Плохие дни, хорошие дни

- Сань Лан, я правда... Хуа Чэн не даёт договорить, только крепче прижимает к себе бога. Они счастливы. Большую часть времени. Практически всегда. Но. Разве может столько прожитого времени пройти бесследно? Одинокое, бесконечное время. Иногда Его Высочество просыпается... разочарованным. Он раскрывает потухшие глаза и долго-долго смотрит перед собой. Лицо ли Хуа Чэна перед ним потолок или собственная рука, он смотрит так долго и пристально, будто ему безумно опротивел тот факт, что он в принципе способен что-то ещё видеть. И Хуа Чэну бы растормошить, растрясти, разбудить поцелуями и лаской, но... - Я так ненавидел тебя, знаешь, - произносит Се Лянь пустым, честным голосом. И мёртвое сердце раз за разом разбивается в осколки, крошится в пыль. - Я так хотел умереть. Когда не остаётся храмов, не остаётся молитв и пожертвований... Когда не остаётся верующих... боги умирают. Исчезают, истаивают без права на перерождение, от них ничего не остаётся. Но я жил. Я жил и жил, сколько бы меня ни убивали. Мечом, ножом по горлу, тяжёлым камнем по голове. - Гэгэ... - Я так часто умирал и всё равно раз за разом открывал глаза. Просыпался. От боли, от голода, от удушья и утопления. Я просыпался, открывал глаза и продолжал жить. Продолжал идти, тащить куда-то своё тело, в котором непонятно зачем держалась душа. И я ненавидел. Так сильно ненавидел, что временами это чувство было единственным, что во мне оставалось. Я надеялся, что эта связь, эта привязь, что бы ни удерживало меня в живых, исчезнет. Десять лет, пятьдесят, сто... Но ничего не заканчивалось. И я жил и жил, ненавидя и злясь на того, кто так долго продолжает помнить обо мне... Безумие... Безумие жить ради кого-то и не позволять ему умереть... Хуа Чэн не выдерживал, обнимал его, и ранящие слова, бесконечно льющиеся признания, срываясь с губ, протекали сквозь одежду и кожу и роились, свивались внутри в режущий, жгущий клубок. - Прости меня, - шептал он, целуя потерявшее выражение и краску лицо. - Прости меня, прости, что меня не было рядом. - Ты был, - едва слышное. - Ты был. И я. Я так устал просыпаться. - Поспи, гэгэ, - шепчет в волосы, укладывает себе на руку, чтобы хоть так, хоть немного - оставаться с ним. - Спи столько, сколько хочется. - Я ненавидел тебя. - Я знаю. - Я злился, я так злился. - Я знаю. - Ты понимаешь меня? Он не может соврать даже в собственное спасение. Особенно так. - Нет. Но мне очень жаль. Я виноват. Его Высочество молчит, но и не отрицает. Никто не отрицает. Всё, что с ним могло случиться плохого - вина Хуа Чэна, Умина, Хун-эра. Вина того самого существа, что было рождено под Несчастливой Звездой и кубарем скатилось к ногам наследного принца. Хуа Чэн виновен в том, что так долго был бессильным и слабым, ни на что негодным. Он и сейчас. Толку в силе, в богатствах, во власти, если Его Высочество всё ещё жалеет, что продолжает жить? Что, как бы ни заверял в своей любви в хорошие дни, в плохие он не хочет даже просто дышать ради него? Открывать глаза, пытаться вспомнить о чем-то хорошем, что с ними успело случиться? Нет. Только боль, только ненависть. Застарелая, въевшаяся в суть, а от того не столь острая, но... привычная. - Я люблю тебя. Я так люблю тебя, так люблю, - шепчет, когда не слышат. Когда не ответят. Когда... когда не ранят. Он заслужил всё это, каждое слово, каждое признание, нежелание, неприятие. И всё равно больно. И всё равно - закрадывается мысль. Неужели всего этого мало? Он ведь... он ведь правда старался. Быть лучше. Быть сильнее. Быть самым-самым, чтобы Его Высочество никогда не пожалел, что позволил остаться рядом с собой. Хуа Чэн обнимал своего бога - едва тёплого, но всё ещё дышащего, мягкого, и волосы пахнут цветами. Он бы хотел, чтобы плохих дней было меньше. Он бы хотел исчезнуть. Не возвращаться настырно, упрямо. Чтобы Его Высочеству не приходилось снова и снова вынужденно выбирать жизнь. Рука нашаривает кольцо на цепочке, которое он предложил Его Высочеству, кажется, вечность назад. Его прах, остаток бренного тела, что позволяет душе всё ещё топтать землю. Как бы ни выплавлял, ни превращал пепел в сверкающий бриллиант, одна суть - грязь, прилипшая, испачкавшая бога. Легонько сжать, раскрошить, и ничего не останется. Его Высочество хмурится, шевелит губами беззвучно и шарит по своей груди ладонью во сне. Нашаривает цепочку, скользит ниже до кольца и сжимает в крепкой хватке. Боится, что отнимут? - Я не посмею... - шепчет, целуя крепко сжатый кулак. - Этот слуга не посмеет отнять ничего, что принадлежит Его Высочеству. А на утро Се Лянь просыпается совсем-совсем обычный. И глаза, взрослые и мудрые, становятся яркими, светлыми. Он ластится, улыбается и тянется плести ужасные причёски, которые Хуа Чэн носит с гордостью. Хуа Чэн с удовольствием подыгрывает и даже наслаждается тем, как к нему тянутся, как кормят с рук