звенящая пошлость

понимаете, я непоследовательный. прямо тошнотворно. то есть обычно людей от меня укачивает. но сейчас я попробую начать с начала. так вот, удостоверившись в успешном поступлении в университет, я вернулся домой, рухнул на кресло и проспал двадцать семь часов. мой иссохший мозг просто взял и впал в кому. так получилось, что весь одиннадцатый класс я давился четырёхчасовым сном шесть дней в неделю и чем бог даст в седьмой день. перед экзаменами я вообще не откинулся только потому, что кушал как не в себя. как известно, по закону инерции (или по второму закону ньютона?) сила действия равна силе противодействия. то есть чем больше человек угнетает свою эндокринку, тем сильнее она его впоследствии ёбнет по башке. как-то так. я это к чему! двадцати семи часов бессознательного состояния моему юному организму хватило в качестве моральной компенсации за егэ. а дальше чё? дальше моё тщедушное крохотное тельце начало компенсировать одиннадцать лет обучения. вот как получилось, что я из своих вполне нормальных ста шестидесяти шести за одно лето выстрелил в сто восемьдесят три и не хотел спать весь первый семестр. отдавая себе отчёт в том, что прекрасное не вечно и жизнь не малина, я со всей решительностью на всё готового человека, стоя полуголым перед зеркалом в воинственной позе и размахивая безопасной бритвой, весь в облаках пены, как новорождённая венера, в один прекрасный осенний день поклялся при первых позывах как следует подрыхнуть не раздумывая как следует подрыхнуть. этот незначительный факт моей биографии сохранил мне хрупкую детскую психику. ну, почти. остальным — по крайней мере, подавляющему большинству — было не дано. * дивный новый мир высшего образования встретил меня с распростёртыми объятьями, которые я партизански игнорировал. я ходил как просватанный всю первую неделю после заселения и ни с кем не разговаривал, ловя неприязненные взгляды полторашек-однокурсниц. мне иррационально хотелось упасть им в ноги и чистосердечно поделиться своей трагической историей сбоя гормона роста, но культура побеждала. я мужался и бойкотировал. но потом ко мне в комнату подселился один майонезный шлепок, и всё, по простонародному меткому выражению, пошло вдрызг. упаси вас господь заходить в комнату общежития с самодовольным выражением на морде! а также мордочке, лице, личике, лике, рыле, щах, роже и так далее. я обращаюсь именно к вам, граждане гуманитарии. вы достоевского-то читали? спойлер: таких либо укокошивают, либо уголовно наказывают (иногда в качестве вышеупомянутого тоже укокошивают). у этого типа была именно морда. та, которой бабушки обзывают котов, и та, которой об пень в знаменитом анекдоте. он вошёл, как будто это было его фамильное имение, а не столетняя оплёванная нора для бюджетников. — о-ой, — блаженно протянул майонезный шлепок, плюхнувшись на кишащий клопами суровый матрас. деревянный каркас кровати нескромно ему поддакнул. он был тем, что в душных книжках зовут миловидным созданием. я искренне делал вид, что он проблема, и категорически не обращал на него внимания. — почему такой красивый — и грустный? — поинтересовалась проблема. я немного подумал. подавился буквой «х». — бутерброд невкусный, — буркнул я благоразумно. — ты кто будешь, голубчик? — юлиан, — привстав на локте и приветственно протянув вторую руку, отрапортовал он. юлька, решил я. кивнул, пожал его узкую ладонь и уткнулся обратно в самоучитель иврита. * спустя миллиард лет мне объяснили, что злобные, но небольшие юные леди, наблюдаемые мной в течение первого времени, имели, как говорится, на меня краш. я долго смеялся, а потом, когда мне объяснили, ужасно расстроился. дело было вот в чём. я выглядел как молодой и относительно трезвый есенин, что вводило в религиозный экстаз всех подряд. катализатором всему этому служила моя физическая недосягаемость, в большое отличие от оригинального есенина, а также наличие, вернее, будущее наличие у меня нормального филологического образования. то, что я потом хотел связать свою жизнь с любительской критикой, никого не тревожило. в чём я, естественно, никого не осуждаю. гораздо больше народ волновало моё провинциальное происхождение. отпрыск города-героя (как мать, поняли, да?) курска, я оказался