Ненавистная роза

Когда-то Ной любил розы. Изящные хрупкие на вид цветы манили к себе своими пышными бутонами, составленные из насыщенно-красных, словно цвета крови, лепестков. Сладковатый, тонкий аромат чем-то напоминал ему легкую влюбленность. Такой же простой, незамысловатый, но при этом просто незабываемый. Когда-то любил. Ванитас переодевается медленно, лениво. Набегавшись за весь день по Парижу, они едва ли волочили ноги обратно до отеля. —До невозможности омерзительный день. — Вампирский доктор устало вздыхает, падает на кровать, оставшись в одних лишь брюках. И Ной кивает, нервно сглатывает и ревниво смотрит на цветущую на плече его человека розу. Знал бы он, что Жанна покусится на кровь обладателя светло-голубых глаз и, тем более, осмелится оставить на нем свою метку… То ни за что не оставил бы его одного. Отправил в мир людей обратно с пинками. Хотя, зная нрав брюнета, тот бы сам послал его, да еще и куда подальше. — Ной? — не дождавшись ответа, Ванитас приподнимается на локтях, обращая внимание на пристально осматривающего ни чем неприкрытое плечо. На тонких губах сразу же заигрывает ехидная ухмылка. Будь он сейчас не столь уставшим, то обязательно бы огрызнулся или выдал свою подковыристую шутку. — Что, завидно? — Все, на что его хватило сегодня. — Было бы чему завидовать… Вернее будет сказать, жалостливо. — Очнувшись, Ной безразлично фыркает и спешит перевести свой взгляд хоть куда-нибудь. Зацепляется на лежащую на небольшом темном прикроватном столике книгу, обмотанную тонкой цепью. Голубой камень в ней слабо мерцает нежно-голубым светом в полумраке. Точно так же, как и сияли глаза Ванитаса при свете луны. Ной бы многое отдал, чтобы эти пронзительные, как две кристально-чистые голубые льдинки, смотрели на него не с презрением или недовольством, а с теплотой и нежностью. Назвать это любовью — разбрасываться небрежно словами. Скорее — обычный, мимолетный интерес. Ной уверял себя в этом всегда, когда в сердце глухо отдавалось тупой болью каждый раз, когда он видел то, как Ванитас, чуть приобняв Жанну за талию, спешит удалиться от их с Доминик компании. Или когда без стеснения заигрывает с вампиршей, вгоняя ту в краску. И ладно бы, если все действия вампирского доктора воспринимались девушкой в штыки. Смотря на легкий румянец на бледных щеках и на широко распахнутые золотистые глаза, Ной, кажется, видел в ней себя. Вот бы… Вот бы им поменяться телами хотя бы на пару мгновений, хотя бы успеть словить гиацинтовую синеву из-под полу-прикрытых пушистых ресниц. — Я скоро вернусь. — Подхватив что-то, напоминающее полотенце, Ванитас тихо зевнул, поспешил скрыться из комнаты, оставляя вампира в одиночестве. Разве что не считая книги, что продолжала притягивать к себе своим лазурным поблескиванием. — И все же… — Лиловый взгляда печально осматривает синюю кожаную обложку. — Как понять, что это любовь… Что вообще это слово значит… — Даже если это и так, то ты и даром ему не сдался, наивный, наивный Ной… Рядом с ним, словно шелест змеиной чешуи, проскальзывает чей-то тихий голос, едва касаясь кончиков ушей. Зрачки в миг неестественно сужаются, а радужка из фиалкового перетекает в маковый, судорожно ища источник голоса. Не успел взгляд метнуться, как запахнутые окна выбивает с лязгающим треском ветер, вынуждая светлые шторы плавно колыхаться на ветру. А на подоконнике, вальяжно восседая, скалится в голодную улыбку рябящая тень. — Нэнья… — Слетает с губ. Как же Ванитас не вовремя ушел… Краем глаза Ной замечает, как угрожающе вспыхивает ярко-синим светом книга, но без своего хозяина она не может противостоять той тьме, что медленно обвивалась кольцами вокруг вампира. Не успел он и шагу сделать, как ощутил на своих плечах неприятный холодок, пробирающий до костей даже сквозь плотную ткань фрака. -Бедное, бедное дитя ковчега… Влюбилось в розу в чужом саду и теперь едва ли держит себя в руках, чтобы не сорвать ее… — Лучше уж, пускай, она цветет в чужих руках, чем тлеет в моих — Шарлатан играет на чувствах других, выискивает самые запрятанные мысли и желания, давит на них, вытаскивает наружу и, словно клубок ниток, раскатывает для своей паутинки. Как в нее мог угодить Ной… — Не честно…Не честно. Почему страдаешь только ты. Неужели тебе нравится смотреть, как чужие руки касаются того, что должно было принадлежать тебе? Сам ли он вспоминает, или это всего лишь наваждение напавшей на него тени. Перед глазами, словно