Долмэд

      Небо рыдало холодными стеклянными слезами. Лезвия острого воздуха, все ещё наполненные запахом серы, рвали обессиленные бурые листья с отчаянно хлещущих по ветру берёзовых ветвей. Тяжело шлёпал усталый осенний дождь, крупно и лениво, будто машинально роняя огромные капли в светло-коричневую муть. Расползались по грязи до последнего знакомые камни старой, избитой дороги. На застывшую без перчатки ладонь налип потерянный лист, сморщенный, заплаканный. Прижался крепко-крепко, не даваясь разлучным ветрам. Пальцы почти онемели, повод казался толстым и гладким, кожа покраснела, став почти в цвет ещё не зажившим, до мяса разбитым костяшкам.       Да наплевать! Пускай он жжёт, ледяной дождь, злой ветер. Все это так неважно, что и думать не стоит. Лучше прикинуть, сколько ещё дороги осталось. Близко ведь совсем. Вот и сосна одинокая, танцующая, сплетенная с ветром своим искривлённым стволом. Отсюда полчаса от силы до первых постов. Часа полтора до дома.       Он едет рядом с Младшим, впереди. Единый… Да что я думаю, глупость, привычка присохшая… Да нет уже Младших, Средних, Старших. Один остался, да и тот давно уже вырос, так давно, что кажется и памяти не хватит. Настигшее, неизбежное горе мутит её туманом, прошлое тонет точно в зимних заводях погибшего Хелеворна.       Да проклято всё. Сбылось, демоны драные! До последнего слова сбылось. И после этого — прощение? Прощение — когда хочется только кричать в бездушное небо? Когда крошевом рассыпается душа на осколки? Не нужно оно, это ваше прощение! Заберите! Отдайте другим, кому угодно… Оставьте нас… Вы уже ничего не вернёте! Мы — никогда не забудем.       — Командир? Айкасурэ?       Приехали значит… Стоят у заставы.       Стремя к стремени рядом Серебряный, мокрый, как куропатка, взъерошенный буйным ветром. Глаза краснющие, пустые-пустые, точно забрали что-то оттуда. Будто было, а не замечали, пока не исчезло.       Знакомо до злобных проклятий на зубах. Интересно, а у него самого что в глазах. Уж точно не свет Амана…       — Мой князь!       А это страж. Сейчас скажет, что в крепости все в порядке. Ну конечно. А потом…       — Айкасурэ… Где же Старшие?       Серебряный белеет, молча, криво проезжает в ворота, едва не сбивая с ног дружинника. Лишь бы не говорить, не говорить…       — Айкьо! — в голосе стража нервная дрожь, — Хоть ты не молчи. Оба?       Как только силы кивнуть хватило? Не понятно. Думалось, что никогда не выйдет…       — Отойди, Карно, — сказал, едва языком ворочая, — Не проехать же…       Страж услышал, отступил молча, замер у стены. И когда Айкасурэ обернулся, уже издали, все ещё так и стоял. Как пришибленный. А ещё княжичам говорить. И кивка им не хватит, и двух слов не хватит. Сил бы хватило. И им, и ему, и Серебряному.       Он нарочито выпрямился в седле, перебрал повод. Вдали змеился ощетинившийся частокол первой полосы укреплений.       Айкасурэ Лассэ Ориконо вернулся к крепости Долмэд. ***       — Нерушимая! — улыбались таргелионцы, — Упорная малышка…       А ведь давно уже нет ни насупленного Карнистирова Хелеворна, ни рыжего, холодным солнцем согретого Химьярингэ, ни боевой песней застывших Врат, ни резных башен Аркалондэ. Устоял лишь Одинокий Холм да эти грубоватые стены, сложенные не по-эльдарски неуклюже. Зато надёжно.       Не падёт Долмэд. Теперь уже точно, и хоть за это благодарить стоило.       Ну, спасибо… Спасибо. Можно даже прошептать это куда-то вверх. Язык не отвалится. И проблем-то… Спасибо! Слышите?       Землю тряхнуло, лошади испуганно прянули в стороны. На миг сбился ровный дождевой ритм. Айкасурэ успокаивающе похлопал своего Ястреба по холке. Вдруг вырвался у его какой-то нервный смешок.       Да нет, мысль дурацкая, не будет такого. Не может быть.       А Серебряный уже у Ворот, спешился неловко, на миг прижался к конской шее, будто сил стараясь подчерпнуть. Айкасурэ быстро подъехал, встал рядом.       — Держись.       — Я устал.       — Ради них, ради нас, taro.       Он дёргается от обращения, словно от пощечины. На прокушенной губе набухает капля, алая, в цвет знамён.       Ворота распахиваются. Медленно, со звонким металлическим стуком цепей и тяжёлой кованой ручки.       — Ринквэ!!! Вернулись!       