в московском вузе исключительно благодаря своему недюжинному словесному таланту и жертвенности. что-то мне подсказывает, что спи я в школе хотя бы на час больше, не видать мне было бы уютного местечка на филфаке как своих ушей. поэтому я не терял зря времени на образовательный процесс и на уроках читал. к этому мы ещё вернёмся. вводило ли в ступор окружающих моё разительное сходство с крупнейшим (только в переносном смысле) алкоголиком, хулиганом и ловеласом двадцатого века? вполне вероятно. ошеломляла ли меня возможность такого сравнения? у, блять. не то слово. я был на грани истерики восемьдесят процентов времени. остальное время я спал (муа-ха-ха-ха). но кроме шуток! на моих мерзких часах время для очередного лирического отступления. я был гей. впрочем, почему был. короче, как факт, я был гей, педераст, голубой, гомосек и твинк. а меня приняли за европейца. ситуация историческая во всех смыслах, авторитетно заявляю как человек, изучающий углублённую историю. а теперь гвоздь программы! самое тупое было в другом. за есенина как за человека, написавшего 'письмо к женщине', мужская половина обучающихся приняла меня, видимо, из-за внушительных размеров, с обладателем которых не стоит иметь недоразумений. а за аполлона, который, на свою беду, втюривался пару раз в симпатичных мальчиков и вообще, мол, негодяй, являлся плодом воображения опущенных греков, она приняла злополучного юлиана. в чём была не так уж далека от истины. но к сути проблемы потом. в данный момент важнее другое: я в то время по соображениям мужчинства, сожительства и товарищества выступал самым ярым защитником его натуральности, чем, кажется, удивлял даже самого юльку. * учебный процесс достаточно быстро вынудил меня завести многочисленные знакомства, поэтому фактически я не получал никакого самостоятельного знания. что, учитывая мои школьные практики, подозрительно смахивало на нездоровую систему. нет, я, конечно, тоже всегда был на подхвате, а также учил, бился в конвульсиях и жрал раз в день казённую еду за компанию со всеми, но на парах отключался. периодически. не на всех. ненадолго. тем не менее, несмотря на то, что друзей, причём мировых, у меня было полно, домой (э-э, 'домой') я никого не водил. 'дома' жил юлька. до сих пор не могу осознать, что мы не поубивали друг друга в первую неделю. если я был условным есениным, он был условным дорианом греем. или нет, даже сириусом блэком. но конфликт состоял, в основном, не в конкуренции наций. чтобы не болтать попусту, скажу лишь, что он условно разбрасывал носки, а я условно замахивался на него скалкой. это выяснилось в кратчайшие сроки после нашего заселения — я даже не уверен, что мы учиться начать успели. за дверью нашего бомбоубежища выстраивались очереди; проходя по универу, и он, и я одинаково вздрагивали, когда нам на встречу шла группа из двух и более человек любого, но преимущественно женского пола; иногда мы в истерическом порыве, закрывая глаза на непримиримую вражду перед лицом беды, встречались в туалете, курили и ели как ненормальные, плаксиво делясь событиями бодро идущего дня; наша холостяцкая дырень славилась на весь квартал; кончилось тем, что нас стали пасти даже девочки с юридического. мы молились поскорее умереть. и здесь мы подбираемся к основной сюжетной линии. было разительнейшее различие в наших мировоззрениях, скорее повод для дискуссий, чем для претензий, но мы никогда это не обсуждали, боясь, видимо, что дело дойдёт до кровопролития. я находил покой во сне. юлиан же, не щадя ни себя, ни, господи боже, меня, утешался кофе. как он вонял! уж чёрт с ним, с юлианом, который благоухал всеми древесами красной книги в зависимости от времени суток, но его энергетическая бурда... ладно бы юлька мешал какой-нибудь растворимый, из банки, ладно бы он даже занял мне всю кухню кофемашиной. но он варил его в турке! я, как ясно из моих предыдущих заливистых трелей, никаких проблем со сном не имел, но когда мне нужно было, скажем, припудрить носик, промочить горло или вспомнить первые двадцать строчек илиады для очистки совести, потом я грезил скрабами и гаданием на гуще — двумя вещами, подрывавшими во мне остатки мужественности. * когда в разгар зимней сессии юлька ворвался в апартаменты, как мы