волосы. Мальчик был совершенно неподвижен.       Женщина быстро перевела взгляд на Дадли, который стоял чуть в стороне с красным от возбуждения лицом. Перескочив через безжизненное тельце ребёнка, который так и не дожил до своего шестого дня рождения всего один день, Петуния бросилась к сыну. Торопливо ощупав его крепкие плечи и руки, не найдя серьёзных повреждений, она резко, почти истерично приказала ему немедленно отправляться в свою комнату и хорошенько подумать над своим поведением.       Только после этого высокая, худощавая женщина с тонкими, сжатыми в ниточку губами вернулась к телу мальчика. С непривычной осторожностью и дрожью в пальцах Петуния подняла лёгкое, почти невесомое тельце Гарри и бережно положила его на старый, покрытый пледом диван в гостиной. Руки её мелко тряслись, пока она осматривала ребёнка: синяки на бледной коже, неестественно вывернутая нога, кровь, сочившаяся из разбитой головы. Только сейчас, глядя на это маленькое, избитое жизнью тело, она вдруг начала по-настоящему осознавать, как жестоко, холодно и неправильно поступала всё это время с сыном своей горячо любимой сестры Лили.       Прощупав тонкую шейку мальчика в поисках пульса, Петунья Дурсль дрожащими руками набрала номер скорой помощи. Пульс вроде бы прощупывался, хоть и очень слабо. Она не понимала, что это её собственные пальцы трясутся так сильно, а не сердце Гарри. На самом деле Гарри Поттер был уже мёртв. Он погиб мгновенно, будучи грубо скинутым с лестницы второго этажа своим старшим кузеном Дадли, который просто «захотел поиграть».       Где-то далеко в Шотландии, в высоком кабинете директора Хогвартса, пожилой волшебник с длинной серебристо-белой бородой вдруг поперхнулся глотком чая. Чашка едва не выскользнула из его длинных пальцев. Альбус Дамблдор резко поставил её на стол, прищурился и замер, ощутив, как в самой ткани волшебного мира что-то незримо, но необратимо сдвинулось и изменилось. Старый волшебник медленно провёл рукой по бороде, а в его ярко-голубых глазах на мгновение промелькнуло беспокойство.

1986 год. Графство Уилтшир. Поместье Малфоев. 30 июля.

      Душераздирающий, полный ужаса крик резко оборвался, оставив после себя тяжёлую, звенящую тишину. А уже через секунду весь особняк Малфоев наполнился гомоном — отчаянными криками, причитаниями и топотом маленьких ножек домовых эльфов. Перед сиятельным Лордом Малфоем прямо из воздуха возник напуганный домовик с огромными, полными слёз глазами. Он бросился в ноги хозяину и, дрожа всем телом, начал пищать тонким, срывающимся голосом о страшной смерти наследника Малфоев.       Люциус почувствовал, как кровь отхлынула от лица. Он резко подскочил со своего кресла, едва не опрокинув тяжёлый дубовый стол, и на всех парах помчался по коридорам родового поместья к комнате сына. Сердце бешено колотилось в груди, в ушах шумела кровь. Забежав в спальню Драко, мужчина замер на пороге. Посреди огромной кровати с тёмно-зелёным балдахином лежал его сын — бледный, неподвижный, с неестественно вывернутой рукой. Рядом, прижимая к себе безжизненное тело мальчика, сидела Нарцисса. Её обычно безупречное лицо было красным от слёз, светлые волосы растрёпаны, а плечи тряслись от сдерживаемых рыданий. Большими, тяжёлыми шагами Люциус Малфой подошёл к кровати. Его обычно холодный и властный голос прозвучал хрипло и надломленно:       — Нарси, что произошло? — Он был бледен как полотно, глядя, как жена с трудом сдерживает вой раненой волчицы, тихо всхлипывая и гладя светлые волосы сына. — Ну же, Нарси, милая, не молчи…       — Я не знаю, Люци… — Нарцисса наконец собрала остатки сил, её голос дрожал и ломался. — Мы с Драко гуляли в саду, как обычно. Он бегал впереди, смеялся… Я всего на секунду отвлеклась на разговор с садовником. А когда повернулась — он уже лежал на земле, как сломанная кукла. Голова неестественно вывернута, кровь на виске… Он не дышал. Совсем. Я сразу же переместилась с ним сюда. Домовики словно с ума посходили — все плакали, кричали, что он умер… Но мой мальчик не может так умереть. Просто не может…       Видя, что Нарцисса начинает стремительно скатываться в истерику — её обычно безупречно ровное лицо исказилось от горя, плечи судорожно вздрагивали, а из горла вырывались всё более отчаянные, почти звериные всхлипы, — Люциус крепко обнял жену обеими руками и прижал к себе. Он зажмурился, уткнувшись лицом в её растрёпанные светлые волосы, вдыхая знакомый запах жасмина и дорогих духов, и сам не мог до конца поверить в происходящее. Комната, обычно наполненная тихим величием и магией, теперь казалась холодной и чужой.       Однако в тот самый момент, когда оба родителя не смотрели на маленького Драко, тело мальчика вдруг мягко, едва заметно засветилось тёплым, золотисто-янтарным светом. Свет исходил откуда-то из глубины груди, мягко разливаясь по бледной коже. Грудная клетка дрогнула раз, другой… и он начал дышать. Слабо, прерывисто, почти незаметно для глаза, но воздух всё-таки входил в его лёгкие и выходил обратно с тихим, едва слышным шелестом. Домовики первыми почувствовали перемену. Они замерли на месте, их огромные уши дёрнулись, а затем все разом упали на колени у края огромной кровати с тёмно-зелёным балдахином. Маленькие существа причитали тонкими, дрожащими голосами, кланяясь так низко, что их длинные носы почти касались пола.       — Великая дала наследнику жизнь… — шептали они благоговейно, глядя на маленькое тельце широко распахнутыми, полными слёз глазами. — Наследник будет сильным волшебником. Очень сильным… Могущественным, как никто другой…       Нарцисса и Люциус удивлённо уставились на домовиков, а потом одновременно перевели взгляд на сына. Грудная клетка Драко действительно начала медленно, но уже заметно для глаза подниматься и опускаться. Обезумевшая от горя мать тут же припала ухом к узкой груди мальчика, прижимаясь щекой к его рубашке, и разрыдалась уже в голос — теперь это были слёзы облегчения, дикой, всепоглощающей радости и невыразимого счастья. Она слышала слабое, неровное, но настоящее сердцебиение своего сына.       Люциус тяжело, прерывисто выдохнул, словно сбросил с плеч многотонную тяжесть, и тоже опустился на колени у кровати. Полы его дорогой светлой мантии разметались по полу. Он осторожно взял маленькую, всё ещё холодную ладошку Драко в свою большую, сильную руку и крепко сжал её, словно боялся, что если отпустит — мальчик снова исчезнет. Никто из них так и не заметил, как далеко в главном зале поместья, на древнем родовом гобелене Малфоев, имя наследника сначала почернело, словно выжженное огнём, а затем ярко засияло чистым, ослепительным золотом. Буквы задрожали, перестроились и изменились, обретая новую, неизвестную раньше силу.

Неизвестно.

      Открыв глаза, Элиана инстинктивно сощурилась, ожидая увидеть привычный белый больничный потолок, услышать монотонный писк приборов и почувствовать едкий запах медикаментов и хлорки. Но вместо стерильной белизны и холодного света ламп над ней распростёрся совершенно иной мир — мягкий, рассеянный свет без видимого источника, окутывающий пространство, лишённое привычных стен, углов и границ. Всё вокруг казалось одновременно бесконечным и тесным, тёплым и пугающе чужим.

«Где я?..»

