Трудно быть богом

Моей ненависти не хватит и целого мира. Наверное, это значит, что я ужасный человек, но… я смирился. Я хочу выиграть хотя бы в этом конкурсе. Я ненавижу состязаться, но вынужден делать это снова и снова. Для меня не существует поражений, лишь победа. Или смерть. Я ненавижу, когда они смотрят на меня, каждый раз, когда я проигрываю… и умираю. Мне зачем-то нужно быть лучшим. Я точно знаю это, и крик вперемешку с обидой и злыми словами застревает в глотке, встает комом поперек горла, перекрывая дыхание, если кто-то другой — не я, справился лучше. Я иду ко дну с достоинством, без истерики и нытья. Я надеюсь. Черт! Но ненависти тесно в груди, тесно во всем моем теле. Я хочу, чтобы люди держались от меня подальше. Хочу, восхищая их, сиять вдалеке, как недосягаемая звезда. И чтобы сама золотая рыбка была у меня на посылках. Я хочу так много, что от желаний тошнит. Хочу, хочу, хочу… Я хочу, чтобы Сеймей признавал меня, считался со мной, хочу, чтобы он выделял меня, выбирал меня, хотел! Меня… Любил? Меня! Только меня. Я не устаю хотеть. Не перестаю доказывать. Моим усилиям нет конца, но наказаний достается мне не многим меньше, чем поощрений, я их принимаю… с достоинством? И стараюсь — начинаю снова. Сеймей делает для этого все. Каждый его взгляд, как прикосновение, как таинство, как награда. Или как наказание. Я падаю в его холодные, завораживающие глаза в надежде разжечь в них пламя. Я хочу заполучить его одобрение, его восхищение, его желание, его улыбку — навсегда. Но как я ни стараюсь — ничего не выходит. И… не выйдет? Сеймей остается совершенством: он прекрасен во всем, что решает делать. Каждое его слово похоже на колдовскую вязь, также как и его молчание. Ему не нужно даже быть идеальным, все, что несовершенно в нем, то изюминка. Он побеждает. Он бросает мне вызовы и ставит планки — я прыгаю по команде. Я стараюсь, вылезая из кожи, усмехаясь в лицо всем другим, но постоянно оглядываюсь, ища его одобрения. Я подчиняюсь, помню, чей я и для кого живу, хотя изо всех сил… отчаянно не слушаюсь. Словно это что-то меняет, словно у меня есть шанс что-то решать. Когда-нибудь, потом, если смогу… Я смотрю на людей свысока, у них ведь нет его. И я понятия не имею, как они могут жить. Наверное, хреново. Я не знаю, как вышло так, что он выбрал меня. Именно это то, чего я достоин, но… Что-то заставляет меня сомневаться, и я завожусь с пол-оборота, стоит Сеймею отвернуться или взглянуть недовольно, стоит кому-то заявить о своих успехах. Нет, полно вещей меня не интересуют, как не интересуют они Сеймея. И я уже не понимаю: это наши интересы так дьявольски совпадают, или… это что-то другое? У меня есть персональный Иисус, и я поклоняюсь. Он непреступен, непобедим, непоколебим, великолепен, он владеет моим раем и моим адом. Он моя опора и моя нерушимая стена, но я отчего-то задыхаюсь. С регулярностью достигаю самого дна, чтобы оттолкнуться от него и снова всплыть на поверхность, предпринимая новую попытку удержаться на плаву. Воздух дрожит горячий и спертый, чуть влажный от нарастающего возбуждения, ребристый, удушающий. Я угадываю желания Сеймея по одному лишь его взгляду, и не могу не то что уйти, но даже отвернуться. Я наблюдаю и тогда, когда в нашей жизни появляется очередной… Третий? Когда Сеймей находит себе новую игрушку. Я — не один из них! Но выбираю смотреть? И это пытка, а я не смею возразить и как будто хочу большего. Я всегда хочу большего: намекаю, соблазняю, настаиваю, когда мы одни. А Сеймей дразнится, снова оставляя меня распаленным и жаждущим, пусть почти не трогает. Дьявол, лучше бы все это было банально и просто. Желание пульсирует внутри, изводит меня, сводит с ума — тоже обращается ненавистью. Ко всему миру, но не к Сеймею. Стоя с ним рядом, глядя на то, что он может делать с людьми, я жарюсь, как на сковородке, сгорая в угли, а потом истлеваю в пепел. Но не прошу, не требую, даже не жду. Сеймей легко дает мне право ненавидеть. Таким ему нравиться видеть меня? «Ты сможешь делать все, что захочешь», — так он обещал. И он не останавливает, а моя ненависть мешается с желанием где-то внизу живота. Погребенное под бесконечным ожиданием, оно мгновенно разрастается опухолью и… ранит — жаждет разрядки. И когда Сеймей позволяет… или приказывает мне продолжать — трахнуть девчонку — я подчиняюсь. Я хочу настолько, что уже не важно с кем. Сеймей улыбается мне в процессе и после — он доволен, а значит мне… Понравилось. Я знаю, где лежит граница ожиданий Сеймея без слов и лишних напоминаний. Я уже не помню, чем жил и каким был до него, словно мой мир начался в тот момент, когда мы встретились, и он попросил у меня чертов ластик. Этот ластик стер все, что было до, оставляя вместо моей жизни белые листы или даже дыры. Я стал сильнее, я многому научился, я превзошел свой предел. И все благодаря ему. Этого я хотел? Я живу в паутине его