любя называли наше, государственное то есть, семейное гнёздышко, с отчаянным 'и-эх-х!', я удивился только тому, что он казался застигнутым врасплох. возможно, чувства мои были притуплены конъюнктивитом и конспектом по античке. я поднял воспалённые глаза, и в моей грешной душе сейчас же поселилось нехорошее предчувствие. — здравствуй, голубчик, — ехидно поприветствовал его я и опять ушёл в тетрадку. он ухнул своими потрясающими вельветовыми клёшами прямо на пыльную тумбочку за неимением другой подходящей для уханья мебели и забарабанил пальцами по коленке, озабоченно осматривая потолок. как будто это не он каждый вечер в него пялился как приклеенный вместо того, чтобы философию ботать. — лёшка! туши свет, — глухим голосом воскликнул голубчик, теребя передние пряди причёски, которую сейчас называют вулфкат, а раньше называли 'тёмные вьющиеся локоны обрамляли его женственное лицо', и замолк. лёшка — это я. хотя меня так лет с пяти называют только бабушки и всякие личности, торчащие мне денег аж со средней школы. у меня есть теория, что юлька таким образом изощрённо мстил мне за свою кликуху, на которую здорово сердился. — чё? — патетически отозвался я, пытаясь вспомнить хоть что-нибудь из антички и при этом проявить достаточно эмоции, чтобы юлька не зарядил мне своей очаровательной светлой головой в нос. — я погиб, — поделился он со мной. — да? — заинтересовался я, на секунду потеряв бдительность. юлиан немножко посопел. так и не решившись, он спрыгнул с тумбочки и вылетел обратно, громко крикнув 'ёб-твою-бога-душу-мать-нихай' при столкновении с какой-то перепуганной поклонницей. хлипенькая картонная дверка, держащаяся до сих пор только на честном слове и замке восьмидесятых годов, ойкнула и мокро хлопнула со всей дури. помимо обычая всё оставлять там, куда оно упало в первую секунду, у моего сожителя (в смысле, сожильца) было ещё две не менее удивительных привычки. первая заключалась в том, что он постоянно что-то делал своими длинными и бледными, как у виктора из бёртоновского 'трупа невесты', пальцами. я смутно догадывался, что где-то он это вычитал или подсмотрел, а потом, когда голубая юношеская мечта утратила былое очарование, не смог от этого избавиться. вторая привычка, уж не знаю, нарочная или нет, но очень характерная и чрезвычайно раздражающая, состояла в распоряжении словарным запасом дмитрия прокофьевича разумихина, новых русских бабок и среднестатистического мытищинского быдла при манерах беллатрисы лестрейндж. но об этом позже. о подробностях погибели юлька так и не заговорил, но у меня и без него были мысли. самая основная и самая правдоподобная была о том, что мой сосед лишился спонсирования. * сначала я вообще не понял, как он попал в общежитие. всё объяснилось уже потом, спустя много недель, в один прекрасный вечер, когда мы организовали толкотню на кухне. я ел свой чай с чёрным хлебом, а юля — кофе с профитрольками. периодически, в кульминационные моменты, он тырил у меня хлеб. если коротко, он, во-первых, с упоением описал свой быт до вступления во взрослую жизнь, а потом уныло поотвечал на мои вопросы по поводу подробностей того, как же так получилось, что мы оказались в более-менее равных условиях. как я и предполагал, он жил под тёплым бочком президента и был богат как тысяча чертей. точнее, у его родителей была уйма деньжищ. типичный принц навин, причём с известными последствиями. его маман оказалась мировой женщиной и однажды открыла для себя любопытный факт: если сына не научится выживанию, он, скорее всего, без особого труда откинется. она окинула оценивающим взором сложившуюся ситуацию и нашла его уже поступившего со своим слабеньким проходным баллом на бюджет и попивающего в это время отличный чёрный кофе. я не разбираюсь, но, скорее всего, какую-нибудь арабику. и в её благородной крашеной голове родился план. по блату запихнув юлю в общагу, эти выдающиеся люди продолжали снабжать его средствами, вполне способными прокормить несколько больших подмосковных семей. и тут, в один момент (если быть точным, в один из самых волнительных моментов в жизни первокурсника), они взяли и смотали удочки. в один момент юлиану просто не пришли деньги. я думаю, все пять стадий горя он прошёл сразу после звонка