      Мысль была вялой, тяжёлой, словно пробивалась сквозь густой туман. А затем воспоминания обрушились на неё единой, беспощадной волной. Они не возвращались постепенно и аккуратно — нет, они ударили резко, без предупреждения, выбивая воздух из лёгких.       Холодный зимний лес. Жёсткие, грубые руки, вырвавшие её из машины. Удар головой о мерзлую, покрытую снегом землю. И то, что последовало дальше — тёмное, грязное, невыносимо болезненное. Каждое прикосновение, каждый рывок, каждый удар ножа вспыхивали в памяти с чудовищной чёткостью. Её паранойя, та самая, которую она всегда считала своей иррациональной глупостью и чрезмерной мнительностью, оказалась права. Каждая деталь её самых тёмных страхов воплотилась в реальность с жестокой, почти насмешливой точностью. Она знала. Она чувствовала. Она предвидела. А толку?       Предчувствие не спасло. Бдительность не помогла. Все эти скриншоты переписок, выключенные наушники в общественном транспорте и постоянные оглядывания через плечо оказались всего лишь жалким ритуалом, бессильной попыткой контролировать то, что в итоге всё равно вырвалось из-под контроля.       Элиана попыталась пошевелиться, но тело слушалось плохо, будто принадлежало кому-то другому. В голове всё ещё шумело от нахлынувших воспоминаний, а в груди медленно разгоралась новая, незнакомая смесь страха и странного, почти детского удивления.       Из горла вырвался низкий, животный вой — такой глубокий и первобытный, будто сама душа рвалась на части. Элиана кричала не словами, а чистым, вибрирующим звуком, всей сутью своего разрушенного существа. Кричала так, что голос сорвался, переходя в хриплый, надрывный рёв, полный той боли, которую невозможно вместить в человеческое тело. Она не замечала ничего вокруг: ни странного рассеянного света, ни отсутствия стен, ни мягкой, почти невесомой поверхности под собой. Захлёбываясь собственным горем, она колотила кулаками по невидимому полу, разбивая костяшки в кровь, которую здесь, казалось, даже не было. Её мир сузился до одной-единственной, ослепительной точки: она мертва. Её жизнь оборвалась — глупо, страшно, жестоко и чудовищно несправедливо. Всё, ради чего она боролась, все планы, мечты, маленькие радости — всё это оборвалось в одном заснеженном лесу.       Она не сразу почувствовала прикосновения. Нежные, тёплые руки обняли её с трёх сторон — осторожно, бережно, почти благоговейно, словно боясь спугнуть или разбить окончательно. Чужое тепло медленно, словно сквозь толстую ледяную корку, просачивалось сквозь пелену истерики, возвращая её к реальности — какой бы странной и пугающей та ни была. Рядом с ней тоже плакали. Эти звуки были не менее горькими и надрывными, чем её собственный вой, и от этого осознания что-то внутри Элианы болезненно дрогнуло. Она была не одна в своей боли. Кто-то ещё разделял эту бездну отчаяния вместе с ней.       Когда первая, самая острая и разрушительная волна горя наконец схлынула, оставив после себя звенящую пустоту, дрожь во всём теле и противную, липкую слабость, Элиана медленно подняла мокрое от слёз лицо. Перед ней, вокруг неё, стояли три девушки. Три незнакомых — или всё-таки не совсем? — лица смотрели на неё с болью, состраданием и каким-то странным узнаванием. Их глаза были красными от слёз, щёки мокрыми, а в выражениях читалось то же самое глубокое, непоправимое горе, которое только что разрывало её саму.       Первая из них походила на живое воплощение самой ночи — величественное и пугающее одновременно. Кожа была белоснежной, какой не бывает у живых людей — чистого, холодного оттенка первого снега, выпавшего на безлюдном зимнем поле. Ярко-зелёные глаза, неестественно насыщенные и лишённые зрачков, горели двумя изумрудными огнями, в которых не отражалось ничего: ни света, ни эмоций, ни самого пространства вокруг. Чёрные, как смоль, волосы тяжёлыми шелковистыми прядями струились по плечам и спине, а длинное чёрное одеяние, напоминающее древнюю тогу, мягко ниспадало до самого пола, подчёркивая её высокую, статную фигуру. Она выглядела как богиня из давно забытых мифов — прекрасная, холодная и одновременно до дрожи пугающая.       Вторая казалась её зеркальным отражением, только вывернутым наизнанку. Кожа имела тёплый, слегка смуглый оттенок, создавая живой контраст с ледяной белизной первой. Волосы, напротив, были белоснежными, как свет далёкой, холодной звезды, и мягко светились в рассеянном сиянии пространства. Глаза — чистейшего голубого цвета, словно безоблачное летнее небо, тоже без зрачков — излучали тихую, печальную нежность. Голубое платье-тога мягко облегало её фигуру, и от всей неё исходило спокойное, почти меланхоличное сияние, которое почему-то хотелось обнять и одновременно бояться разрушить.       Но третья…       Сердце Элианы пропустило удар, а потом забилось где-то высоко в горле, громко и болезненно. Третьей была Бель. Её Бель. С заплаканными, красными глазами, с дрожащими, искусанными губами, с растрёпанными волосами и тем самым знакомым выражением лица, которое Элиана могла узнать даже в абсолютной темноте. Она стояла здесь — живая, нет, не живая, но здесь, перед ней, такая же разбитая и потерянная, как и она сама. Элиана почувствовала, как мир вокруг снова начал расплываться от новых слёз.       — Бейлиза? — голос Элианы сорвался на хриплый, надломленный шёпот. Внутри всё смешалось в один тугой, болезненный ком: неверие, отчаянное облегчение и леденящий ужас. — Что ты тут делаешь… Нет. Нет, только не говори мне, что ты тоже…       Осознание ударило под дых, словно тяжёлый кулак. Бель здесь. Здесь, в этом странном, бескрайнем пространстве, которое явно не было ни больницей, ни привычным миром живых. Значит… она тоже ушла. Добровольно. Из-за неё.       — Бель! — закричала Элиана, и в этом крике смешались отчаяние, ярость и невыносимая боль. Она резко подалась вперёд, тыча дрожащим пальцем в грудь подруги. — Ты же обещала мне! Ты клялась, что будешь жить счастливо! Ты обещала, что если со мной что-то случится, ты найдёшь в себе силы, встретишь другого человека и, чёрт возьми, забудешь меня! А ты… ты что наделала?!       Слёзы снова хлынули из глаз горячими, злыми потоками, размазываясь по щекам. Элиана видела, что Бель тоже плачет — её лицо было мокрым, глаза красные и опухшие, — но сейчас собственная боль Элианы смешалась с яростной обидой. Яростью на подругу, которая не сдержала слово. Которая не спаслась. Которая добровольно пошла следом в эту пустоту.       — Эль… прости меня, Эль, — голос Бейлизы дрожал и срывался, как тонкое стекло. Она рванулась вперёд и обхватила подругу так крепко, что хрустнули рёбра. Объятие было отчаянным, почти болезненным — словно она пыталась впечатать Элиану в себя, сделать частью собственного тела, чтобы больше никогда не расставаться. Горячий, прерывистый шёпот зазвучал прямо у самого уха Элианы, обжигая кожу: — Я так не могла… Ты моя половина, моя сестрёнка, моя самая любимая на всём свете. Без тебя мне стало настолько пусто и больно, что я просто… не смогла больше терпеть. Каждый вдох без тебя был пыткой. Прости меня, Эль… я так виновата, но я бы не смогла жить без тебя. Прости… прости меня, пожалуйста…       Гнев Элианы рассыпался так же быстро, как и вспыхнул — яркой, но короткой вспышкой. Она никогда не могла долго злиться на Бейлизу, особенно сейчас, когда та стояла перед ней такая растерянная, живая и мёртвая одновременно, с мокрыми от слёз глазами и дрожащим голосом, прося прощения за то, что любила слишком сильно. Элиана молча шагнула вперёд и крепко обняла подругу в ответ. Она уткнулась носом в знакомое плечо, вдохнула едва уловимый, родной запах и на несколько долгих секунд мир сузился до этого единственного островка тепла и безопасности посреди бескрайнего, холодного моря неизвестности.       