обескураживающих, безграничных желаний, и мое «хочу» колеблется им в такт. Сеймей никогда не наказывает меня так, как других, не истязает мое тело… Почти. Я в полной безопасности. Я для него — особенный. Сеймей не ранит меня физически, но я и без того чувствую себя связанным по рукам и ногам. В бесконечных сладких путах, в нестерпимой и болезненной позе. Мне не нужно чувствовать это на своей шкуре, я и так живу в этом. И все жду хоть какого-то разрешения. Большего, чем право кончить в девчонку, которая сама по себе даже не заводит меня достаточно. Я жду, что моим желаниям тоже суждено сбыться, хотя уже подозреваю, что этого не будет. Ведь я… не заслуживаю. Сеймей — идеал, и он дал мне мерило. Можно ли дотянуться до неба? Остается верить, что можно... с отчаяньем роняя его на землю, точно на свою голову, но все же… Драться с Агацумой равносильно самоубийству. Тем более один на один. Это знают все, даже я, но я снова хочу этой схватки. Я не нарываюсь, но наступаю без промедлений. И не боюсь. Его не боюсь. Агацума одним своим наличием отнимает у меня уверенность, самомнение — чертову абсолютную победу. Но если я справлюсь, то… может быть? Он старше, опытнее и, наверное, уже потому сильнее, но это не имеет значения. Ровно до того момента, как мой палец с моим именем, именем Сеймея на мне — снова ломается в его руке. Нужно стерпеть, но я вскрикиваю от боли. Она абсолютна, и дело вовсе не в пальце. Агацума словно ломает — рвет — эту мою связь с Сеймеем, и все во мне сотрясается в агонии. Я умираю? По крайней мере я выпадаю из реальности, насылая проклятья на совершенного бойца — Агацуму Соби. Моя ненависть к нему способна взорвать мир, но взрывается лишь моя голова, сознание уплывает. И я не знаю, что происходит. Но прихожу в себя я в очередном сарае, таком похожем на предыдущий. И лучше бы я вообще этого не делал. Никогда. Я не хочу представлять себе реакцию Сеймея и просто медленно схожу с ума. Снова, опять, в очередной раз проиграть Агацуме! О Боже… В горле ужасно сухо, но мне гораздо больше хочется курить, чем пить. Я собираюсь с силами, чтобы подняться и штурмовать чертову дверь. Я не умею сдаваться. Не стану подчиняться. И никто не может, не имеет права! просто запереть меня. Никто, кроме Сеймея, но… Я хочу верить, что Сеймей не узнает, что я выберусь и, прежде чем вернуться, успею придушить Агацуму своими руками. Тогда будет уже не важно, что было «до». Мой мир ограничен победами и Сеймеем, и больше в нем я не вижу… ничего. Пусть Сеймей ни во что не ставит Агацуму, но повторяет, что тот — совершенный боец, раззадоривая меня, бросая очередной и неизменный вызов — я принимаю. Я не умею привыкать к боли, наоборот, с трудом сбрасывая с себя оцепенение, я чувствую, что палец горит, как и ребра, и ощущения эти усиливаются с каждой секундой. Но… Я все же поднимаюсь и… нет ничего глупее, чем колотить в дверь, но я упорен, а дверь поразительно крепка. И меня посещает просветление — Агацума бросил меня здесь умирать? Я умру посмешищем, от голода? Это достаточно пугающе, чтобы гнев разгорелся сильнее, а я начал думать. Разум мой горяч, и надо бы остыть. Я застываю у двери, упираясь в нее лбом. Можно позвать на помощь, но… нет. Лучше все же умереть. Только вот я не уверен, что меня хватит стерпеть голод и жажду. Блядь. Тут холодно, и я прячу руки в карманы, изучая дверь. Она ничем не примечательна, но сделана из хороших крепких досок. В два слоя. И заперта снаружи на засов. Этот сарай — мой заклятый враг, как и все остальные. Я… ненавижу… сараи. — Ты пойдешь к нему? Рицка смотрит возмущенно, хотя, может, просто напугано. — Ну, ему же надо есть, — поясняю я спокойно. — Пить. Поорать на меня. Рицка возмущенно машет руками, напоминая синекрылую птицу. Есть история про то, что эти птицы приносят удачу. Для меня так и есть. — Зачем ты его притащил сюда, ну? — Не знаю, — признаюсь я. — Это было просто гениальное наитие. Я потихоньку заканчиваю свои сборы, а Рицка сдается. Не то чтобы я оставил ему большой выбор. — Гениальное, как же. Нет у тебя таких наитий, когда речь заходит о Сеймее и Нисее. — А в другое время? — Тоже нет, — бурчит Рицка. — Я с тобой пойду. Я просто смотрю на него, дожидаясь очередного возмущенного хлопанья крыльев. В его лице читается: «я тебя больше не люблю», и это трогательно до ужаса. Я подхожу и чуть ерошу его волосы. — Ничего он мне не сделает, — обещаю я. — Он слишком… подавлен. «Даже для себя», — умалчиваю я. Как по мне, Нисей настолько по жизни подавлен Сеймеем, что никакие проигрыши и никакие раны уже почти не имеют значения. Оставляя позади нахохлившегося в обиде Рицку, я иду через двор к сараю. Сперва прислушиваюсь — не стоит ли Нисей сразу за дверью, потом резко, в одно движение отодвигаю засов и быстро вхожу, ставя корзину с едой, водой и бинтами — чисто на всякий случай, до них мы вряд ли доберемся — на пол и готовясь драться снова.