наяву, вспыхивает картина, не один раз снившаяся ему. Его зоркие глаза даже с высоких крыш парижский домиков могли рассмотреть каждую напряженную мышцу на тронутом легким возбуждением и тенью боли лице человека, зажатого вампиршей к стене. Слезы в уголках прикрытых глаз едва ли не скатывались с дрожащих ресниц. Тонкие, подрагивающие пальцы на платье и жадно ловящие воздух губы, просящие Жанну быть аккуратнее. Знала ли она сама меру? Не заиграется ли, забирая больше дозволенного? Сколько это продолжалось и каким образом вообще произошло?.. Душистый, слегка сладковатый запах роз даже с такого расстояние окутывает его, отдает кислинкой железа и соленостью слез. Жанне он отдавался полностью, без остатка, позволял вдоволь насладиться, Ной уверен, сладкой и пьянящей кровью. А на его робкую просьбу дать попробовать реагирует так, словно архивист дикий зверь, загоняющий его в темный угол. Спокойствие в глазах сменяется пренебрежением. Похожий на лазурное небо взгляд словно присыпает снегом, он становится острым осколком разбитого зеркала, мучительно медленно ковыряющим его сердце. - Я не желаю никому зла, просто пытаюсь выжить и немножко…Поиграть. Кто знает, может, в моей игре главным призом может стать твой маленький человек… Не желаешь ли согласиться на мое предложение и немножко… — Нэнья делает паузу. — Повеселиться с нами… — Он не вещь, чтобы кому-то принадлежать. — Ной рвано мотает головой, отгоняет наваждение и пытается вдохнуть. Снова сладкий запах ликерных роз. Дальше так продолжаться не может. Клыки неприятно чешутся, а в горле до боли сухо. Он уже успел так сильно проголодаться? Когда… — Сейчас, быть может, и нет. Но ты ведь и сам не знаешь, что за темные пятна были в его прошлом. Даже не знаешь его настоящего имени. А он твое, какой вздор, может узнать и извратить так, как его шальной душе угодно. Ной вздрагивает. У него еще тогда руки не находили себе места, когда та обезумевшая свинья касалась его человека и вела себя так, словно перед ним был ручной хорек, весело пляшущий под его дудку. А когда Моро попытался потревожить гладь безмятежных вод, отражающих чистое небо, то Ной более терпеть этот маскарад Ванитаса не собирался. Терпеть Жанну рядом с ним и без того было порой невыносимо. Он не позволить коснуться его еще кому либо. По правде говоря, после услышанного в секретной лаборатории, он стал чуть иначе относиться к Ванитасу. Более осторожно. Теперь его временами кошмарно неуместные шутки и открытые издевательства не казались простой провокацией или показной манерой общения. Вампирский доктор, как мог, пытался сглаживать углы между ними. Хоть и таким необычным способом. Несмотря на всю свою силу и власть над полуночным миром, он казался маленьким и хрупким. И если он будет чувствовать себя спокойнее, выбивая на его уши очередную порцию едкой щелочи, то Ной примет это. Почти на голову ниже, уже в плечах. Вот, протяни руку, ухвати за тонкое предплечье и сожми ладонь. Почувствуй, как дробятся кости, вонзаются в крепкие мышцы и протыкают кожу, позволяя насладиться этим прекрасным ароматом еще раз. Почувствуй, как острые клыки прокусывают чужую метку, жадно впиваются до десен и чуть прикусывают кожу, едва ли не сдирая ее. Его кровь точно пьянее вина и слаще меда. Словно он та самая черная роза, которой никогда не было и быть не могло… Будет ли он, ровно как и с ней, тихо стонать от мягкой боли и плавно разливающегося по его телу удовольствия? Как далеко позволит зайти и сколькими стонами порадует тронутые солнцем уши? Останутся ли потом силы продолжить начатое? Впиваясь уже не в артерию на шее, а в бледные губы, срывая с них громкие стоны и мольбы продолжить и не останавливаться. Будет ли Ванитас тогда его? Когда вместо едких шуток наконец скажет, что любит его. Осторожно приляжет рядом, позволит обвить себя руками, притянуть вплотную к распаленному телу и слизать с бегущей по худому плечу остаток воспоминаний. — Прекрати! — Кажется, Ной забыл, как дышать. Картины перед его глазами менялись яркими вспышками, казались ему безумным калейдоскопом. - Я ничего и не делала… – Тень весело смеется, приближается к его лицу и ехидно хихикает. — Так каков твой ответ, Ной архивист? Будешь и дальше смотреть, как твой цветочек срывают для того, чтобы украшать чужие покои? Или же найдешь в себе смелость забрать его с собой? — Ной! — Крик где-то в дверном проеме на мгновение выбивает из мрака. Взгляд