Вежливое, чуть насмешливое покашливание со стороны разрушило хрупкий момент. Девушки отпрыгнули друг от друга, как застигнутые врасплох подростки, и торопливо вытерли слёзы тыльными сторонами ладоней. Две незнакомки — богини? хранительницы? судьбы? — всё ещё спокойно стояли рядом, наблюдая за ними с лёгкой, понимающей улыбкой. Элиана и Бель переглянулись и, как это часто бывало у очень близких людей, синхронно, почти одновременно выдохнули:       — Простите, мы, кажется, слишком расчувствовались…       — Что вы, что вы, — мягко отозвалась та, что была в голубом. Её голос звучал нежно, как шелест тёплых волн о летний берег. Белые волосы слегка струились вокруг лица, хотя никакого ветра здесь не было. — Мы прекрасно всё понимаем. Тем более в случившемся есть и наша вина, поэтому мы с сестрой искренне просим у вас прощения.       — Жива права, девочки, — вступила вторая, облачённая в чёрное. Голос у неё был ниже, глубже, с тёмными, бархатными нотками древней, немного уставшей мудрости. — Простите нас. Мы не уследили за вашими душами. Они попали не в то время, не в то место и не в те тела. Это наша ошибка, и мы заплатили за неё немалую цену. Но как только появилась возможность исправить хоть что-то, мы сразу же забрали ваши души сюда, подальше от той боли.       Она сделала паузу, и в этой паузе повисло что-то важное, что-то, что ещё не было сказано. Тишина вокруг словно стала тяжелее, будто само пространство ожидало её следующих слов. Элиана невольно задержала дыхание, наблюдая за Живой и пытаясь понять, что именно скрывается за этой странной серьёзностью в её голосе.       — К сожалению, мы призвали вас не просто так. Мы хотим отправить вас в мир, в котором вы изначально должны были появиться. Но есть один нюанс. Вы попадёте не в свои тела, а в тела двух мальчиков — тех, кого вы наверняка знаете.       Слова прозвучали спокойно, почти буднично, но для Элианы они словно ударили сильнее, чем она ожидала. Она несколько секунд просто смотрела на богиню, не сразу находя в себе силы отреагировать. Два мальчика. Мир, в котором они должны были появиться. Чужие тела. Её разум цеплялся за каждую фразу, пытаясь собрать из услышанного хоть какую-то логичную картину. Но чем больше она думала, тем сильнее всё это напоминало что-то невозможное и одновременно до боли знакомое.       Элиана нахмурилась, медленно переваривая услышанное. Это походило на сюжет тех самых фанфиков, которые она так любила читать при жизни, — когда обычный человек внезапно получал второй шанс, попадал в другой мир и начинал новую жизнь. Только раньше она воспринимала подобные истории как способ отвлечься от реальности. А теперь этот сюжет становился её реальностью. И, если честно, от этой мысли становилось немного не по себе.       — Мы дадим вам время пообщаться с вами самими, — продолжила Жива, мягко нарушая повисшую тишину. — А после этого мы исполним два ваших желания. И ваша новая история начнётся заново.       Элиана слегка прищурилась. Два желания. Звучало заманчиво. Слишком заманчиво. Но после всего услышанного она уже начинала понимать: если даже богини что-то недоговаривают, значит, за этим наверняка скрывается больше, чем они хотят показать.       — Мы не будем рассказывать вам всё, — добавила тёмная богиня.       Её голос был спокойным, почти безразличным, но в нём ощущалось что-то такое, что заставляло прислушаться. В её беззрачковых глазах мелькнуло что-то похожее на тень улыбки — не злой, но и не совсем доброй. Скорее, словно она уже знала то, что Элиане ещё только предстояло узнать.       — Думаю, вы сами всё поймёте, когда встретитесь с мальчиками.       Сёстры исчезли беззвучно, словно их и не существовало вовсе. Не осталось ни вспышки света, ни следа их присутствия — только воздух едва заметно дрогнул, будто пространство на мгновение вздохнуло вместе с ними. Белое ничто вокруг начало медленно меняться, словно кто-то пролил краски на пустой холст. Пространство потекло, закручиваясь и складываясь в новые формы. Ощущение было странным: будто сам мир перестраивался вокруг них, стирая одно место и создавая другое. Через несколько ударов сердца белая пустота исчезла, уступив место совсем иной реальности.              Перед Элианой и Бейлизой раскинулась залитая солнцем поляна. Трава мягко колыхалась под лёгким ветерком, и она была настолько ярко-зелёной, что казалась почти ненастоящей. В каждом стебельке словно скрывался золотистый отблеск света, будто солнце оставило на ней свои следы. Над головой раскинулось безупречно голубое небо — слишком чистое, слишком красивое, чтобы принадлежать обычному миру живых. Воздух был тёплым и наполненным запахами лета: нагретой земли, свежей травы и чего-то ещё, едва уловимого. Запаха, который невозможно было объяснить словами. Он напоминал о детстве, о забытых моментах, о доме… но в то же время был похож на воспоминание о детстве, которого никогда не было по-настоящему счастливым.       Элиана медленно огляделась, пытаясь привыкнуть к новой картине перед глазами. После холодного и бесконечного белого пространства это место казалось почти слишком живым. Слишком настоящим, а потом она увидела их. Посреди поляны стояли два мальчика лет пяти-шести. Они держались за руки, словно это было единственное, что связывало их с этим местом и не позволяло потеряться. Маленькие, хрупкие, ещё совсем дети, но в их взглядах было что-то такое, что заставляло забыть об их возрасте. Они смотрели на девушек широко раскрытыми глазами, и в этих взглядах смешались сразу несколько чувств: любопытство, настороженность, лёгкая грусть и что-то странно взрослое, почти древнее. То, чего не должно было быть в глазах ребёнка.       Первый мальчик был темноволосым, с растрёпанными волосами, которые будто никогда не знали расчёски. На нём висела нелепая, слишком большая для него одежда, из-за которой он казался ещё меньше и беззащитнее. А на лбу выделялся тонкий шрам — знакомый до боли символ, который невозможно было спутать ни с чем.       Второй мальчик резко отличался от него. Светлые волосы почти серебрились под солнечными лучами, а черты лица были тонкими и аристократичными даже в таком юном возрасте. Он держался слишком прямо для ребёнка, будто уже с детства его учили скрывать эмоции и показывать только то, что от него ожидали. Его дорогой костюмчик выглядел аккуратно сшитым, но помятым, словно даже эта одежда не смогла скрыть то, через что ему пришлось пройти.       Бель и Элиана медленно переглянулись. Им не понадобились слова. Узнавание пришло мгновенно — сначала как простая догадка, а затем как холодное осознание, заставившее внутри всё сжаться. Перед ними стояли не просто дети. Не персонажи из книг, не герои фанфиков, которых они когда-то обсуждали и представляли, сидя за экранами. Настоящие, живые… или, если учитывать всё, что с ними уже произошло, скорее мёртвые. Маленький Гарри Поттер и маленький Драко Малфой. Именно те двое мальчиков, чьи тела теперь должны были стать их новой жизнью.       Внутри Элианы что-то болезненно сжалось. Она знала историю Гарри. Читала о ней, переживала за него, плакала над некоторыми моментами и всем сердцем ненавидела Дурслей за то, как они обращались с ребёнком, который и так потерял слишком многое. Ей казалось, что она понимала его боль, понимала его одиночество, его желание хоть где-то почувствовать себя нужным. Но одно дело — читать о персонаже на страницах книги. И совсем другое — стоять перед настоящим ребёнком.       