Пёс

      — Пёс.       Сплевываю кровь на бетонный пол и мгновенно поднимаюсь на ноги. Дадзай-сан не терпит слабости, и я не могу позволить себе лежать хотя бы секунду. Когда я поднимаю на него взгляд, в его темных глазах плещется сплошное презрение, направленное только на меня, и эта уже привычная мне картина каждый раз умудряется задевать струны моей души, если у меня таковая еще осталась. Израненная, порванная в клочья и неузнаваемая, если не присмотреться, но душа. Душа, которую я с радостью отдам в лапы демонического вундеркинда Портовой Мафии, если тот прикажет. Я был бы невероятно польщен, если бы тот поглотил ее. Это, вероятно, стало бы лучшим моментом моего, по словам Дадзай-сана, жалкого существования. Но я знаю, что он никогда бы не принял от меня что-то.       Он смотрит на меня, и мне становится не по себе: всякий раз, когда Дадзай-сан смотрит на меня столь долго, это означает лишь, что мы еще не закончили. И я оказываюсь прав, когда чувствую еще один удар, в этот раз прямиком в солнечное сплетение. Я еле держусь на ногах, и, кажется, шатаюсь завиднее пьяницы. Мне остается шумно выдохнуть и набрать в легкие кислород, чувствуя при этом сильную боль. Скривиться и закричать мне не позволяют остатки гордости, которую человек передо мной с каким-то непонятным мне садистским удовольствием выбивает из меня. Следующий удар заставляет меня упасть, разодрав колени с ладонями. Который раз за вечер. Я захожусь в кашле и прикрываю рот ладонью, чувствую, как она горит от контакта с горячим дыханием. Кровь начинает течь из рта и, немного щекотно остановившись на низу подбородка, громко ударяться о бетон. Я поднимаю взгляд, который неведомо для себя успел отвести за эти пару секунд, и вижу, что Дадзай-сан в этот раз не смотрит мне в глаза. Он смотрит немного ниже.       Я не успеваю среагировать, как Дадзай-сан, этот демон, срывает с рубашки воротник, который я успел испачкать в собственной крови, смешанной с грязью бетона. Он подносит его к носу и глубоко вдыхает резкий металлический запах, его губы растягиваются в жестокой и хищной ухмылке.       Я смотрю на него, завороженный, внутри меня клокочет благоговейный трепет, а сердце бьется невообразимо быстро, отчего у меня мелькает мысль, что оно добавит мне трещин на ребрах. Дадзай-сан сейчас оправдывает свое прозвище демона, в этом тусклом, мигающем белом свете над его головой. Он касается языком крови на тряпке, вздергивая брови, когда ловит мой взгляд. Я мог бы начать беспокоиться о передаче своей болезни ему таким способом, но это беспокойство сразу же уходит в глубины моего сознания. Он смотрит донельзя расслабленно, вот так опершись спиной о колонну и чуть согнув одну ногу в колене, упираясь носом лакированной туфли в бетон. Его язык медленно проводит от начала до конца кровавого пятна. Я могу представить его, как если бы лизнул его своим, теперь, когда увидел его так близко и запомнил, как он изгибается. Мельком думаю о том, чтобы поцеловать Дадзай-сана, в это мгновение я твердо уверен, что он не будет против, но я сдерживаюсь. Дадзай-сан из тех, у кого вряд ли есть проблемы с откусыванием чужих языков, а мне свой дорог, пока он дает мне возможность выговаривать имя наставника.       Дадзай-сан.       Дадзай… Осаму. Вряд ли мне когда-нибудь выпадет честь называть его по имени — то привилегия равных ему. Я же, в свою очередь, его личная псина, прекрасно осознаю это. Дадзай-сан давно научил меня «месту».