родителям. наверное, я застал его в депрессии, и, честно говоря, мне бы очень хотелось узнать, как у него происходило принятие, но на следующий день, явившись непонятно откуда после ночи непонятно где, в последний предсессионный день, он был сверхъестественно хладнокровен. особенно для человека с характером маленькой лупоглазой собачки. * нет, серьёзно, он очень стойко держался. во-первых, не кинулся сломя голову продавать свои непонятные шмотки. непонятные — потому, что то ли уморительные, то ли гениальные. во-вторых, отошёл за считанные часы и больше этого предмета ни с кем не поднимал. в-третьих, он реально начал искать решение! хотя, возможно, и не совсем типичным образом. было очень грустно смотреть на него, вынюхивающего кофе у преподов. он выглядел как пёсик (вероятно, чихуахуа) павлова, которому внезапно не то что питание перекрыли — все лишние дырки зашили и выпустили обратно на улицу. то есть лаял на автоматические лампочки в подъездах. единственное, что портило жалкое и обнадёживающее впечатление — он занял у меня кучу денег, и я остался прозябать в нищете. мысль о спасении души грела, об опрометчиво заранее не оплаченном центральном отоплении — не очень. на следующий день, когда закончились пары, юлька явился со счастливым видом и таинственно шепчущим нецензурные посылы всемирным экологам и проэкологам квадратным кожаным рюкзаком. знаете эти навороченные кожаные минималистичные рюкзаки, которые как будто ранцы, но скорее портфели? вот с таким. явился и шлёпнул свою писаную торбу прямо передо мной, миролюбиво похрюкивающим молоко из бумажного пакетика. — чё сие? — без особого энтузиазма полюбопытствовал я. 'чё' было моим любимым словом. — надеюсь, что-нибудь, имеющее отношение к капитализму. юлиан с видом тихого превосходства молча обнажил содержимое своей академической тары. на стол горой самоцветов хлынули нарядные пакетики с одноразовым кофе. — во, — нежно резюмировал обедневший дворянин. я медленно-медленно поднял брови вверх, и с этими самыми высоко поднятыми бровями медленно-медленно поднял взгляд на юльку. смотреть на инвестиции моих сбережений у меня не хватало духу. — что — во? — флегматично осведомился я. юлиан округлил глаза и ошарашенно сделал шаг назад. — что — во? ты записался в контрабандисты? ты собираешься сделать широкий художественный жест и сделать хэнд-мэйд штаны для танца живота? ты можешь доставать их по очереди из шапки? или ты надеешься подкупить этим публику, выступая с игрой на своём страдивариусе? — вопрошал я, от души пиная шкаф в опасной близости от чехла с его худшим пьяным воспоминанием из детства. — мы будем их нюхать? хочешь смешать их с песком на тренажёрке и хихикать в кустах над подозрительными качками? или будем вместо сессии готовиться к удачному замужеству и отбирать горох от чечевицы? я взял дыхание, но юля оправился от первого шока и закусил удила. — какой же ты желчный, омерзительный ворчун. прямо змеюка. блядина даже, — веско выговорил мне козерог, полемист и неврастеник. — почему я не могу выбирать, что мне пить? как ты не понимаешь наших разных базовых потребностей? на кой ляд мне вообще такой товарищ, если ты придираешься даже к моим вкусовым особенностям? и, махнув гривой, он выскочил из кухни. собственно, далеко идти ему было некуда, поэтому он с видом оскорбленный добродетели осуждающе раздавил кухонную табуретку. с ногами. прямо в мартинсах. — попробуй, — с притворным благодушием предложил я ему с приглашающим жестом, параллельно думая, что шмотки у него всё-таки гениальные, но сам он дурацкий. дурацкий гений моды с усилием встал обратно, взял мою, единственную чистую на всё общежитие, чашку, совершил сакральный ритуал (честно, я слышал, как он что-то бормотал, безбожник) и отхлебнул что-то предположительно карамельное. если бы юлю ткнули пальцем в живот, он вызвал бы неотложку, исследовался на рак и засудил окаянного до трусов. но тут, не дрогнув лицом, он торжествующе взглянул мне прямо в глаза своими едва тёплыми, грязными, отчеканил: — амброзия, нахуй, — и вылетел из кухни. когда он на меня смотрел, мне показалось, что меня мутит, как от высоты. я постоял, одним глотком допил его ужасную жижу, помыл свою чашку и ушёл из кухни. * просадив все наши общие, кровью