Феерия

Don't bury me, Don't lay me down, Don't say it's over 'Cause that would send me under Underneath the ground. Don't say those words, I wanna live but your words can murder, Only you can send me under, under, under … Alex Hepburn «Under» В последние дни я сама себе напоминала Су Хёка: возвращалась поздно, вставала рано, часто заваливалась на кровать прямо в одежде и работала, как сумасшедшая. Меня не покидало странное ощущение, что время застыло. Весь мир будто замер — ждал чего-то или просто время его истекло, я не знала. Новость о смерти водителя Мина меня раздавила. Я ещё пыталась убедить себя в том, что всё хорошо… Не знаю, откуда взяла силы, чтобы пойти на похороны. Но я чувствовала, что должна поддержать жену своего шофёра. Ведь его ранило по моей вине. Я обещала себе, что отныне буду помогать ей во всём и всегда. Вернувшись в квартиру, я положила сумочку на столик, приняла душ, смывая с себя прошедший день. К себе я ни разу не заехала с той страшной ночи. Я скучала до слёз, а в квартире буквально всё воскрешало воспоминания, которые несли и боль и облегчение. Высушив и расчесав волосы, я сбросила накидку и легла на кровать. Укрыла ноги одеялом. Лежавшая рядом кошечка проснулась, выгнулась дугой и сонно поплелась ко мне. У нас была какая-то необъяснимая связь. Этой пушистой малышке хватало забраться мне на грудь, чтобы спазмы отпустили измученное сердце. Она не умела толком мяукать и как-то жалобно ныла, когда хотела кушать или поиграть. Но мурчала так громко, что на мои раны звук лился настоящим бальзамом. Вот и сейчас она, будто точно зная, как мне плохо, запрыгнула мне на живот, бесцеремонно забралась на грудь и ткнулась носиком мне в лицо. У неё была забавная привычка: не выпуская коготков, она неуклюже обхватывала моё лицо передними лапками (ну, или пыталась это сделать, потому что они сразу соскальзывали) и заглядывала в глаза. Доверчивое, бесконечно наивное сияние её ореховых глазок вызывало у меня умиление. Мягко погладив питомицу по спинке, я тихо спросила: — Что такое? Кушать хочешь? Кошечка муркнула, затем просто свернулась клубком у меня на груди. Я грустно улыбнулась. Может, я сегодня смогу немного подремать. Если не считать терроризировавших меня кошмаров, я толком не спала по ночам. Не могла заснуть. Мне не хватало всего: его рук, его запаха, его дыхания. Я понятия не имела, что можно настолько прикипеть к человеку. От меня как будто насильно оторвали целую половину. Чувствуя, как горло сжимают слёзы, я сделала глубокий вздох. Я не позволяла себе слабости — у меня сейчас не было на это права. Именно сейчас, как никогда прежде, я должна была оставаться сильной. Чтобы не навредить ребёнку, который рос у меня под сердцем. Я положила руку на живот, закрыла глаза, ощущая знакомое покалывание в груди. Что это было — радость или отчаяние, — я не могла сказать. Хотя, наверное, скорее радость. Первое, что я почувствовала, когда врач с широкой улыбкой поведал мне, что скоро я стану мамой. Хан повёз меня в больницу после взрыва. Я пришла в себя ещё в машине, но соскальзывала в беспамятство всю дорогу до госпиталя и полностью пришла в себя лишь в палате. Лежала на койке, безучастно глядя в окно, равнодушная ко всему. До тех пор, пока меня не растормошили медработники, не знавшие о моей потере и искренне обрадованные тем, какую счастливую новость могут мне сообщить. Этот светлый луч в тот день по-настоящему разогнал беспросветный мрак, который захватил мою душу, мои мысли, все мои чувства. Я проснулась — насилу — и заставила себя дышать, хотя меня и продолжало душить отчаяние. Я прогнала депрессию. Я дала себе слово, что буду беречь себя. Ради ребёнка. Джи На, пообещай мне… Пообещай, что будешь жить… Ты должна жить. Пообещай, что будешь дышать… радоваться каждому дню… провожать по вечерам солнце… Если бы только Су Хёк знал, чего мне будет стоить сдержать своё обещание! Но я сама не знала, насколько я сильная. Я, оказывается, могла стоять, когда все кости переломаны. Могла удержаться, когда опору выбили из-под ног. Взрыв снился мне в кошмарах, но, подброшенная в постели пробуждением, я только судорожно пила воду, чтобы успокоиться. Боялась пить лекарства, чтобы не навредить малышу, который в те дни стал моим якорем. Я не знаю, как бы я справилась, если бы его не было. Несмотря на горе, которому я не позволяла себя захватить, меня по-настоящему радовали новости. У прокуратуры и в особенности у Кан Йе Рин, которая была оппонентом Су Хёка в памятном слушании, дел было невпроворот. По городу прокатились аресты, причастных к «Пятёрке» задерживали по всему Сеулу, порой репортёры сообщали о нескольких арестованных за день. Правосудие будто ждало того взрыва, чтобы заявить о себе. О зверствах тех, кто возглавлял преступную сеть, коллеги покойного Им Сон Дже тоже не молчали. Новости