Какао в сгоревшей турке

*** Two drifters, off to see the world There's such a lot of world to see We're after the same rainbow's end Waitin' 'round the bend My huckleberry friend Moon river and me. *** Два безрассудных подростка встретились в мае. Безрассудность первого заключалось в неизменном отходе ко сну за полночь, прогуливание уроков, мелком воровстве из маминого кошелька, гуляние без шапки зимой, в привычке пробовать на вкус всё несъедобное, и извечном забывании важных дат. Безрассудность второго выглядела как неправильно собранный пазл. Как пламя в глазах только что родившегося на свет котёнка — пугающе. Нездоровая тяга к риску и нанесении себе травм. Суицидальные наклонности, и умение нарываться на неприятности где бы он не находился. Когда-то будучи в детском лагере в 12 он сумел влиться в компанию ребят, живущих в ближайшем посёлке, толкающей индику детям. Спрятал под кроватью горшочки с канабисом, всю выручку спускал на газировку и жвачки. Через 3 недели, вместо дома отправился прямиком в детскую колонию. В 13 он на спор чуть не спрыгнул с крыши. В 14 он 5 раз подряд играл в русскую рулетку. Два из которых целился в висок. В 15 он систематично угонял мотоциклы. В 16 ввязался в драку, в ходе которой ему выстрелили в локоть, и сломали рёбра. В 17 он встретил его. В мае. Их объединяло разное безрассудство и вечная скукота. Феликс стряхнул снег с обледенелых ботинок, и перешагнул порог унылого вида квартиры. С ходу заявил: — Мама вчера продала мою собаку ради выпивки. — Он потёр посиневшие руки, пытаясь согреться. — Я никак не могу привыкнуть к тому, что у тебя есть родители. Феликс шмыгнул носом и неловко пожал плечами. Хотелось, чтобы не было. Ночью Феликс съел упаковку кислотно-желтых мармеладных медвежат, отчего его язык окрасился. Как в детстве. Как приятно. — Ты будто солнце облизывал. — Хенджин теплел. Он небрежно закинул куртку в переломанный шкаф, и поцеловал. — Ну вот. — Засиял Феликс. — Теперь ты тоже. — На секунду замер поморщившись, и выдал: — Ты что-то сжег? Пахло горечью, металлом и сладостью. То ли тут спали, то ли самоуничтожались. Хенджин прислонялся лбом к пустой бутылке из-под какой-то газировки, и упорно выискивал кислотно-желтые следы на языке. — Почти. — Сделав вывод, что ничего не изменилось, он прилип спиной к дверному косяку со странными узорами и нечитабельными надписями. — Варил в турке какао для тебя. Хотя сегодня с утра было желание сжечь себе ресницы. — Признался. — Почему не стал? — Хочу быть красивым. Мне идёт. — Хенджин кокетливо улыбнулся. — Тебе снова скучно? — Прозвучало апатично и риторически. Не дожидаясь ответа: — Мне тоже. Пожирающая ску-ко-та. Я закурю? — Кури. Только подойди к вытяжке. Напыщенная демонстрация того, что ему не плевать на пространство вокруг себя. Вранье. Как нагло. Словно сейчас они не стоят босиком на окурках, и в ступни не впиваются ржавые дротики. Стол не завален десятками грязных чашек и вырезками из криминальных газет, а последствия утреннего недоразумения с какао, кто-то планирует отмывать. Но Феликс послушно забрался на столешницу, пытаясь не запачкать джинсы почерневшими пятнами. Пахло снегом, исчезнувшей собакой, и галлюцинациями. — Ты умеешь делать динамит? Стряхивая пепел в турку с пригоревшими стенками, Феликс спокойно поинтересовался: — Зачем тебе динамит? — Хочу что-нибудь взорвать. — Например? Хёнджин жизнерадостно улыбнулся. — Планету. Феликс одобрительно кивнул: — Амбициозно. — Так ты умеешь? — Не-а. — Ладно. — Он показушно махнул рукой.