и потом заработанные стипендионные (мои) и ранее нажитые (его) деньги, юлька пустился во все тяжкие. никогда не видел, чтобы человек, настолько неспособный ко вдумчивому обучению, так остервенело зубрил поразительно скучные предметы. однако необъяснимо, но факт: он вцепился зубами в самую близко лежащую возможность капельку заработать. он чуть не провалился на лингвистике, на лекциях по которой шпарил как пулемёт. наверное, решил, что и так сойдёт. однако вытянул, вследствие чего мы два дня беспощадно праздновали его существование в чужих компаниях почти бесплатно. когда мы пришли в себя, оказалось, что нам хватает на коммуналку. перекрестившись, я сходил в налоговую и спас юлиана от ещё одного трагического лишения в жизни. потом последовали поездки к семейному очагу, новый год, много еды, нытьё всем, кто спросит, чистые ноги и всё такое. однако всё хорошее когда-нибудь кончается, и, оставив семейство в уверенности, что юленька — российское чудо света, я вернулся к жестокой реальности. вообще-то больше всего он переживал из-за отсутствия разнообразия: судьба лишила его возможности ежемесячного шоппингового запоя, и он ходил как в воду опущенный, сколько бы я не заверял его в том, что он выглядит сногсшибательно. кончилось тем, что он стал носить мой перекрашенный свитер, нахально называя это гранжем. но есть хотелось. я уже целую вечность подрабатывал в университетской газете, а юлька наотрез отказался к нам подключиться. жить и дальше в бесконечном раздоре показалось нам невозможным, и мы потихоньку стали дружить. происходило это по большей части потому, что и я, и он его жалели. так вот, наше внезапное для всего светского общества сближение послужило причиной клятвенного заверения юльки отдать награбленное в мозолистые руки. я не верил, но верил. делать было нечего. * и вот однажды лёд тронулся. юлиан, дрожащими ручонками откручивая на своей умопомрачительной вампирской блузе чёрного шелка все матовые от влажных пальцев узорные пуговицы, торжественно вручил мне немножко денег и сказал, что это аванс. — лёня, — нежно пропел он мне с тихим счастьем в голосе, и я бы обиделся, потому что я алексей, а не леонид, но он совал мне взятку, — лёня, я выбрался из непрухи и скоро отплачу тебе за твой добрый нрав. вот эти бабки — аванс. я сомневался, что он сам собой знал такое слово, но особого внимания не обратил. на все вопросы юлька отвечал отважным молчанием или уверениями в своём крепком здоровье. я поступил, как поступил бы любой нормальный взрослый мужчина, и пустил всё на самотёк. но через неделю с лишним терпения взвинченного товарища я внезапно наткнулся на улику. загуляв по городу в радиусе примерно лишних двухсот метров, наслаждаясь пробирающим до костей северным ветром, я активно жалел, что мама меня о таком не предупреждала. собственно, больше всего на прогулках я был занят гетеросексуальным избеганием религиозных фанаток, а потому изучил москву скорее с затылка, чем анфас. в одном из таких закоулочков я и обнаружил летящие клочки. в буквальном смысле. кстати, если вам кажется, что я разговариваю началами книжек, то вам не кажется. мне за это четыре раза филологиня выговаривала и два раза лингвист. ничего не могу с собой поделать! слава богу, пока ни одной серьёзной работы не пришлось сдавать. школьные не обсуждаются, потому что я их скатал вместе с цитатами из рассказов паустовского, а экзаменаторы не заметили. школьные экзамены я вообще стараюсь не обсуждать в рамках профессионального шпионажа. так вот, о клочках! завернув в один московский дворик, но, конечно, не тот, который втыкается в центр провинциального белорусского городишки с горкой в виде спасской башни и маленькими бойницами по цементостружечной стеночке, а в тот, который обшарпанный и с крохотной церковью, которых везде понатыкано, видимо, из расчёта, что чем меньше до неё идти, тем меньше шанс, что новообращённый передумает, я страстно прильнул к шершавой стенке какой-то хрущёвки. убедившись, что моя преследовательница потеряла след, я глубоко вздохнул и уже приготовился к походу за наидешёвейшей провизией во всей первопрестольной, как вдруг вперился взглядом в маленькое объявление. на нём готическим шрифтом старательно было написано: 'отдамся в крепкие