надкусанной спелой вишни испуганно метается в пространстве, ища его источник. — Ванитас! Кажется, он был только с ванны. Еще чуть влажные волосы легкой синевой в свете уличных фонарей раскидались по его плечам. Взгляд сахарной черники испуганной смотрит прямиком в душу. И, наконец-то, только на него. И всю эту прекрасную картину портит одна лишь едва ли заметная деталь. Из-под широкого ворота ночной рубашки довольно выглядывает лепесток розы, напоминая, что человек ему не принадлежит. - И никогда не будет. Ее нежный лепесток стал последней каплей. Ной не успел заметить, как его сознание заполонил едкий туман, отрезал от реальности. - Какое прекрасное имя — Последнее, что он слышит перед тем, как испытывает ранее не виданый в своей долго жизни голод и ярость. Чужие мысли, чужие воспоминания. Перед ним уже не его возлюбленный, а тот, кто своей книгой может стереть имена всех вампиров в мире. Уничтожить каждого, медленно и мучительно. В чьей власти издеваться над ними более извращенно и жестоко, чем Моро когда -то над детьми. И перед ним в купе с этим тот, чья кровь подобна глотку воды в пустыне. И отказать себе, несмотря на вбитые в голову принципы, он не в силах. Какое-то время он стоит, не шевелясь. Хищный взгляд исподлобья пригвоздил человека к проему. Ванитас не верил тому, что видел. И как он только допустил подобное? Почему Ной поддался… Чему? Какое искушение было в силах сломить этого жизнерадостного мужчину, который даже в самой непроглядной тьме мог отыскать слабый проблеск света. Что смогло пошатнуть вампира, чье сердце было отдано голубой луне еще в далеком детстве? — Ной? — Ванитас едва ли не шепчет, горько усмехаясь. Без резких движений. Предельно аккуратно. У него есть пара мгновений и нет права на ошибку. Его книга — единственное, что спасет проклятое дитя ковчега. Ванитас медленно протягивает руку, делает робкий шаг вперед — Вампир голубой луны… — Не успел брюнет даже шаг в сторону, к спасительному гримуару, сделать, как его тело было резко, одним грубым движением, брошено на кровать. Ее ножки неприятно захрустели, а матрац плотно впился пружинами в спину. Будь он обычным человеком, то его ребра в одночасье были бы перетёрты в труху, как и хребет. Голубые глаза в ужасе распахнулись, стоило им услышать это имя. Он не видел в нем Ванитаса. Он видел того, кого каждый, рожденный под багровым светилом вампир, должен ненавидеть всем своим естеством. Но он же… Он же восхищался нежным голубым сиянием… Что Ненья с ним сделала? Вампирский доктор терялся в догадках. Одна мысль была страшнее другой. Крепкая ладонь ухватила его горло слишком сильно, не позволяет вдохнуть. Даже несмотря на свою силу и текущую в жилах кровь голубой луны, ему не тягаться с Ноем в прямом столкновении. Главный козырь доктора — книга Ванитаса. Которая лежит так предательски близко, только руку протяни. Но где гарантия, что обезумевший вампир не переломает ему руку, стоит только ладони приподняться. Перед глазами вскоре начинают плясать золотисто-черные искры. Сознание покидает тело, плавно растворяясь в прохладном воздухе. Его все же отпускают. Только тогда, когда ресницы едва ли касаются друг друга. Громкий вдох и тяжелый кашель. Юноша было пытается поскорее приподняться на локтях и, наконец, схватить свисающую серебряную цепочку, но ему не позволяют. Отпустив покрасневшее в отпечатке его руки горло, Ной довольно скалится, одним резким движением обеих рук разрывая до пояса на нем ночную рубашку. Тело под ним мелко вздрагивает. Когтистая ладонь едва ли не капканом впивается в его плечо, продавливая глубже в перину, пока вторая небрежно хватает за подбородок, отводя в сторону так, чтобы метка была идеально видна. — Ной, мне больно… Очнись же, кретин! — Достучаться до вампира, кажется, невозможно. Ванитаса не Волнует то, что он по пояс обнажен, что его компаньон сейчас недвусмысленно вклинивается коленом между его ног, от чего полы рубашки неприлично задираются все выше и выше. Даже не замечает того, как острый нос кончиком касается его уха, плавно скользит по пульсирующим венам и артериям на шее прямо к цветущей розе. То, что он собирается сделать, покопаться в его кошмарном прошлом — не достойные внимания мелочи, по сравнению с тем, какой взгляд ловит край лазурной радужки. Ванитас многое повидал за свою короткую, при этом богатую на события жизнь. Но еще настолько полного глубокой печали и потерянного взгляда он не видел