будто любимого питомца, как Его Высочество рассказывает о своих странствиях, о работе на Небесах, будто и не было в его жизни ничего не плохого, будто обошли трудности, будто люди и боги всегда были добры и заботливы к бедному путнику. Хуа Чэн слушает эти истории и всё будто вымораживает внутри. *** Се Лянь знает, что у него бывают плохие дни. Что он говорит то, что чувствует не сейчас, а давно, в совсем плохие, тёмные дни, не такие как эти. Нынешние плохие дни - так, осадок и тень прошедшего. И всё же. В те дни, когда он говорит то, что не чувствует сейчас, то, чему не должно быть места в их настоящем - тёплом и светлом, он ненавидит себя. Ненавидит, когда, вынырнув из паутинного омута, вспоминает, как горят болью и виной любимые глаза. И потому - ластится, осыпает поцелуями, притворяется, что не помнит, что забыл, хотя знает, что ни одно его слово никогда не будет забыто. Хуа Чэн в первые "хорошие" дни мягкий и покладистый, он с преувеличенной (а от того и горчат поцелуи, от того отдаёт солью кожа) радостью откликается на ласки, на любые предложения. В такие дни особенно кажется, что предложи Се Лянь что угодно - выполнят без промедления. Сожги Призрачный Город. Уничтожь Небеса. Прокляни мир. Сделай всё, что я захочу, а затем убей нас обоих... Это ведь и страшно. Хуа Чэн выполнит всё, что от него захотят. И выполнит с трепетом и любовью. Потому что. "Я навеки твой самый преданный верующий". А потом наступают... ещё одни плохие дни. Когда его возлюбленный, его муж, его самый любимый, самый нежный, самый драгоценный... Замыкается. - Сань Лан, - окликает, и сердце сжимается. Он знает, что услышит. Ни ласковое прозвище, ни объятия, ни поцелуи, ничто его не разбудит. По крайней мере ни сразу. И всё равно, даже когда наступают совсем-совсем хорошие дни, Се Лянь знает, что его возлюбленном муже продолжает жить то, что он видит сейчас. Маленький, неуверенный мальчик, искренне считающий себя ужасным чудовищем. Недостойным. Нежеланным. - Ваше Высочество, - откликается мгновенно. - Чем этот слуга может быть полезен? Будто забыл, что может быть чем-то, кем-то большим. Спутником. Соратником. Возлюбленным. Любимым. Се Лянь не отвечает, только молчаливо протягивает руки. Чтобы укрыть, убаюкать, спрятать в себе и никому-никому не позволить обидеть. Ему так хочется плакать сейчас, когда любимый мнётся неуверенно, не способный отказать, но и не уверенный, что заслуживает того, что всегда будет принадлежать ему - утешения, тепла, любви. - Мой драгоценный, мой нежный, мой милый, - шепчет Се Лянь, когда наконец снова может обнимать и чувствовать. Как бьётся призрачный пульс, как нагревается кольцо на цепочке рядом с принадлежащей ему душой. Сань Лан тихий и неуверенный, он не шевелится и не дышит, забывая притворяться живым. Замер, притихший и сжавшийся. - Почему гэгэ плачет? - спрашивает, не отстраняясь. - Я люблю тебя, - отвечает Се Лянь. Плачет? Возможно. Хуа Чэн не отвечает, они и так знают ответ. Любит, конечно же любит. Но не уверен, что имеет право на эту любовь. На ответ, на взаимность, на ласковое, тёплое, заботливое обращение. Казалось бы Хуа Чэн только рад был бы, если бы ему приказывали грубо, вытирали ноги и таскали за волосы обращаясь так, как с ним обращались всё детство и юность - как с грязью. Наказывая всеми видами жестокости всего за одно-единственное преступление - что родился. Се Лянь шмыгает покрасневшим носом и улыбается, когда Сань Лан всё-таки отстраняется, чтобы вытереть рукавом его слёзы. Не руками. Потому что - грязные. Се Лянь целует и эти руки, и эти брови, скорбно нахмуренные, и недоверчивые, раненые глаза. День, два, может быть больше, и наконец-то наступают хорошие дни. Когда чувствуются крепкие объятия сквозь сон, а утром просыпаешься от собственного чиха, потому что игривый демон прядью своих волос, островатых и колких - щекотал нос. - Доброе утро, гэгэ. - Доброе утро, Сань Лан. В хорошие дни, которых становится всё больше и больше Хуа Чэн игриво наваливается сверху, целует в щёку и шею, устраивается головой на груди, чтобы прямо ухом слушать стук любимого сердца. Расплывается, становится мягким, урчащим. В хорошие дни, которых становится всё больше и больше Се Лянь со смущением называет мужа своим любимым мальчиком, яркой звёздочкой, упавшей ему в руки. Он принимает заботу, когда ласковые руки плетут вычурные косы с живыми цветами. Вертится перед зеркалом, смотря на такого непривычного себя - ухоженного, холёного и откровенно избалованного любовью. И видит точно такое же удовольствие, такое же кричащее счастье в чужом взгляде. - Я люблю тебя, - говорит Хуа Чэн, перебирая губами лепестки цветов в его волосах. - Я люблю тебя, - говорит Се Лянь, выворачиваясь из объятий только ради того, чтобы притянуть за маленькую косичку к себе. Прижаться, раствориться и вдруг поверить, что больше плохих дней не будет. Только хорошие.