шокировали людей, многие даже устраивали митинги перед зданием прокуратуры, чтобы тех, чьи жизни не унёс несчастный случай, подвергли самому суровому наказанию. Я понимала, что журналисты и детективы продолжили и закончили то, что начал мой муж. Осознавала, что его жертва не была напрасной. Чувствовала удовлетворение. Только легче от этого мне не становилось. Матери Су Хёка страшную новость я так и не сообщила, всё отмалчивалась, говоря, что он занят на работе. Знала, что мне придётся сказать всё свекрови рано или поздно, но пока у меня не было душевных сил. Я и так держалась на одном честном слове. И, словно решив окончательно меня сломать, жизнь обрушила на меня новое испытание. Я чуть не выронила смартфон, когда дядя Со позвонил и сказал, что папу везут в госпиталь. — Ч-что? — глухо спросила я, машинально поднимаясь с кресла, и поманила ассистентку. — Но п… почему? — У него аллергический приступ. Ты же знаешь, он не переносит креветок, а повар накрошил их в салат. Это было покушение, Джи На, — тотчас уточнил дядя, — парни у зятя расторопные, быстро разобрались, что к чему. — В какую больницу его везут? — зашагала я в подсобку. — Я заеду за тобой, — обронил мамин брат и отсоединился. Я отдала помощнице несколько поручений, отменила запланированные встречи. Спустилась в лобби, где меня ждал Хан, который уже был в курсе произошедшего. — Можешь рассказать, как это случилось? — попросила я. — Дядя сказал только, что у папы приступ. — Кланы начали делить территорию, — мрачно поведал телохранитель. — Не успела прокуратура разобраться с «Пятёркой», как главы начали предъявлять права на освободившиеся места. — При чём тут отец? — с глухим отчаянием спросила я. — Он-то не собирался… или… — я осеклась и нахмурилась, когда в сознание скользнула догадка. Хан развеял меня подозрения коротким: — Нет, твой отец не вмешивался. Ему это незачем, ты и сама понимаешь, — пояснил он. — Однако он слишком серьёзный противник, и кланы нанесли упреждающий удар… Тяжело вздохнув, я без сил прислонилась к стене. Новость давила сверху настоящим камнем. Я закрыла глаза, осознавая, что с новой потерей не справлюсь. Видимо, хорошо понимавший моё состояние Хан ободряюще проговорил: — Не переживай сильно, Агнесс. Твой отец выбирался и не из таких переделок. Я смогла улыбнуться. В больницу Хан поехал вместе со мной. Мне было почти больно от облегчения, когда врач сообщил, что отец хорошо перенёс приступ. Правда, теперь ему предстояло провести в больнице целую неделю, но какое это имело значение? Он был жив. В палату папу перевели быстро. Я не отходила от его койки, молча ухаживала, предупреждая его малейшие желания. Просто была рядом, зная, что папе и этого достаточно, чтобы пойти на поправку. Хан и его подчинённые безмолвно охраняли V.I.P.-палату, дядя Со успевал везде и сразу, то говорил с докторами, то очаровывал медсестёр. Мне стало даже легче. Намного легче оттого, что я могу сделать хоть что-то для близкого человека, которого, несмотря ни на что, очень сильно любила. Отец улыбался, радуясь тому, что я рядом, что-то рассказывал, даже начал вспоминать, какой я была в детстве — чего раньше никогда не делал. Я засыпала подле его койки и просыпалась по утрам от его зова. Я по-настоящему начала залечивать свои раны. Никогда бы прежде не подумала, что для этого достаточно окружить кого-то заботой. — Как ты? — спросил отец в одно утро. После взрыва прошла всего неделя, а мне казалось, что много лет. Я протёрла папе ладони влажной салфеткой и искренне призналась: — Ужасно, пап. Только теперь поняла, каково было тебе, когда не стало мамы, — я не пыталась спрятать чувство вины. — Ещё и я уехала… бросила тебя одного. — Я справился, не маленький был, знаешь, — проворчал папа. — Я тоже справлюсь, — тихо пообещала я. Отец потрепал меня по голове, взъерошив и без того не уложенные волосы. — Конечно, справишься, Джи На, — сказал он так уверенно, что я ощутила прилив сил. — Ты у меня сильная. Я только улыбнулась в ответ и прошла к раковине, чтобы простирнуть салфетку. В светлой печали вспоминала этот разговор после обеда, когда папа заснул, приняв лекарства, после которых его не смог бы разбудить и духовой оркестр. Рассеянно массируя ему ладони, я вскинула голову, заслышав голоса телохранителей со стороны двери. Кто-то приближался к палате, и, судя по шуму, он явно бежал. Я нахмурилась, медленно встала со стула и обошла койку, гадая, кто мог прийти к папе в такое время. Только гость пришёл не к отцу. Меня сковал шок, когда дверь отъехала в сторону, кем-то нетерпеливо открытая, и мой взор скользнул по знакомой высокой фигуре, кобальтовому костюму, синей футболке под пиджаком. Я моргнула, машинально шагнула вперёд и, медленно подняв голову, встретила обеспокоенный взгляд любимых чёрных глаз… — Су Хёк… — сорвалось с моих губ еле слышное.