Перед маленьким мальчиком с растрёпанными тёмными волосами, слишком большой одеждой и тонким шрамом на лбу. Перед ребёнком, который ещё не знал, что его ждёт впереди. Перед ребёнком, в зелёных глазах которого уже сейчас пряталось что-то слишком тяжёлое для его возраста — тихая, спрятанная глубоко внутри боль, которую он, скорее всего, даже не умел объяснить. Элиана смотрела на него и впервые по-настоящему осознала: за именем «Гарри Поттер» всегда был не только герой истории. Был просто мальчик. Маленький мальчик, которому хотелось обычного детства. А Драко… Она перевела взгляд на второго ребёнка. В её памяти он всегда был другим. Надменным, высокомерным, избалованным аристократом, который смотрел на всех свысока. Она помнила множество фанфиков, где его либо превращали в идеального героя, либо показывали совсем другим человеком за маской холодности. Но этот малыш перед ней не выглядел надменным. Он выглядел потерянным. Несмотря на дорогую одежду и гордую осанку, в нём не было той уверенности, которую Элиана привыкла связывать с именем Малфоя. Перед ней стоял просто ребёнок, который тоже оказался в незнакомом месте и, возможно, тоже не понимал, что происходит.       Девушки медленно опустились на траву, стараясь стать ниже, ближе к их уровню и не выглядеть пугающими. Каждое движение было осторожным, плавным, словно они боялись одним резким жестом разрушить хрупкое доверие, которое ещё даже не успело появиться. Бель заговорила первой. Её голос, обычно уверенный и твёрдый, сейчас звучал совсем иначе — мягко и тепло, почти как колыбельная.       — Мальчики, подходите. Не бойтесь нас. Мы не обидим вас.       Она улыбнулась — той самой улыбкой, от которой у Элианы всегда становилось теплее на душе. В ней не было жалости или фальшивой ласки. Только искренняя доброта и желание защитить. Бель всегда любила детей. Ещё в прошлой жизни она мечтала связать с ними своё будущее — стать воспитательницей или педиатром, помогать малышам, заботиться о них и видеть их улыбки. Но тогда она так и не решилась сделать этот шаг. А теперь судьба сама привела к ней двух детей. Двух малышей, которым, судя по всему, ласка и забота были нужны не меньше, чем воздух.       — Расскажете нам о себе? — продолжила Бель, чуть наклонив голову. Её голос был мягким и спокойным, без давления или лишнего любопытства. Она старалась говорить так, чтобы мальчики чувствовали себя безопасно, ведь перед ней были не просто дети, которым нужно было ответить на вопросы, а два маленьких человека, которые только что потеряли всё знакомое и оказались в совершенно неизвестном месте. — И почему вы тут?       Первым заговорил Гарри. Он сильнее сжал ладошку Драко — то ли ища поддержки, то ли сам пытаясь поддержать его. Этот жест был таким простым и детским, но Элиана заметила его сразу. Даже сейчас, когда самому Гарри было страшно и больно, он всё равно держался за другого человека, словно не хотел оставлять его одного. Тихо, слегка запинаясь, он произнёс:              — Я Гарри. Последнее, что я помню… это как мой кузен Дадли толкнул меня, и я упал с лестницы.       Его голос дрогнул, а затем он всхлипнул — тонко, жалобно, и этот звук резанул Элиану по сердцу острее ножа. Потому что сейчас перед ней был не герой великой истории, не мальчик со страниц книги и не персонаж из фанфиков, которые она когда-то читала. Перед ней был настоящий ребёнок, который снова переживал тот момент. Он снова чувствовал толчок в спину, неожиданную потерю равновесия, ужас свободного падения, когда маленькое тело уже не могло ничего изменить. Потом пришёл удар, боль и темнота. Но самым страшным было даже не это. Не сама лестница и не физическое повреждение. Самым страшным было осознание, что его снова обидели. Что человек, который должен был быть семьёй, снова сделал ему больно. Что он опять оказался тем, кого можно толкнуть, наказать и назвать ненормальным просто потому, что он отличался от других.       — Он меня ненавидел, — прошептал Гарри, и в его голосе не было злости или желания обвинить кого-то. Только бесконечная, недетская усталость, которая казалась неправильной для такого маленького мальчика. — И считал ненормальным. Как и тётя с дядей. Они все считали меня ненормальным.       Эти слова прозвучали тихо, почти беззвучно, но для Элианы они оказались тяжелее любого крика.       Элиана почувствовала, как к горлу подступает тяжёлый ком. Она знала эту боль — ощущение, когда ты словно чужая среди людей, когда тебя не принимают и заставляют думать, что с тобой что-то не так. Она знала, каково это, когда самые близкие люди смотрят на тебя не с любовью, а так, словно ты ошибка, которую они вынуждены терпеть. И от этого слова Гарри задевали ещё сильнее. Она поймала взгляд Бель и увидела в нём то же самое, что чувствовала сама. Сочувствие к ребёнку, который слишком рано столкнулся с жестокостью взрослых, и холодную, почти сдерживаемую ярость к тем, кто посмел так обращаться с маленьким мальчиком. К тем, кто должен был защищать его, но вместо этого стал причиной его боли.       Некоторое время они молчали, позволяя Гарри успокоиться, и тогда следующим заговорил Драко. Мальчик словно попытался вернуть себе привычную маску. Он гордо вскинул голову, расправил маленькие плечи, и в этом движении было видно влияние воспитания, которое он получил с самого детства. Даже сейчас, оказавшись в неизвестном месте и рядом с незнакомыми людьми, он первым делом попытался выглядеть сильным и достойным. Сработала врождённая аристократическая выучка.       — А я Драко Малфой. Наследник рода Малфой.       Он произнёс это звонко, почти по слогам, будто эти слова были чем-то важным, чем-то, что могло защитить его от страха и растерянности, но гордость исчезла так же быстро, как появилась. Плечи мальчика постепенно опустились, голова чуть склонилась, а вся показная уверенность рассыпалась, оставляя перед ними просто маленького ребёнка. Драко тихо всхлипнул — куда более сдержанно, чем Гарри, словно его уже успели научить, что плакать стыдно, что настоящие Малфои не показывают слабость и должны держать себя в руках, но он не смог, потому что каким бы воспитанием его ни окружали, он всё ещё был всего лишь пятилетним мальчиком.       — Я гулял с мамой по парку. И в один момент… — начал он тихо.       Драко поднял свободную руку и прижал её к груди, туда, где билось сердце, будто даже сейчас пытался понять то странное чувство, которое испытал.       — Я почувствовал очень сильную боль. Здесь.       Его пальцы сжались на ткани одежды.       — Словно какая-то часть меня умерла.       Он опустил взгляд, а голос стал ещё тише.       — И я не захотел жить без этой половинки.       На последних словах в его голосе появилась детская растерянность, та самая, которую он пытался скрыть за гордостью.       — Я просто… пошёл следом.       Несколько секунд он молчал, а потом едва слышно добавил:       — Мама, наверное, плачет из-за этого.       Элиана переглянулась с Бейлизой, и в этом коротком взгляде было всё, что они обе почувствовали в этот момент: шок, понимание и глубокая жалость. Соулмейты. Мысль появилась почти сразу, словно сама магия подсказала им ответ. Гарри и Драко были связаны не просто дружбой и не случайной привязанностью. Их души были соединены чем-то гораздо более древним и сильным — узами родственных душ. И когда один из них умер, второй, даже не осознавая этого разумом, почувствовал потерю. Почувствовал, что часть его исчезла. И не смог остаться один.              То, что раньше казалось лишь красивой выдумкой из фанфиков, где магия связывала людей невидимыми нитями судьбы, оказалось настоящим. Настолько настоящим, что стоило кому-то жизни. Смертельно настоящим. Элиана снова посмотрела на двух мальчиков перед собой. На Гарри, который всё ещё держался за руку Драко, словно боялся потерять единственного человека, который оказался рядом. На Драко, который пытался выглядеть сильным, хотя внутри был таким же напуганным ребёнком. Сколько же им пришлось пережить всего за короткую жизнь? Бель первой нарушила молчание. Она подалась вперёд и осторожно взяла свободную руку Драко обеими ладонями, словно хотела передать ему хоть немного тепла и уверенности. В её взгляде появился тот самый огонь, который Элиана знала слишком хорошо. Огонь решимости, смешанный с огромной нежностью и желанием защитить.       — Не волнуйся, Драко. Мы заменим ваши души своими и проживём вашу жизнь так, чтобы вы ни о чём не жалели.       Её голос был спокойным, но в нём не было ни капли сомнения. Это было не просто обещание. Это было решение. Бель перевела взгляд на Элиану, словно ища подтверждения тому, что они обе думают об одном и том же.       — Вы же позволите? Я чувствую, что Гарри не сможет вернуться в своё тело. Да и наверняка не хочет этого. А мы… мы тоже потеряли свои тела и тоже не хотим расставаться друг с другом. Она чуть крепче сжала руку Драко и тихо добавила:       — Да, Эль?       Элиана несколько секунд смотрела на Гарри. На его зелёные глаза, в которых всё ещё оставалась детская боль, но уже появилась крошечная искра доверия. На мальчика, который всю свою жизнь мечтал только о том, чтобы его кто-то выбрал.       — Ты права, Бель, — тихо ответила она и кивнула.       Она повернулась к Гарри, внимательно всматриваясь в его лицо.       — Я тоже чувствую, что ты не сможешь вернуться, даже если захочешь.       Темноволосый мальчик активно затряс головой — так энергично, что его круглые очки чуть не слетели с носа. В этом движении было столько отчаянного отказа, что Элиана сразу поняла ответ. Нет, он не хотел возвращаться. Ни за что. Возвращение означало снова оказаться в чулане под лестницей, снова вернуться к Дурслям, снова чувствовать себя ненужным и неправильным, снова слышать, что он ненормальный. Каким бы неизвестным ни было будущее, оно всё равно казалось ему лучше той жизни, от которой он только что ушёл.       — А если вы нам позволите прожить жизни в ваших телах, — продолжила Элиана, и её голос слегка дрогнул от переполнявших эмоций, — то мы обещаем сделать всё возможное и невозможное, чтобы прожить счастливую жизнь. Мы постараемся сделать так, чтобы вы ни о чём не жалели. И не расстраивать твою маму, Драко. Я обещаю.       Она сама не заметила, насколько серьёзно прозвучали её слова. Это уже не было просто обещанием двум детям, которых она увидела впервые. В этот момент она словно клялась перед самими их душами, что не позволит их жертвам оказаться напрасными. Едва последние слова сорвались с её губ, как запястья девушек вспыхнули ярким светом. Элиана и Бель синхронно опустили взгляды и увидели, как вокруг их рук начали формироваться полупрозрачные ленты — одна золотая, другая серебряная. Они переливались мягким светом, будто внутри них текла сама магия, и пульсировали в такт сердцебиению девушек. Это были ленты обещания. Древняя магия, существовавшая задолго до любых письменных договоров и клятв. Магия, которая не требовала свидетелей и печатей, потому что связывала не слова, а саму сущность того, кто давал обещание. Концы лент медленно потянулись к мальчикам и осторожно обвились вокруг их тонких запястий, закрепляя договор. В воздухе словно что-то изменилось: невидимая сила признала их слова, приняла их намерение и связала четыре души одной нитью.       Мальчики переглянулись, и на их лицах постепенно появились улыбки — светлые, искренние и такие беззаботные, какие и должны быть у детей. На мгновение с них словно исчез весь груз пережитого, вся боль и страх, которые они успели испытать за свою короткую жизнь. Перед Элианой и Бейлизой наконец появились не потерянные души, а просто два ребёнка, которым стало немного спокойнее.       Они тихо захихикали, и этот смех разнёсся по залитой солнцем поляне, словно звон маленьких серебряных колокольчиков. В нём не было грусти или отчаяния — только чистая детская радость, которую они так мало успели почувствовать, а затем их тела начали медленно истаивать. Это происходило не страшно и не болезненно. Наоборот, в этом было что-то удивительно спокойное и нежное. Их силуэты становились всё более прозрачными, словно они превращались в лёгкий утренний туман, который постепенно растворяется под первыми лучами солнца. Свет окутывал их фигуры, забирая с собой последние следы страха и боли.       — Разрешаем прожить нашу жизнь, — произнесли они одновременно.       Их голоса больше не звучали только перед девушками. Они словно исходили отовсюду и одновременно ниоткуда, наполняя собой всё пространство вокруг. В них не было ни обиды, ни сожаления — только доверие и тихая надежда.       — Вы пообещали. Так проживите жизнь счастливо.       Эти слова остались в воздухе ещё на несколько мгновений, словно сама магия сохранила их, прежде чем отпустить. Последнее, что увидела Элиана, — две пары сияющих глаз, наполненных благодарностью и покоем. В них больше не было страха, одиночества или боли. Только спокойствие от того, что их история не закончится напрасно. А потом поляна исчезла.       Пейзаж вокруг них словно схлопнулся, растворяясь в самом себе, и через мгновение поляна исчезла, уступив место белому ничто. Но в этот раз это пространство не казалось холодным или пугающим. Оно не давило своим безмолвием и не заставляло закрывать глаза от ослепительного света. Наоборот, это ничто было мягким и спокойным, наполненным каким-то необъяснимым теплом, словно невидимые объятия, у которых не было ни начала, ни конца.       Элиана чувствовала, как её тело становится невесомым. Не было ощущения падения или движения, не было страха потерять равновесие. Она просто существовала в этом бескрайнем пространстве, свободная от любых ограничений. Ни верха, ни низа, ни пола под ногами, ни потолка над головой — только бесконечная белизна, тишина и они вдвоём.       Странно, но именно здесь, в месте, которое должно было казаться пугающей пустотой, Элиана впервые за долгое время почувствовала настоящее спокойствие. Она медленно огляделась, и спустя мгновение вместе с Бейлизой они снова увидели сестёр. Они стояли неподалёку, словно всё это время никуда не уходили. Ждали их терпеливо и молча, не торопя и не вмешиваясь в то, что должно было произойти. Но теперь всё изменилось. После встречи с мальчиками, после их разрешения и после данного обещания многое стало гораздо понятнее.       Словно последние недостающие части огромной головоломки наконец встали на свои места. Элиана смотрела на две фигуры перед собой — на светлую и тёмную, на Живу и Хель — и впервые воспринимала их не просто как странных существ, обладающих невероятной силой. Перед ними стояли не просто загадочные богини. Перед ними были Магия и Смерть. Жива и Хель. Два противоположных начала, которые существовали рядом друг с другом. Две стороны одной медали, две силы, каждая из которых была необходима для равновесия мира. Без одной не могла существовать другая, ведь без жизни не было бы смерти, а без смерти не было бы места для нового рождения. Ни этот мир, ни тот, который им только предстояло узнать, не смогли бы существовать без них.       — Вы сработали намного лучше, чем мы думали, девочки, — заговорила Жива, и в глубине её голубых омутах глаз мелькнуло что-то похожее на гордость. Это была не просто оценка результата, а настоящее удовлетворение от того, какой выбор сделали девушки. — Если бы мальчики не захотели отдавать свои тела, процесс вселения был бы очень болезненным. Души детей могли бы сопротивляться, а это принесло бы страдания всем участникам. Но вы дали им покой, позволили уйти без страха и боли, а они в ответ дали вам шанс начать новую жизнь. Это справедливый обмен. Она ненадолго замолчала, словно позволяя им осознать сказанное, а затем мягко добавила:       — Ну а теперь слушаем ваши желания.       Хель шагнула вперёд, и воздух вокруг неё словно стал плотнее. Пространство вокруг тёмной богини изменилось почти незаметно: белая пустота больше не казалась такой лёгкой и невесомой, будто сама магия мира замерла, прислушиваясь к её словам.       — Скажем заранее: воспоминания о прошлой жизни у вас останутся, — произнесла Хель спокойным голосом. — Это не наказание и не надзор. Мы не собираемся лишать вас выбора или следить за каждым вашим шагом. Это наш маленький подарок за нашу ошибку. Она внимательно посмотрела на девушек, и в её взгляде впервые появилось что-то похожее на признание их важности.       — Вы отправляетесь с миссией спасти нас с сестрой, и без памяти о том, кем вы были, вы не справитесь.       Элиана почувствовала, как внутри всё сжалось от услышанного. Слишком многое произошло за короткое время, слишком много всего изменилось. Ещё недавно она была обычной девушкой со своей жизнью, а теперь стояла перед самими воплощениями Магии и Смерти, готовясь начать существование в чужом мире и чужом теле. Она крепко сжала руку Бейлизы, почти до побелевших костяшек. В ответ Бейлиза сжала её ладонь так же сильно, словно передавала ей уверенность и поддержку без единого слова. Они всегда понимали друг друга без объяснений, и сейчас говорить было не нужно. Они обе знали, что бы ни произошло дальше, они встретят это вместе. Элиана первой нарушила тишину.       — Хель, Жива… можно попросить, чтобы мы были вместе как братья в этом мире? — Элиана на мгновение замялась, подбирая слова. Просить о таком у существ, которые стояли выше обычных людей, было непривычно, но сейчас ей было всё равно. Единственное, что имело значение, — чтобы они с Бейлизой снова не оказались по разные стороны судьбы. — Судя по всему, Гарри и Драко были соулмейтами, из-за чего Драко умер, почувствовав смерть своей половинки. Я не хочу, чтобы с нами случилось что-то подобное. Я не хочу потерять Бель снова.       В её голосе впервые за всё время появилась настоящая тревога. Не страх перед новым миром, не перед чужими телами и даже не перед неизвестностью, которая ждала их впереди. Самая большая боль была в одной простой мысли — однажды снова остаться без человека, который был её семьёй.       — Ха-ха, дитя, — Хель рассмеялась, и её смех разнёсся по белому пространству. Он был похож на звон далёких погребальных колокольчиков — немного жутковатый, непривычный, но в нём не было ни капли злобы. Скорее, это был смех того, кто знает гораздо больше, чем остальные. — Об этом даже не надо просить. Вы и так родственные души. Были, есть и будете.       Тёмная богиня чуть склонила голову, рассматривая девушек с лёгкой улыбкой.       — Но если хотите, мы можем дать вам Третьего. Того, кто будет вас уравновешивать. Элиана моргнула, не сразу понимая смысл услышанного.       Третьего? Это слово неожиданно зацепило её. Идея была странной, совершенно не похожей на то, что она ожидала услышать, но почему-то не вызывала страха или отторжения. Скорее, оставляла ощущение любопытства и лёгкого недоумения. Она перевела взгляд на Бейлизу. Та лишь едва заметно улыбнулась, и в этой улыбке Элиана сразу прочитала знакомое выражение: «Потом разберёмся». Даже сейчас, в такой невозможной ситуации, Бель оставалась Бель.       — Спасибо, Госпожа, но… — начала Элиана, однако запнулась и посмотрела на подругу. В следующую секунду они обе заговорили одновременно, даже не успев договориться, как это часто бывало между ними. Их голоса наложились друг на друга и слились в один, словно они снова доказали то, что уже было понятно всем вокруг.       — Можно мы просто будем как братья? А соулмейтов, думаю, вы и сами догадываетесь, кому кто нравился в той жизни!       Последние слова прозвучали настолько синхронно, что даже сами девушки на мгновение замерли, а затем переглянулись. В этом было что-то до боли знакомое — их привычка понимать друг друга без слов, которая, кажется, не исчезнет даже после смены мира, тела и самой судьбы.       Девушки счастливо рассмеялись — легко, свободно, как не смеялись уже очень давно. В этом смехе не было страха перед будущим или напряжения от всего произошедшего, только облегчение и радость от того, что, несмотря на смерть, потерю тел и неизвестность впереди, они всё ещё были вместе. Да, это было их второе желание. Негласное, невысказанное, но такое очевидное для обеих, что даже не требовало слов. Они знали, кого любили в прошлой жизни. Знали, о ком мечтали, читая фанфики долгими зимними вечерами, обсуждая персонажей и представляя, как бы могла сложиться их судьба. И теперь, в новом мире, у них появился настоящий шанс не просто наблюдать за историей со стороны, а стать её частью.       — Хорошо, — Жива улыбнулась и подошла к Бейлизе, мягко положив ладонь ей на плечо. В её жесте было непривычное тепло, почти материнская нежность, которой Элиана раньше не замечала за богиней. — Вы будете братьями по магии. По крови вы и так станете родственниками — так уж легли карты судьбы. Хотя, если захотите, сможете провести ритуал побратимства. А теперь — каким будет ваше второе желание?       Бейлиза мягко покачала головой. На её лице появилась спокойная улыбка, потому что сейчас она впервые за долгое время чувствовала, что всё самое важное у неё уже есть.       — Честно говоря, Матерь, нам больше ничего и не надо. Главное, что мы будем помнить друг друга. И что у нас будут те мужчины, о которых мы мечтали вместе.       Элиана кивнула, полностью соглашаясь с ней. Да, этого было достаточно. Они уже получили больше, чем могли надеяться: новую жизнь, возможность сохранить воспоминания, шанс остаться рядом и будущее, в котором есть место не только приключениям, но и любви, о которой они когда-то могли лишь мечтать.       — Что ж, — Хель и Жива заговорили одновременно, и от их голосов задрожало само белое пространство. Звук был не просто голосом — он ощущался всем телом, проходил сквозь кожу, отдавался в костях и проникал глубоко в душу, словно сама магия мира отвечала на слова двух древних сущностей. — Тогда мы сами сделаем вам подарок. Но вы узнаете о нём только в одиннадцать лет, когда пройдёте полную проверку крови у гоблинов. До этого момента вам будет доступна только частичная информация.       Хель шагнула к Элиане, и та почувствовала, как сердце на мгновение замерло от странного, трепетного предвкушения. Она не знала, чего ожидать от Смерти, от существа, которое стояло за последней чертой каждого живого человека, но вместо страха внутри появилось лишь спокойное ожидание чего-то важного. Холодные губы коснулись её лба — лёгкое прикосновение, в котором не было ни угрозы, ни печали, ни той тяжести, которую Элиана привыкла связывать со смертью. Это был не прощальный поцелуй, а благословение. Что-то древнее и тихое, словно сама Смерть не забирала её, а провожала в новую жизнь. В то же мгновение Жива подошла к Бейлизе и мягко коснулась её лба губами. По телу девушки тут же разлилось тепло — мягкое, золотистое и живое, словно внутри зажгли маленькое солнце. Это ощущение не обжигало, а наоборот, наполняло спокойствием и уверенностью, будто сама жизнь говорила ей, что всё будет хорошо.       — Проживите эту жизнь счастливо, — произнесли сёстры одновременно, и их голоса больше не звучали просто в окружающем пространстве. Они проникали глубже, словно вплетались в саму ткань их существования, становясь частью их душ. — И знайте: мы всегда рядом.       Элиана хотела ответить. Хотела сказать спасибо за всё, что они сделали для них, хотела попрощаться или хотя бы ещё раз назвать их по именам. Но слова почему-то не находились. Слишком много всего хотелось сказать, а времени словно оставалось всё меньше. Её веки стали тяжёлыми, и глаза закрылись сами собой. Мир вокруг начал медленно растворяться, теряя очертания и превращаясь в мягкий поток света. Последнее, что она ощутила, — тепло ладони Бейлизы в своей руке. Это простое прикосновение напомнило ей, что она не одна, что даже после всего случившегося они всё ещё вместе. А затем осталось только эхо двух голосов, которое окружало их, словно нежная колыбельная, провожая в новую жизнь.

