Не падай, звездочка

— Останься… Пиджак, согретый чужим теплом, обнимает обнаженные плечи. И кажется, нужно сделать лишь шаг — шаг назад — чтобы оказаться в руках мужчины, который может помочь ей. Который может помочь… Если бы Союн была жива, Луна никогда бы себе этого не позволила. Не рискнула бы нарушить правила, не осталась бы с Туёном наедине. Прежняя Луна не то что не заговорила бы — она бы не подняла глаз. Но Союн мертва, и Луна уже никогда не будет прежней. В ней что-то надломилось — критически, безвозвратно. Что-то ушло вместе с половинкой ее души — близняшкой — оставив лишь болезненную, черную пустоту. Пустоту, с каждым днем все больше и больше поглощающую ее изнутри. Триумфальный камбек? Нет, скорее уж возвращение мертвых. Луна дрожит, хотя ей не должно быть холодно. Дрожит, несмотря на теплый вечер, на пиджак Туёна на плечах. Луна дрожит, потому что теперь, сейчас, в этой новой реальности, где больше нет Союн, ничто не способно ее согреть. Ничто не способно ни на минуту заглушить ее боль. Ничто… …если только не… Она наклоняется вперед — маленькие огоньки сияющего внизу города завораживают. Шаг — и… Крепкие руки вдруг прижимают ее к горячему мужскому телу. — Осторожнее, звездочка, — шепчет Туён, почти касаясь ее уха. — Тебе нельзя падать. И Луна замирает — застывает в объятиях, которых не ждала, но, оказывается, так хотела. Так хотела, чтобы кто-то протянул ей руку помощи, чтобы вырвать из пожирающей ее душу голодной бездны. Пусть ненадолго. Пусть на несколько коротких ударов сердца, на несколько мгновений, украденных у бесконечной — и такой бессмысленной сейчас — гонки за славой. Луне было слишком нужно почувствовать себя живой. Слишком нужно позволить себе забыться — разделить эти мгновения под звездным небом с тем, кто ее понимает безо всяких слов, кто чувствует ее. Забыться с Туёном.