- Можно обойтись малой кровью. Феликс спокойно слушал. Барабанил пальцами по скуловым костям. Тлел на холодной столешнице. — Мне нужна доза. — Как банально. — Стабильно. — Поправил Хенджин и удалился из кухни. Феликс остался наедине с сигаретой, прожженной столешницей и сбежавшим какао. В голову приходило что-то тягучее, вязкое. Связывало сознание, дорисовывало пугающе-веселящие образы. Психика трескалась и рассыпалась. Ему не нужна доза. Ему ничего не нужно. Глаза прилипали к предметам. Зрачки прожигались дымом и копотью на потолке. Разлагался. Как проданная мамой собака в руки живодёрам. Она уже сутки лежит обезглавленная в речной воде. Феликс не знал, но тоже разлагался. Под жизнеутверждающую пластинку «Moon River», но всё равно разлагался. Было так скучно. И так холодно. Хенджин сидел на диване, склонив голову над столом. Если провести по нему-можно остаться без пальцев. Когда-то он откопал этот стол в заброшенном помещении, ранее бывшим чем-то вроде парикмахерской. По количеству: засечек, надломов и заноз казалось, на нём кого-то неоднократно разделывали. Вспарывали аорту, ломали рёбра, выворачивали внутренности, впитывали кровь в древесину, а потом просто метали ножи. «Кому-то тоже было скучно?» Хенджин держал в руке скидочную карту масс-маркета. Он однажды стащил её в метро, из кармана какой-то пожилой дамочки. Самый безобидный результат его клептомании. Хенджин шуршал купюрой. Феликс наблюдал. — Ты будешь? Спрыгнул со столешницы, кидая догорающий окурок в раковину. Шипящий звук. Неприятно. «Надеюсь всполыхнет.» Он подошел ближе. — Что это? — Метадон. Так ты будешь? — Да. Хенджин довольно хмыкнул, и разделил белую дорожку на две части. Дёрганым жестом пригласил Феликса сесть рядом. — Постарайся не дотронутся щекой до стола. — Он заботливо улыбнулся. — Ты останешься без кожи. — Ага. Помню. — Феликс. — Хенджин рывком повернул голову. « Сейчас скажет какую-то глупость.» — Давай передознёмся? « Сказал.» — А давай как-нибудь в другой раз? Хенджин промолчал, моргнул пустыми глазами. Такой жутко-притягательный. Он ещё раз прошелся скидочной картой по порошку, измельчая. Вдохнул. Откашлялся, и вполголоса сказал: — Тогда предлагай что-то взамен. — Покататься на роликах по крыше? Или устроить пенную вечеринку в морге? — Феликс вытягивал торчащие красные нитки из дивана, и аккуратно складывал их на колени. Зачем-то. — Я не знаю. Можно съездить на ферму бабочек. Я говорил, что у меня в детстве была муравьиная? Бабушка подарила. Очередная нитка оторвалась. Шов, скрепляющий подлокотник расходится. Феликс поежился от звука, стушевался. — Эй, — Он стряхнул нитки с коленей, и щелкнул пальцами перед Хенджином. — Ты меня вообще слушаешь? Не слушал. Не отвечал. Не присутствовал. Хенджин врастал в диван. Сшивал кожу с тканью. Растворялся. Сжигал глазами потолок. Феликс обессилено потёр глаза. Оглядел полумрак комнаты, и залип на заснеженный подоконник. Через щель в разбитом окне в квартиру попадал снег. Сквозняк одурманивал. Очень холодно. Уныло и мрачно. Он вытащил ещё одну торчащую нитку, и бросил себе под ноги. Казалось, это — десятки чьих-то кровеносных сосудов. Извиваются. Вот-вот заговорят, или взорвутся- весело. Феликс вдохнул метадон, стараясь не касаться стола щеками, и упал на плечо Хенджина. — Я люблю тебя. Реальность скучная. Не плохая, не хорошая. Скорее-никакая. Заурядная и постылая. Хенджин вдохнул первый. Он больше не отвечал. Он больше не слушал. Гортань редко хрипела, руки сводило судорогами. Феликс всё понял. Не сразу, но понял. Он придавливал ногой чьи-то кровеносные сосуды на полу, и молча всматривался в растворяющиеся зрачки. Феликс наклонился к Хенджину и прошептал в поцелуй: — Почему, Джинни? Я ведь не согласился… Хенджин не слушал. Хенджин не присутствовал. Хенджин умер. Хенджину больше не скучно. Голова Феликса стала тяжелой. Затошнило. Хотелось расплакаться. Дышать совсем не хотелось. И не моглось. Но он ни за что не позвонит в скорую. Договориться о двойном самоубийстве-весело. Убить себя и убить другого-веселее. Устроить сюрприз намеренно переборщив с дозировкой наркотика — великолепно. Два безрассудных подростка встретились в мае. Безрассудность первого заключалась в протесте маме-алкоголичке. Безрассудность второго заключалась в надписи «социопатия» в медицинской карточке. Один безрассудный подросток убил себя и другого от скуки в январе. Им больше никогда не будет скучно.