1986 год. 30 июля. Больница Литтл-Уингинга.

      Договорить она не успела. Элиана даже не уловила тот момент, когда благодарность должна была сорваться с её губ, а может быть, она так и не произнесла её вслух. Возможно, эти слова остались только внутри неё, превратившись в тихую мысль, которую она направила к двум великим сущностям, стоящим перед ней. Она словно потянулась к ним самой душой, пытаясь передать всё то, что не смогла выразить обычными словами: благодарность, доверие и надежду на то, что впереди их действительно ждёт новая жизнь. А затем мир вокруг исчез, погружаясь во тьму.       Падение было мягким, почти ласковым, но при этом неотвратимым. Сознание медленно гасло, словно уходило всё дальше и дальше, сворачиваясь в одну маленькую точку, где уже не существовало ни времени, ни пространства, ни прошлого. Остались только ощущения, которые постепенно исчезали одно за другим. А потом что-то изменилось. Последовал толчок, и вместе с ним вернулось понимание собственного существования. Она снова была здесь. Снова могла ощущать окружающий мир, снова чувствовала дыхание и биение сердца. Первым, что пришло вместе с возвращением сознания, была боль. Не резкая, а тупая и пульсирующая, разлитая по всему телу, словно её действительно разобрали на части, сломали, а затем собрали заново, но сделали это слишком поспешно и небрежно. Каждая клетка будто протестовала против произошедшей перемены. Тело ощущалось маленьким, слабым и совершенно непривычным, словно она оказалась внутри чужого костюма, который пытались подогнать под неё, но так и не смогли сделать идеально подходящим.       Пальцы слушались плохо, движения давались с трудом, шея неприятно затекла, а рёбра отзывались болью при каждом вдохе. В голове стоял густой, вязкий туман, мешающий нормально мыслить. Сознание пыталось собрать происходящее воедино, вытащить воспоминания о том, что случилось до этого, но мысли двигались медленно, словно пробирались сквозь воду. Где-то на краю сознания ещё оставались образы белого пространства, двух богинь, руки Бейлизы в своей ладони и обещания, которое теперь должно было стать началом новой судьбы.

      Где она? Кто она?

      Элиана попыталась ухватиться за воспоминания, но они ускользали от неё, словно вода сквозь пальцы. Образы распадались на отдельные осколки, не желая складываться в цельную картину. Встреча с Бейлизой, белое пространство, сёстры, залитая солнцем поляна и два маленьких мальчика — всё это теперь казалось каким-то невероятно ярким, но всё же сном. Слишком странным, слишком невозможным, чтобы быть правдой. Наверное, всё это просто привиделось. Наверное, её сознание после травмы придумало красивую историю, а на самом деле она находится в самой обычной человеческой больнице. Сейчас она откроет глаза, увидит белый потолок, услышит знакомый писк медицинских приборов и поймёт, что всё остальное было лишь странным сном.       С трудом Элиана приоткрыла веки, но сил хватило лишь на короткий миг. Сознание ещё было слишком слабым, словно она пыталась смотреть сквозь густую пелену. Краем глаза она успела заметить стены непривычного цвета, мягкий тёплый свет лампы и женскую фигуру, сидящую рядом с койкой в кресле. Женщина была сгорблена, словно от усталости или пережитой боли, а её плечи мелко вздрагивали. Она плакала, закрыв лицо ладонями, и этот тихий звук почему-то задел Элиану сильнее, чем должен был. В полубреду ей на мгновение показалось, что это Бель. От этой мысли внутри стало почти спокойно. Если рядом Бейлиза, значит, всё хорошо. Значит, она не одна. Значит, всё пережитое было настоящим. Почти.       Но сознание снова начало ускользать, и прежде чем она смогла понять, почему женщина рядом кажется такой знакомой, темнота вновь накрыла её. Очнулась она только спустя несколько часов. На этот раз туман в голове стал немного слабее, позволяя мыслям постепенно возвращаться на свои места. Ощущения стали чётче, тело уже не казалось полностью чужим, а сознание начало цепляться за детали окружающего мира. Элиана — или всё же Эль? — медленно открыла глаза и внимательно осмотрела палату. Несколько секунд она просто лежала, пытаясь понять, что именно её беспокоит, но странное чувство не исчезало. Что-то было не так. Какая-то мелочь, какая-то деталь, которая не вписывалась в привычную картину и постоянно цепляла край сознания острой гранью несоответствия.       Она бывала во множестве больниц своего города. Сначала из-за собственных травм, потом рядом с Бель, когда та умудрилась сломать руку, и она прекрасно помнила, как выглядели современные палаты: техника, белые стены, пластиковая мебель, холодный свет и запах лекарств, но это место было другим. Дизайн выглядел чужим и незнакомым, словно эта палата была не частью современной городской клиники, а комнатой из старого английского романа. Здесь всё казалось слишком простым, слишком старомодным и одновременно каким-то странно знакомым. И тогда её пронзила догадка.

Сон. Это был не сон.

      Эль резко дёрнулась и принялась осматривать себя, почти судорожно игнорируя боль, которая тут же пронзила рёбра. Сейчас ей было не до осторожности. Нужно было убедиться, что всё происходящее реально, что это не очередной сон, не странный бред измученного сознания после смерти. Ей нужно было увидеть доказательство. Первым делом она посмотрела на руки. Маленькие, бледные, с тонкими пальцами, совсем не похожие на те, к которым она привыкла в прошлой жизни. На запястьях виднелись несколько старых шрамов — следы давних наказаний, слишком жестоких для ребёнка. Эль осторожно провела пальцами по одному из них и почувствовала странное, тяжёлое ощущение. Она не помнила этих моментов, но тело помнило. Где-то внутри него осталась чужая боль, страх и одиночество мальчика, который слишком рано понял, что люди, называющие себя семьёй, могут причинять боль.       Она медленно подняла руку и коснулась волос. Тёмные, вьющиеся, непослушные пряди скользнули между пальцами. Они были жёсткими и непривычными на ощупь, но именно такими, какими она их представляла. Сердце начало биться быстрее. Эль осторожно провела ладонью по лбу, пока пальцы не наткнулись на неровную линию.       Шрам. Тот самый. В форме молнии.       Внутри всё словно оборвалось, а затем одновременно встало на свои места. Это была не иллюзия и не сон. Всё оказалось правдой: белое пространство, сёстры, обещание мальчиков, новая жизнь. Она действительно попала сюда. Она действительно оказалась в теле Гарри Поттера. Эль закрыла глаза и сделала глубокий вдох, пытаясь успокоить бешено колотящееся сердце. Паника ничего не изменит. Истерика тоже. Она уже прошла через смерть, через потерю собственной жизни, через прощание с прошлым и принятие того, что её прежнего мира больше нет. По сравнению с этим смена тела, имени и судьбы казалась почти логичным продолжением всего невозможного, что произошло с ней за последние часы.       Она снова открыла глаза и медленно повернула голову к креслу рядом с кроватью. Женщина всё ещё находилась там. Она сидела, сгорбившись, словно была слишком измучена, чтобы держать спину прямо, и тихо плакала, закрывая лицо руками. Слёзы стекали по её длинной шее и оставляли тёмные следы на бежевой блузке. Петунья Дурсль. Тётя Петунья. Женщина, которая в истории Гарри Поттера была одной из тех, кто сделал его детство несчастным. Женщина, которая не любила его, стыдилась его и позволяла ему расти в одиночестве, будто он был чужим ребёнком в собственном доме, но сейчас она плакала. И это не совпадало с тем образом, который Эль знала.       Она попыталась заговорить, но вместо слов из горла вырвался только сухой, хриплый звук. Горло болело так сильно, словно его изнутри ободрали наждачной бумагой. Даже простой вдох причинял неприятное ощущение, а голос будто исчез, оставив после себя только слабый болезненный шёпот. Собрав остатки сил, она снова попробовала обратиться к женщине.       — Тётя… воды, пожалуйста…       Петунья дёрнулась, словно её ударило током. Её голова резко поднялась, и красные, опухшие от слёз глаза встретились с глазами мальчика. На мгновение в её взгляде промелькнуло что-то, чему Эль не сразу смогла подобрать название. Это было облегчение — настоящее, неприкрытое, такое сильное, что оно почти сразу смешалось с другими эмоциями. Со стыдом, который она пыталась скрыть, с болью, которую не хотела показывать, и с чем-то тяжёлым и липким, словно воспоминания о собственных поступках, от которых уже невозможно было убежать. Она резко поднялась с кресла и потянулась к стакану на тумбочке. Её руки дрожали так сильно, что вода едва не выплеснулась через край. Петунья словно боялась сделать ещё одно неверное движение, будто даже сейчас не была уверена, имеет ли право прикасаться к нему. Она осторожно поднесла стакан к губам мальчика и помогла ему напиться. Холодная вода коснулась пересохшего горла, и Эль почувствовала, как неприятное жжение постепенно отступает. Она сделала несколько небольших глотков, а затем благодарно прикрыла глаза, наслаждаясь таким простым, но сейчас почти спасительным ощущением.       — Спасибо, тётя, — тихо произнесла она хриплым голосом. Петунья замерла.       Это короткое слово — «спасибо» — сказанное слабым, измученным голосом ребёнка, которого она столько лет отталкивала, словно ударило её сильнее любой пощёчины. Она осталась стоять рядом с кроватью, всё ещё держа стакан в руках, и не знала, что делать дальше. Её взгляд метался, словно она пыталась найти правильные слова, но все они вдруг исчезли. Женщина, которая столько лет умела говорить холодные и резкие вещи, сейчас выглядела совершенно растерянной. Будто одно простое проявление благодарности разрушило ту стену, за которой она пряталась долгие годы. Эль смотрела на неё и видела не только женщину из книг. Не только тётю Гарри Дурсль, которую она привыкла ненавидеть за её поступки. Она видела человека, который стоял перед последствиями своих решений.       Эль решила не ждать. Ей нужно было понять, с какой версией тёти Петуньи она имеет дело, что именно произошло в этой реальности и насколько сильно отличаются события от того, что она знала из книг. Но вместе с этим нужно было заложить основу для новой истории — аккуратно, не показывая слишком много, не заставляя женщину насторожиться. Сейчас перед ней был не просто взрослый человек, а человек, от реакции которого зависело будущее маленького Гарри. Она опустила взгляд, позволяя себе выглядеть слабой и растерянной, как и должен был бы выглядеть ребёнок после тяжёлой травмы. Голос она сделала тихим, немного дрожащим, добавляя в него осторожность и страх, которые не нужно было даже полностью изображать. Где-то глубоко внутри она понимала, что настоящие чувства Гарри всё ещё оставались рядом, словно тень его прошлого опыта.       — Что произошло? — тихо спросила она. — Последнее, что я помню… ты позвала меня помочь. Я собирался спуститься с лестницы, а потом стало очень больно, и я потерял сознание.       Она ненадолго замолчала, словно пыталась восстановить воспоминания, а затем медленно подняла глаза на женщину. Большие зелёные глаза, ещё слишком детские для той боли, которую они успели увидеть, наполнились слезами. Эль позволила голосу стать почти неслышным и добавила:       — Я опять сделал что-то плохое? Вы накажете меня и запрёте в чулане?       Каждое слово было продумано. Она понимала, что сейчас проверяет её реакцию, ищет ответ в каждом движении и каждом изменении выражения лица. Но от этого сказанное не становилось менее горьким. Потому что где-то глубоко внутри Эль знала: это была не просто роль. Не просто игра в ребёнка, который боится наказания. Гарри — настоящий Гарри — действительно жил с этим страхом каждый день. Он действительно привык ждать обвинений даже тогда, когда не сделал ничего плохого. Он действительно научился считать себя виноватым просто за своё существование. И от этого понимания внутри у Элианы всё сжималось. Ей хотелось одновременно заплакать от жалости к этому мальчику, чьё тело она теперь занимала, и закричать на женщину перед собой за годы боли, которые ему пришлось пережить, но она сдержалась. Сейчас ей нужно было не выплеснуть свою злость, ей нужно было понять.       Петунья побледнела. Её губы дрогнули, складываясь в беззвучное слово — возможно, имя Гарри, а может быть, имя Лили, — но так и не произнесли его. Она стояла посреди комнаты, прижав руку ко рту, и смотрела на племянника с выражением, которое невозможно было описать одной эмоцией. В её лице смешалось слишком многое: вина за то, что она сделала, стыд за годы молчания, страх перед тем, что уже невозможно исправить, и что-то ещё, глубоко спрятанное под слоями обиды и холодности. Что-то почти забытое, похожее на ту любовь, которую она когда-то испытывала к своей младшей сестре.       Тишина между ними затянулась. Петунья не произнесла ни одного извинения — возможно, не знала, как это сделать, возможно, считала, что не имеет права просить прощения после всего произошедшего. Но её глаза говорили за неё гораздо громче любых слов. В них стояли слёзы — не показные и не истеричные, а тихие, беспомощные, полные осознания собственной вины. И в этих слезах Эль смогла прочитать то, что женщина не могла заставить себя сказать вслух: «Прости. Я не знаю, как это исправить. Я не знаю, как я могла так поступать. Прости». Эль молча смотрела на неё, не торопясь с ответом. Внутри всё ещё жила злость на ту боль, через которую прошёл настоящий Гарри, и на женщину, которая должна была защищать его, но вместо этого стала одной из причин его страданий. Но перед ней сейчас стояла не та Петунья из страниц книги. Перед ней была живая женщина, которая впервые, возможно за долгие годы, позволила себе увидеть последствия собственных поступков. Медленно и осторожно Эль подняла руки. Не для обвинения. Не для защиты. А чтобы принять.       Петунья вздрогнула и на мгновение застыла, словно не поверила в то, что происходит. Она смотрела на эти маленькие руки, протянутые к ней, и будто не знала, имеет ли право сделать ещё один шаг. Но спустя несколько секунд она всё же подалась вперёд и осторожно обняла племянника. Это объятие было совсем не таким, каким оно должно было быть у ребёнка и матери или хотя бы у близких родственников. Слишком осторожным, слишком неуверенным, будто оба боялись, что одно лишнее движение разрушит этот хрупкий момент. Тёплые слёзы Петуньи скатились вниз и упали Эль на макушку, но она не шевельнулась, позволяя женщине впервые проявить то, чего от неё так долго ждали.       — Прощаю, — прошептала она тихо, почти одними губами, но Петунья услышала. Не ушами, сердцем.       — Я не виню вас. Давайте теперь жить дружно, хорошо?       Петунья судорожно вдохнула и несколько раз кивнула, всё ещё не способная подобрать слова. Её плечи дрожали, а руки крепче обняли ребёнка, словно она боялась снова его потерять. А затем, спустя долгую паузу, она едва слышно выдохнула:       — Да, Гарри. Теперь мы будем жить дружно. Обещаю тебе.       В этом обещании — тихом, надломленном, наполненном слезами, стыдом и искренним желанием всё изменить — было больше правды, чем во всех словах, которые Петунья Дурсль когда-либо произносила за всю свою жизнь. Эль прикрыла глаза и позволила себе маленькую, почти незаметную улыбку. Первый шаг был сделан. Впереди ещё оставалось слишком много сложностей, слишком много вещей, которые нужно будет исправить и изменить, но сейчас впервые за долгое время она чувствовала, что движется в правильную сторону. Теперь она не была одна. У неё была Бель — где-то там, в теле Драко Малфоя. У неё были знания о будущем, которые могли изменить многое. И у неё был второй шанс не только для себя, но и для тех, чью жизнь ей предстояло прожить.       И на этот раз она его не упустит.