Прежнее русло

В последние дни у Тэтчо выдалось слишком много времени, чтобы обдумать произошедшее в аэропорту, и от этого всё больше начинала болеть голова. Чтобы отвлечься от мыслей, что давались так тяжело, он брал в палату судоку, одолжив с журнального столика в холле, и долго сидел с ним напротив койки, на которой за прошедшие пять дней Дзёно так и не пришёл в сознание. Тэтчо не мог оторвать взгляда от его бледного лица, от пересекающих грудь бинтов, от бесконечных прозрачных трубок, тянущихся от его тела к аппарату жизнеобеспечения. Ни одно из судоку так и не было разгадано за эти дни. Кенджи, предлагавший помощь врача из Агентства, которая уже успела исцелить Тачихару, заходил во время обеда, по-детски извиняясь за то, что не смог помочь отыскать Сайгику быстрее, и в груди сдавливало с новой силой. Суэхиро не мог винить кого-то, кроме себя. И больше не мог принимать решения. Теруко, на которую взвалились новые обязанности, лишь покачала головой, устало напоминая: — Наши врачи над ним работали почти сутки, нет нужды привлекать кого-то из ВДА. — А Тачихара? — Тэтчо тут же пожалел, что сказал хоть что-то, когда его пронзили таким взглядом, каким можно размозжить череп. С уставшим вздохом она лишь бросила: — Не сравнивай их, — и уже уходя, добавила с бледной улыбкой, глядя на койку Дзёно: — Может, он просто хочет отдохнуть от твоего присутствия, хватит уже сидеть здесь. Просто дай ему немного времени, или я отзову приказ о твоём отпуске и отошлю тебя сегодня же на гору Фудзи. Тэтчо поднял на неё взгляд, воспринимая это всерьёз. — Зачем? Теруко хлопнула дверью, закатив глаза. Тачихара тоже заходил один раз и выглядел таким потерянным, что Суэхиро не знал, что ему сказать, когда тот оставил ему сложенный вчетверо листок бумаги, негромко попросив: — Может, вы прочитаете это ему, когда он очнётся, — его губы дрогнули. — Мне нужно уехать, но это важно. Пожалуйста, Тэтчо-сан. Уже у двери он обернулся, ещё раз глядя в сторону койки. — И если… если он не будет приходить в себя, обратитесь к Йосано, — и он снова добавил, почти неслышно: — Пожалуйста, Тэтчо-сан. Но Суэхиро не имел больше права принимать решения. Он должен был подчиняться приказам, должен был помнить о своём месте. О том, что, руководствуясь непонятными для самого себя чувствами, он уже совершил ошибку. И сейчас было тяжело продолжать об этом думать. Он отложил записку Мичидзо в сторону, снова пытаясь сосредоточиться на судоку. Ему стоит уйти, как и сказала Теруко. Стоит доверить это тем, кто делает свою работу, считывая жизненные показатели Дзёно, кто уверенно заявляет, что они в норме, что нужно лишь немного времени. Он понятия не имеет, что будет после. Чем закончится принудительный отпуск до перераспределения, каким теперь будет их отряд, к которому он так привык. Каким будет Дзёно, когда узнает, что произошло? Мысли об этом были физически неприятны. Тэтчо не знал, чего именно он боялся. После отчёта Теруко он до конца так и не понял, частью чего они теперь стали и в чём именно он должен или не должен себя винить. Но ему было жаль Кенджи, что заходил ежедневно, вытаскивая его на обед, глядя с детской улыбкой — всепрощающей, вселяющей наивную надежду на то, что добро ещё может побеждать в этом мире. Теперь Агентство было героями, а Ищейки едва смогли выбраться из-под обрушевшихся обвинений в соучастии в мировом терроре. Ему было жаль Теруко, на чьи плечи легло теперь слишком многое. Было жаль Тачихару, о котором он раньше почти не думал. Было жаль командира, который ради будущего всего мира зашёл слишком далеко. Тэтчо снова возвращается к лицу Дзёно, скользит взглядом к перебинтованной груди, следя за тем, как она мерно вздымается и опускается. То, что он испытывал к Сайгику, нельзя было назвать жалостью или простым сочувствием. Но что это было? Что заставило его поступить именно так, на пять минут забыв обо всём на свете? И почему так странно и болезненно об этом думать? Подчиняясь словам Теруко, Суэхиро всё же уходит, забывая записку от Мичидзо на тумбочке возле койки. Ночь наедине с собственными мыслями даётся тяжело, и он много раз просыпается, порываясь позвонить в приёмный покой, чтобы удостовериться, что с Дзёно всё в порядке, что показатели приборов в норме, как звонил каждый раз, когда вынужден был уйти, но всё-таки останавливает себя, пытаясь подумать хоть о чём-то другом. Пытаясь понять, почему это для него так важно, но ответа так и не находит. С утра он возвращается в госпиталь, снова взяв с собой судоку, надеясь не встретить здесь Теруко, которая вновь его отчитает и прикажет идти домой. И в удивлении замирает, когда обнаруживает её в палате Дзёно. Который пришёл в себя. — Такая глупость, правда? — она, усмехаясь, поворачивает лицо к двери и щурится, громко вздыхая: — Ну разумеется, вот и он. Сайгику, сидящий на постели, тоже поворачивается в его сторону, с бледной улыбкой замечая: — Тэтчо-сан, будь добр, закрой дверь с той стороны. Теруко выглядит странно довольной — впервые за эти дни. Вставая, она неожиданно мягко произносит: — Ладно уж, не будь такой занозой в заднице, Дзёно, когда тебя вытащили с того света. Я оставлю вас наедине. Сайгику страдальчески вздыхает, откидываясь на подушку. — Вы всегда так жестоки, командир. Оборачиваясь, она осекает его: — Не называй меня так, это ещё не решено. Проходя мимо Тэтчо, она хлопает его по руке — так, что он чуть не роняет журнал с судоку на пол. — Собрание будет в конце недели, хоть это время постарайтесь не делать глупостей. Дверь за ней хлопает, и Суэхиро остаётся наедине с тем, чего ждал так долго. Дзёно наконец очнулся — он выглядит бледным и уставшим, но вполне живым. И Тэтчо, садясь напротив, теперь не знает, как к нему подступиться. — Говорят, ты почти неделю протирал тут штаны, — Сайгику вздыхает после молчания, приподнимаясь на локтях. — Что там у тебя? Суэхиро стыдливо мнёт в руках журнал. — Это судоку. — Хоть одно разгадал? — Нет. — Кто бы сомневался. На лице Дзёно вспыхивает хоть и бледная, но привычно издевательская улыбка, и Тэтчо так странно рад её видеть, словно всё ещё могло бы быть так, как прежде. И он находит в себе силы спокойно сказать о том, что думает в эту секунду: — Я рад, что ты жив. Сайгику морщится, прикрывая лицо рукой, снова вздыхая как потерпевший. Тэтчо, следя за его движениями, искренне спрашивает безо всяких эмоций: — Разве я не могу быть этому рад? — Какая глупость. Дзёно садится на постели, кривя губы и перебирая между пальцами край одеяла, прикрывающего его бёдра. Замечает чуть тише: — Я слышал, какую дичь ты творил в аэропорту. Тэтчо безотчётно выдыхает, с некоторым стыдом вспоминая об этом: — Прости. Сайгику слабо усмехается. — Тебе стоит просить прощения у того сопляка, которого ты чуть не покалечил, пока искал меня как обезумевший. Тэтчо знает, что так и есть, и с готовностью подтверждает: — Я попросил. Кенджи не винит меня. И потом он помогал мне тебя искать. Дзёно молчит несколько секунд, затем его губы вздрагивают в нервной усмешке. — Знаешь, я тоже чуть не угробил ребёнка. Если бы ты знал об этом раньше, то, возможно, подумал бы лишний раз. — Ты имеешь в виду ту девочку? Ту девочку, благодаря которой все они в итоге выжили. Суэхиро склоняет голову, всматриваясь в его лицо, вспоминая, какие ужасы Сайгику наговорил ей на его глазах, пока он не остановил это, и медленно замечает: — Сейчас она в порядке. Ты попросишь у неё прощения? Дзёно кривит губы. — Не думаю, что мне нужно травмировать её ещё раз. Тэтчо пытается обдумать это, понимая, как много все они совершили ошибок, которых можно было избежать, если бы они знали больше. Если бы их отряд не разваливался изнутри, но ведь всё ещё не было до конца потеряно? Вздохнув, он говорит совершенно искренне: — Я думаю, ты не сделал ничего ужасного, даже если ошибался. — Я думаю, у тебя отсутствует критическое мышление. Помолчав, Дзёно серьёзно добавляет: — Ты хотя бы понимаешь, почему ты здесь? Тэтчо хмурится, не понимая. — Что ты имеешь в виду? — Я имею в виду, что у тебя было достаточно времени, чтобы отрефлексировать это. Понять, что и почему ты чувствуешь, если вдруг ты не знаешь значения слова «рефлексировать». Суэхиро молчит, опустив взгляд на бледные пальцы Сайгику, терзающие край одеяла. Возможно, рефлексировать действительно давалось ему тяжело, но он просто хотел быть здесь, хотел знать, что теперь всё в порядке. После стольких лет совместной службы разве это не было чем-то правильным? Бросив взгляд на тумбочку, он вдруг вспоминает о записке, оставленной Мичидзо, и тут же начинает нервничать, когда не обнаруживает её там, боясь, что потерял её. Дзёно, наверняка считав эту перемену, с усмешкой озвучивает: — Потерял что-то? — Я должен был прочесть тебе послание от… — От Тачихары. Не волнуйся, мне прочитала его Теруко, — после паузы на его губах вновь появляется издевательская ухмылка. — Слушать в твоём исполнении всё равно было бы невыносимо. Тэтчо кивает, не обращая внимания на столь привычную попытку себя задеть. Это тоже было частью их совместного прошлого, которое не хотелось просто так потерять. Он не спрашивает о содержании записки, и Сайгику никак его не комментирует, переводя разговор на другую тему, откидываясь обратно на подушку: — Раз уж ты, чёрт возьми, пришёл сюда, мог бы хотя бы догадаться принести мне фруктов. Суэхиро умалчивает о том, что приносил их в первый же день, но все фрукты отобрала Теруко, и спрашивает только: — Какие ты хочешь? Дзёно отворачивается к стене. — Какие-нибудь съедобные. И поживее, а то обед мне дадут только через два часа. Тэтчо невольно улыбается, чувствуя странное облегчение, когда слышит столь привычно недовольный голос. Значит, Дзёно в порядке. И, возможно, всё ещё может вернуться в прежнее русло. Возможно, он сможет не бояться оставаться наедине с собственными мыслями и сумеет понять, почему ему так хочется, чтобы именно у Сайгику всё было хорошо. Почему хочется быть около него, надеясь, что так будет всегда. Что ни один конец света этого не изменит. Может быть, теперь, пройдя через столькое, Дзёно сможет помочь ему это отрефлексировать?