Феерия

Н-да, мысль состязаться в скорости, будучи на высоких каблуках, против длинноногого соперника могла прийти в голову только безумцу. Но от приятных воспоминаний о том, как мы с Су Хёком играли в парке, меня захватила такая эйфория, что впервые в жизни мне захотелось сделать что-нибудь безрассудное. Едва завидя согласие в чёрных глазах своего спутника, я сорвалась с места. То ли я и вправду так быстро бежала, то ли Су Хёк меня просто пожалел, но поймал он меня почти у финиша. У меня тотчас сбилось дыхание — и это не имело никакого отношения к пробежке. Заключивший меня в объятия победитель привлёк меня ближе к груди, и, решив не тянуть с призом, я на миг прильнула к его губам. Он посмотрел на меня в ответ с таким явным: «И что это сейчас было?», что я с тихим смехом спрятала лицо у него на плече. — Ты аферистка, — недовольно заключил Су Хёк. — С меня ужин в качестве извинений, — подняла я голову. Адвокат только кивнул, поняв, что бонуса к хилому призу не полагается, и выпустил меня из объятий. Я увлекла его в сторону видневшихся неподалёку кафетериев, среди которых прятался залитый золотым светом роскошный ресторан. Шоколадное и чёрное убранство его разбавляла сочная зелень высоких гибискусов и росших в горшках декоративных вишен, воздух дышал пряными ароматами специй, в которых отчётливо ощущался обжигающий горьковато-сладкий запах женьшеня. Людей в столь поздний час было немного. — Это мой любимый ресторан, — обернулась я к Су Хёку, который хмурился в лёгкой задумчивости, изучая окрестности взглядом. — Я мечтала прийти сюда целый год, пока была в Париже, — призналась я. Мы заняли столик под навесом — вечер манил прохладой, так что заходить внутрь совсем не хотелось; выдвинув для меня мягкий стул, адвокат поинтересовался: — Неужели кухня здесь вкуснее французской? — Может, и не вкуснее, — признала я, когда он устроился напротив. — Просто мне здесь нравится больше. Нашу беседу ненадолго прервал официант. Я наполнила высокий стакан водой — недавняя пробежка давала о себе знать; наблюдавший за мной Су Хёк спросил: — Что тебе нравится в Париже? Слышал, ты работала там несколько лет. — Вид с Эйфелевой башни, — не раздумывая ответила я: на верхушку знаменитой вышки я поднималась не раз. — И Елисейские поля… Давай полетим в Париж вместе, — подавшись вперёд, предложила я. — Хочешь показать мне город? — догадался адвокат. — Проведу по любимым местам, — улыбнулась я. Су Хёк откинулся на спинку стула. Он не улыбался, но чёрные глаза его потеплели. — Мы можем составить список, — предложил он. Идея мне понравилась; я выудила из сумочки смартфон и стилус, решив не откладывать составление списка в дальний ящик. — Так, первый пункт… — начала я печатать. Адвокат Ким, который молча наблюдал за мной, слабо усмехаясь каким-то своим мыслям, тотчас подсказал: — Подняться на Эйфелеву башню. — Прогуляться по Елисейским полям, — подхватила я. — Кстати, мне советовали непременно послушать во время прогулки Джо Дассена… — Ты слушала? — Он создаёт своё настроение, — кивнула я. — Совершенно отличное от того, что дарит прогулка по Полям в тишине. Су Хёк склонил голову к плечу. От его усмешки я неожиданно ощутила лёгкую дрожь. Гадая, о чём он может думать, я усилием воли сосредоточилась на списке и продолжила: — Как насчёт того, чтобы повесить замок на ограде Моста Искусств? — посмотрела я на своего спутника. — В знак вечной верности? — уточнил он, явно знакомый с традицией оставлять замки на перилах Моста влюблённых. — Тогда давай ещё проплывём на трамвае под Мостом Мари. Я прищурилась, недоумевая, откуда Су Хёку так хорошо известны городские легенды Парижа. В частости, та, которая гласила, что поцелуй под Мостом Мари скреплял влюблённых нерушимыми узами. — Не думала, что ты так суеверен, — мягко подразнила