никогда. Словно ребенок смотрит на уходящих от него родителей или девушка на причале, ежевечернее ждущая того самого корабля… — Терпеть не могу розы… — Холодную кожу обжигает горячее дыхание. Ной чувствует, как сердце лежащего под ним человека бьется так же, как и поршни в дирижабле — необычайно быстро, но, разве что, рвано и неритмично. - Неужели… Все оказалось так просто? — Голос тени звучит где-то на фоне бьющего в виски давления. Ванитас крепче сжимает зубы. Эмаль едва ли не крошится. Он когда-нибудь найдет и убьет эту тварь. Тронув Ноя, она перешла черту, переходить которую не стоило. Если, конечно, он останется в живых этой лунной ночью… — Кусай… — Тихий шепот куда-то в подушку. Этот взгляд нельзя было спутать ни с чем. Кажется, причина, по которой вампира коснулось проклятье, была найдена. Какой же дурачок ты все-таки, дитя ковчега. Но Ной не спешит. Казалось, что он еще там, у порога, был готов наброситься на него как оголодавший пес на брошенную кость. Но нет. Какая-то часть, спрятавшаяся подальше он прозорливости тени, твердила, чтобы он даже пальцем его не трогал. Но что мог крохотный огонек против надвигающейся бури? Язык касается тонкой кожи, мажет по ней, выбивая из груди тихий стон. Пара ранок от клыков Жанны еще не зажили, от чего было немного щекотно, вместе с тем и приятно. Не успел Ванитас сделать вдох, как по всему телу словно прошелся электрический разряд. Если клыки у Жанны были тонкими и аккуратными, а сама она боялась погружать их слишком глубоко, то Ной и взаправду — оглодавший пес. — Нежнее, прошу… — С бледнеющих губ срывается тихий всхлип. Руки забираются в светлые волосы, чуть сжимают их в попытке оттянуть. Но безрезультатно. Ванитас чувствует, как десна касаются кожи, как она сама расходится под сильным нажимом и кровь тонкой струйкой сочится не белоснежную простынь. В ответ ничего. Хоть разум и не слушал его, затуманенный тенью, но воспоминания юноши одно за другим проносятся перед ним, вводя то в краску, то в самый настоящий животный ужас. И как только человек был способен пережить такое? Как хрупкое дитя вообще смогло выжить в руках тирана? Он хотел узнать больше, копнуть немного глубже. Глотки становятся чаще, а держащие до этого плечо и голову руки плавно скользят по телу ниже, стягивая разорванную ткань окончательно. Пальцы барабанной дробью приходятся по чуть выпирающим ребрам. Ладонь скользит по подтянутому впалому животу к бедру, жадно оглаживает подвздошную кость и соскальзывает ниже… Кажется, вкус розового ликера с тонкой примесью корицы, вперемешку с тихими постанываниями, отрезвляет его, вопреки. Ной осторожно, стараясь не причинить лишней боли отнимается от его шеи, удовлетворенно рассматривая начинающую сходить метку. Это больно, Шею, плечо, предплечье и даже лопатки сводит мелкими судорогами. Но Ванитас находит в себе силы перебороть их и протягивает обе руки к измазанному в крови лицу, нежно проходится большими пальцами по скулам, едва ли не хватается за них. Ему холодно, кажется, что смерть уже стоит рядом, смотря своими рубиновыми, такими родными глазами прямиком в душу в истерзанную душу. — Я люблю тебя. — Срывается за мгновение до поцелуя с посиневших губ. Он приникает к горячим губам уверенно, сразу же углубляя поцелуй. Ной вздрагивает, но уже через пару мгновений отвечает, сплетается своим языком с его и вновь вжимает в поломанную кровать, но уже не так сильно. Как долго он этого ждал, сколько раз смотрел, как столь желанных губ касаются чужие… А теперь Ванитас сам позволяет выпить своей крови, насладиться ее сладким букетом ю, и тянется к нему. Секундное прояснение в отравленном Нэньей разуме. Он теряет бдительность все на мгновение. Чего хватает человеку сполна. — Проклятое имя — отвергнутые чувства, recusandae animi… В комнате разносится истошный вопль, принадлежащий тени. Желая увидеть смерть врага воочию, она сама едва ли не погибла, вовремя успев избежать залившего всю комнату голубого сияния. Губы человека, кажется, впервые расходятся не в ехидной или самодовольной ухмылке. Он, со всей нежностью, на которую был только способен, смотрит на то, как багрово-алый взор сменяется пурпурно-лиловым. Ной смотрит испуганно, с нескрываемым ужасом, а Ванитас роняет тихий смешок, чувствуя, как его ослабевшее настолько, что даже вдохнуть дается с трудом, тело спешно, но бережно подхватывают на руки. — Все хорошо… — Последнее, что остается в этой комнате.