Две тёмные макушки срываются с места, в дождь. Вроде и большие уже, а всё те же. Вроде и воины, и героями стать успели… Ага, опомнились. Пару шагов всего не добежали.       — Комендант крепости Долмэд Элерондо приветствует княжича Тэльпэринкваро и воеводу Айкасурэ, — юноша четко склоняет голову, тут же вновь вскинув подбородок, на миг опускает одну ладонь на рукоять клинка, а другую прижимает к груди.       — Командир младшей дружины Элероссэ приветствует… — второй не отстает, не скрывая расплывшейся во все лицо улыбки, — Мы ждали вас! Особенно после того, как прилетел сокол князя Майтимо с вестью о падении Тангородрима.       — Они позже приедут? — спрашивает Элерондо, кажется заметив наконец, — Что-то не так? Ринквэ?!       В голосе ещё не паника, лишь беспокойство, настороженность. Ну все. Время. А Серебряный молчит, сглатывая, смотрит им прямо в глаза. Умоляет — поймите сами, сами, пожалуйста…       — Ринквэ?! — по-мальчишечьи высоко переспрашивает Эльо-первый, — Ринквэ… Где Старшие?       — В Мандосе, — хрипит он чуть сорванным голосом, — Нэльо сгорел в огненной пропасти. Макьо разбился о скалы на дне моря, — Серебряный принимается механически расседлывать коня.       Близняшки цепляются друг за друга, глаза — огромные, прозрачные, совершенно неверящие. Так и замирают, как зайчата перед змеёй. Потом Элероссэ как-то странно, гулко втягивает воздух, сжимая губы до болезненной белизны. Разворачивается — и бросается прочь куда-то за ворота. Эльо-второй, конечно, следом, но спотыкается на мокрых камнях и криво плюхается в дождевую грязь.       Да что ж ты… Осторожнее!       А юноша судорожно всхлипывает, порываясь встать. Айкасурэ протягивает ему ладонь. Тот цепляется, поднимаясь на ноги, секунду смотрит в лицо воеводе, пытаясь найти невесть что, а потом вдруг утыкается ему в плечо и судорожно плачет, комкая рукав и мокрый меховой ворот.       И тысячелетний эльф, Первый из Верных, вдруг чувствует, как жгут его за ребрами удушающие болезненные рыдания. Но слёз нет, они давно замёрзли и острыми осколками изранили сердце.       — Плачь… — хрипло шепчет он сквозь спазм в горле, — Тебе ещё успеют сказать, что они не стоили твоих слез.       Воспитанник судорожно мотает головой.       И Айкасурэ впервые за тридцать лет неловко поднимает враз потяжелевшие руки и прижимает к себе чужие трясущиеся плечи. ***       — Как же? Как же они…       У Элероссэ уже сил нет, слезы просто тихо бегут по щекам, он досадливо утирает их потемневшим рукавом рубашки. Брат его ничком лежит на диване, не шевелясь и закрыв ладонями лицо.       Серебряный смотрит в огонь. С самого приезда он не сказал ни единого лишнего слова. Пламя скачет Огневушкой-плясуньей по черным поленьям, искры вспыхивают сгорающими от свеч мотыльками. Айкасурэ готов зажмуриться, лишь бы не видеть, но не может и смотрит, смотрит… На него из прошлого, из-за Грани, укоризненно глядят ярко-серые глаза с пламенным запалом в глубине.       Ты прости меня, Пламенный. Не сберёг я твоих мальчиков. Вечная мука за это — слишком малая цена.       Трапезная тонет в полутьме. Локти холодит отполированное дубовое дерево, пахнет горьким, полынным запахом крепкое, густое вино.       — Как же? — шепчет Элероссэ, — Я хочу знать.       Как же. Мы и сами не знаем, ничего почти не знаем, они ушли вдвоём.       — Я не видел конца.       — Расскажи, что видел, cano.       Серебряный вдруг говорит, не меняясь в лице. Заострённые скулы алеют закатным пятнами:       — Когда рухнул Ангбанд, мы стояли у северных отрогов Ладросского хребта. На юге — Аркалондэ, с востока — Лотланн. Войско наше пестрое радовалось, что Химлад отбили. Орки бежали через Ард-Гален, как крысы с корабля, Арафинвэ и Эонвэ прижали Моринготто с запада. Небольшие отряды мы просто сминали конницей, Старшие все три дня с сёдел только поспать да поесть слезали. Кхазад ждали наступления. Да что там — все ждали. Уверены были — дойдем до самого Тангородрима. Судри из Белегоста даже заявил Майтимо, что уж в этот раз князю Майдросу доведётся поплевать вниз с самого высокого пика и выковырять остатки цепи на память.       Элерондо поднимает голову. Слипшиеся мокрые волосы, мутные глаза. Смотрит, тоже на огонь, слушает. Айкасурэ залпом выпивает третий стакан вина.       — Выступить не успели, в небе орлы и майар схлестнулись с драконами. Всю ночь грохотало и ревело, как в грозу, земля тряслась сильнее обычного. Самую крупную Моринготтову ящерицу сразил ваш отец, Эарендил. Мы, правда, об этом уже после узнали. Туша Анкагалона свалилась на Тангородрим, и потому ли, не по этому ли, но дрогнуло так, что с ущелье завалило к раугам, и нашей крепости остатки, и бывшие орочьи заставы. И всё.       С утра выступили в дорогу. А к полудню прибыл один из младших майар, зачитал вслух грамоту об окончательной победе, неохотно и явно неодобрительно объявил всеобщее прощение и помилование и вновь исчез, — Серебряный будто бы с иронией говорил, но в потяжелевшем от вина сознании Айкасурэ всё светилось серым смертным блеском, — Спустя три дня мы прибыли к лагерю Арафинвэ.       Младший из Финвионов… Совсем не изменился, как казалось Айкасурэ. Он поприветствовал сыновей брата, поблагодарил за помощь на восточном направлении. Они впятером, и Айкасурэ с ними, долго сидели в шатре, едва склеивая разговор на давно переставшие быть общими темы. Король предложил варенья из яблок. Душистого мёда.       — За победу, родичи. Я уверен, Эонвэ отдаст вам камни. И конец Клятве.       А князья как-то беззащитно улыбались, оба. Едва-едва, краешком губ. Айкасурэ впервые за столетие, да что там — больше даже, — заметил в них проблеск надежды.       — Ринквэ, выпей, — прервал он уже совсем сипящего Серебряного, — Держи, — протянул хрустальный бокал.       — Спасибо. Неважно. Наутро они ушли в лагерь ваниар. До сих пор не пойму, как воли хватило. Воздух будто льдом застывал, смотрели на них, как на смертельно больных. С ваниар рядом стояли палатки синдар и гондолиндрим, с Балар. Эти и вовсе обливали презрением и ненавистью, шёпот не стихал.       Вернулись через часа полтора. Мёртвые. Будто там, у Эонвэ, а потом на дороге этой, сгорело в них что-то окончательно. Все изгибы, надломы разом распались на груду тусклого хлама. Айкасурэ видел, как с отчаянным стоном Макалаурэ старается унять дрожащие пальцы, слышал, как хрипло отдает приказы Серебряному бледный как смерть Майтимо.       — Я накричал на них, требовал рассказать, — Ринквэ трясло самого, — А они в ответ: «Потом, Тэльпэ, решение отложено». Ночью ушли. Вдвоём. Нас разбудили дружинники, дежурившие у шатров.       Не успели.       Серебряный умолк, ещё глотнул вина, подвинулся ближе к камину, скрывая дрожь ладоней. Поднял глаза куда-то вверх и в сторону. Над кирпичной кладкой очага висела яркая стальная звезда. Он всхлипнул, поднялся, с усилием снял со стены.       А все же мы живее всех живых, пока звезда пылает на знаменах.       А все же мы живее всех живых, мы встанем вновь на землях опалённых.       Айкасурэ знал, что там выгравировано. Он лишь молча наполнил четвертый стакан, запивая тугой ком в горле. А Серебряный, пошатываясь, развернулся и вдруг рухнул на колени, на старую медвежью шкуру перед огнём. Протяжно застонал, сухо, без слез. Звезда с глухим стуком сползла на бурую шерсть. Он закрыл лицо руками.       Айкасурэ, преодолевая шум в голове, присел рядом и молча прижал его в себе. Серебряный затрясся в страшной, бесшумной истерике. Они оба, наверное, не заметили, как рядом, с двух боков, к ним прижались близняшки.       — Они украли Сильмариллы и сумели пробиться из лагеря к огненным расщелинам в Железных Горах, — сквозь подавленные рыдания продолжил Серебряный.       Айкасурэ прикрыл глаза. На радужке будто отпечаталась черная тень, высвеченная пламенем. И слабый звездный блеск сквозь бурлящие волны наступающего моря.       — Мы видели, как Старший прыгнул… Вниз, в подземный огонь. Верная смерть. От Певца нашли только клинок на краю обрыва.       Осанвэ-воспоминание разнеслось на всех. Эльо-первый бездумно гладил лежащую на шкуре звезду. А Элерондо встал, медленно прошел к оставленной хозяином арфе. Сел на приступок.       — Пусть, — сказал тонким, натянутым струной голосом, — Пусть Намо будет милосерден.       И звонко, срывающимся голосом запел прощание с пламенем, которое невесть каким чудом запомнил с тризны в Гаванях Сириона:       Звёзды в ночи       Слезы рассыпали.       Чайки кричат,       Море беснуется.       Пламень угас,       Кровью залитый.       Темень пришла,       Нет больше пламени.       А за окном всё ещё плакал дождь.