я адвоката. — Это всего лишь легенда. — Ты должна мне поцелуй, — невозмутимо ответил Су Хёк. Я поняла, что приз после пробежки мне не зачли. Едва не посоветовала своему спутнику не дожидаться поездки в столицу Франции, но меня отвлёк официант. Не отводивший от меня взгляда весь вечер Су Хёк едва ли обратил внимание на поставленное перед ним блюдо, не заметил и того, что в высоком стакане ему подали светлое пиво. Но, сделав глоток, тотчас посмотрел на меня. Мгновение или два мы глядели друг на друга. Затем он тихо заметил: — Ты запомнила… Я только кивнула. Без лукавства добавила: — Это самые дорогие для меня воспоминания. Су Хёк помолчал, не отводя взгляда. Затем признался: — Для меня тоже. Я улыбнулась, растроганная до глубины души. Приступила было к запеченным креветкам и подняла взгляд, услышав полное сдержанного интереса: — Ты правда была послом «Chanel»? — Я до сих пор делаю им рекламу, — пожала я плечами, подхватив палочками креветку. — Карл Лагерфельд был моим учителем, — вспомнила я покойного дизайнера и, помолчав, спросила: — Ты знаешь историю про маленькое чёрное платье? Су Хёк покачал головой. Я не донесла до губ второй креветки: эту историю я всегда считала очень печальной, но задумываться над тем, почему вспомнила её именно сейчас, не хотела. — Эти слова Коко Шанель часто повторяют, — начала я. — «У каждой женщины в гардеробе должно быть маленькое чёрное платье», — процитировала я. — Но мало кто вспоминает, что Коко сшила это платье после смерти своего возлюбленного, Артура Кепела. Вслед за ней маленькое чёрное платье стали носить все женщины Франции, а затем и других стран. Сама того не желая, Коко весь мир одела в траур по Кепелу… Свои слова она пояснила не красотой этого наряда, а тем, что женщины живут дольше мужчин, — закончила я, пока Су Хёк, так и не притронувшийся к тарелке, безмолвно разглядывал моё лицо. — Когда мы впервые встретились, ты была в чёрном, — вспомнил он. Я потупилась. В то время никто не догадывался, что я ношу траур по любимому мужчине. А я не знала, что скоро встречу его — живого. Мы, кажется, долго молчали после этих слов. Я вспоминала тот выстрел в старой школе. Су Хёк, оказывается, тоже. — В ту ночь, — медленно начал он наконец, — почему ты вмешалась? Я вскинула взгляд. Знал ли он, как я испугалась, что он убьёт человека — пусть даже и преступника? Понимал ли, что сам бы пожалел об этом? — Я хорошо чувствовала твою ярость, — рассказала я, без труда вспоминая те яркие ощущения, которые подарило тельце маленькой кошки. — Я знала, что ты близок к убийству… Просто не хотела, чтобы ты его убивал. Ты бы сожалел… А сожаления убийцы — худшие из сожалений, потому что умершего невозможно вернуть к жизни. — А если бы… — Су Хёк говорил задумчиво, отведя затуманенный размышлениями взгляд, — если бы тогда я выстрелил… Ты бы смогла простить убийцу? От того, как он посмотрел на меня после этого вопроса, мне стало почти нечем дышать. Я оглядела его лицо, понимая, что он искренне ждёт ответа. Что сможет принять любой — лишь бы он был искренним. Я представила. И мне стало плохо. Никто не захотел бы увидеть, как дорогой ему человек становится убийцей. Чон Чон Бом был прав, когда уберёг моего дядю от страшного шага. Но я смотрела на Ким Су Хёка, думая о том, что бы чувствовала, точно зная, что смотрю на убийцу… и покачала головой. Мне удалось выдержать его взгляд. И прямо признаться. Пусть мой голос и срывался: — Ты выбрал пристрастного судью, Су Хёк. Я уже говорила: любовь принимает вопреки логике… Поэтому я солгу, сказав, что не простила бы. Но… Я смолкла, и Су Хёк, выждав несколько мгновений, прищурился: — Но что? — Но правда в том, что я бы всеми силами удержала тебя от такого шага, — я смогла даже улыбнуться. Чёрные глаза снова потеплели: — Уже удержала, Джи На.