руки за банку хорошего кофе (200 г) или её стоимость. возраст 18, оплата незамедлительно'. и приложен телефон. я даже не стал проверять контакты. второго такого больного ублюдка в мире не существовало. я сорвал листочек вместе со всеми жиденькими оставшимися отрывными номерочками, чтоб им пусто было, и с ним в кулаке и полтинником кошек на душе угрюмо поплёлся домой. что же делать? — думал я. вот приду и скажу ему всё, что я о нём думаю. ага, скажу, как же, юноше девятнадцатый год, а я перед ним лебези? ну нет, сам будет разбираться со своими подростковыми кризисами. а если он приведёт молодых людей к нам в общагу? да пусть хоть десять их приведёт, мне-то что. а жалко всё-таки! ну, жалко, а что делать? он меня съест, и правильно сделает — у него дефицит незаменимых аминокислот, токсик я эдакий. плюну я ему в душу. если что? если скажу. а если не скажу? тоже плюну. что же делать? в великом расстройстве я дополз до общежития и вспомнил, что шёл в магазин. * думать было, вообще-то, некогда. в этом мне хватало мозгов себе отдавать отчёт. я не мог позволить юльке торговать своим молодым телом. мне нужен был план на миллиард долларов, но как-нибудь так, чтобы выходило в пределах студенческого бюджета без ущерба биологически значимым элементам. и тут в один день, пока я медитировал на второй половине пары по культурологии, меня как током ударило. по ощущениям, такой ток тянул на годовую продукцию аэс. я содрогнулся всем своим длинным филологическим туловищем, широко раскрыл глаза и чуть не лопнул. молодых людей? — чётко и медленно проговорил я по слогам собственную мысль у себя в голове. и меня осенило. и я сбежал в туалет аж до конца пары. за это же время у меня был готов искромётный, идеальный, беспроигрышный вариант спасения юльки из цепких лап перспективных сутенёров. приготовления к осуществлению моей безумной затеи заняли у меня безумное количество свободного времени, столько же материальных вкладов и эмоционального напряжения. зато я был самый готовый из всех мировых спецагентов. сейчас, оборачиваясь назад на своё невинное, полное невзгод и опасностей прошлое, я нередко спрашиваю себя: почему, лёша, ёбанный ты по башке, тебе не приходило в это самое место, что нужно обдумывать непредвиденные обстоятельства заранее? и, как правило, мне кажется, что ответ заключён в формулировке вопроса. но, так или иначе, в то время я был безусловно уверен, что план не имеет ни единого изъяна. что в корне противоречит ходу дальнейших событий. впрочем, судите сами. * итак, спустя пять дней после моего страшного открытия, один мой недоумевающий приятель, чьи мягкие ткани я однажды играючи прикрыл, набрал номер с жёваной бумажки, сопровождаемый моим горящим взором. — ало? — скороговоркой сказал мелодичный голос в трубке. — хуем по лбу не дало? — внятно и зло сказал я, и мой приятель хотел чихнуть, но сдержался. — адрес такой, детка, — хрипло сообщил он вместо этого. он поступил на кулинарный, потому что выяснилось, что для актёрского необходимо музыкальное образование, а он умел играть только сами понимаете на чём. — пиши. телефон помолчал. — пишешь? — угрожающе уточнил мой одарённый знакомый. — пишу, — пискнул жиголо с сорокалетним опытом. когда было кончено, мой приятель сказал, что если я не расскажу ему подробности, когда всё кончится, он подаст на меня в пацанский суд. я клятвенно пообещал. выметая его из его же (пардон! издержки супергероизма) квартиры, я доверительно заглянул ему в глаза и с чувством произнёс: — твою мать. он понял. по крайней мере, сочувственно кивнул и стремительно ретировался. пока я ждал, меня то и дело взрывало матом от того, что я нервно перебирал руками. по прошествии получаса я не выдержал и, перестраховавшись, подготовил всё раньше, чем надо было бы. оставался ещё час. от безделья и стресса я чуть не начал курить. меня мистическим образом спасла мысль о фредди меркьюри, то есть курении, спиде и беспорядочных связях. в забитое время я услышал звонок в дверь. я по быструхе помолился и, неслышно открыв дверь, убежал в спальню и сел на кровать, сцепив пальцы и уставясь в пол, как поступил бы любой нормальный взрослый мужчина. как через одеяло я слышал, как юля споткнулся о банку кофе на пороге. слышал, как он семенил, хрустя суставами, по кофейным зёрнам до спальни, и слышал, как мелко дребезжали его кольца по ручке двери. он просунул голову в проём, смотря вверх, вошёл целиком взглянул на меня. я посмотрел на него своими есениновскими глазами, тряхнув ржаными кудрями, и ослепительно улыбнулся. у меня постукивали зубы. юлиан выглядел как альфред дуглас. или как дамиано давид. я не смог определиться и почувствовал, что у меня ослабли ноги. потом всё случилось внезапно и молниеносно. юлиан ахнул, схватился за сердце, ударился в слёзы, треснул ребром кулака по косяку и утопотал из квартиры. спустя сто лет я очнулся, встал, прошёл в коридор и закрыл квартиру. банки не было. * неделю юлька дома не ночевал. я так испугался, что всё только испортил, что чуть не съехал в неуспеваемость. у меня даже режим сна полетел. и мне всё время приходилось веселиться! я ел не дома, потому что все мои запасы на чёрный день погорели на кофе, а так как самый выгодный источник пропитания — гулянки, я всё время орал тосты на чьих-нибудь днюхах. а после, оставшись один, в хоть и не пустынной по причине маленькости, но пустой и необитаемой квартире, страшно страдал. отчаявшись окончательно и твёрдо решив в понедельник заявиться к юлькиным родителям, я в мучениях доживал неделю. однако никуда мне заявляться не пришлось, ибо в понедельник юлиан заявился сам. точнее, не так. он подбросил мне письмо счастья. если ничего не сокращать, то вот письмо в его оригинальном варианте: 'дорогой (зачёркнуто) уважаемый (зачёркнуто) милый лёня! проживая по кругу события минувших выходных, я всё снова и снова убеждаюсь в том, что Вы — оху (зачёркнуто) бесчестный, беспринципный человек. зная, что я, будучи юн и неопытен, нахожусь в нужде, с Вашей стороны такое поведение в высшей степени низко и неуместно (немного смазано). тем не менее, я уверен, что даже у такого ублюдка и шакала (немного смазано), как Вы, найдется объяснение такому бесчестному (зачёркнуто) беспринципному (зачёркнуто) бесчеловечному, чудовищному поступку. если Вы сможете объясниться подобающим образом и оправдать содеянное, я готов и дальше делить с вами стол, кров, сигареты и конспекты (закапано слезами). несмотря на то, что Вы упырь, как бы сердце моё и рассудок ни боролись между собой, Вы мне всё равно нравитесь (зачёркнуто) глубоко симпатичны как человек (густо перечёркнута вся фраза). и хотя мне на Вас до жопы, я открыт к идеям и предложениям. целую (зачёркнуто) с наилучшими пожеланиями, юлиан' если сокращать, выходило что-то вроде 'ты (Вы) козёл, но ничего такой'. сначала я умилился. письмо было трогательным и очаровательным, и я чувствовал себя недостойным любых положительных чувств такого прелестного мальчика. шутка. сначала мне захотелось его придушить. зачем, скажите на милость, было портить бумагу? что, у него только последний листик, иначе пришлось бы писать на туалетке? нет, надо ему драму развести. уже потом я умилился. и мне действительно — бля буду! — стало очень плохо и стыдно. прессовав всю неделю свою совесть тем, что он цапнул банку, теперь я не смог применить этот убийственный аргумент. словом, он сразил меня наповал. я твёрдо решил извиниться. * дальше я не буду рассказывать. это неэтично, никого не касается и вообще пропаганда. блин, ну ладно. мы встретились на тверской в какой-то приторной кафешке по его инициативе. я горячо рассыпался перед ним в остервенелом раскаянии, и он меня простил. вживую было смешнее: я бухнулся на колени на глазах у прибалдевшего персонала, а юлька, что-то невнятно лопоча, начал меня поднимать. я встал, чинно сел обратно и мы поговорили как мужик с мужиком. я отвёл его до метро, юлька обозвал меня балбесом. мы прошлись до кремля, юлька показал мне свой дом, я обозвал его мажором. он мстительно сейчас же начал называть меня исключительно 'лёня' и 'лёшка', без адресации вообще ко мне не обращаясь и местоимения бойкотируя. огрызаясь и ненавидя друг друга, мы доползли до ближайшей скамейки. посидели молча. подышали друг на друга огнём (зачёркнуто) свежим воздухом. он фыркнул, и я вдруг рассмеялся. он посмотрел на меня как на дурака и тоже захихикал. — пойдём домой, — сказал я. юлька покраснел, как яблоки гала по тридцать за килограмм. через месяц я начал пить кофе.