Ветви побелели

      Вернувшись на Эботт, Андайн ещё подумала: лишь бы, знаете, не спускаться вниз, за проломленный барьер. Туда, куда после уничтожения заклинания, хлынул осенний холод, туда, где царствовали отныне запустение и тяжелое, как каменный валун, чувство одиночества, будто кто-то один, невидимый, там оставался и по сей день. В день поездки, будь погода неладна, на небесах, видно, произошла ссора — и осенью, аккурат перед Хэллоуином, безумный рождественский дух, хохоча, бросил на Землю пригоршню снега. Когда, с горем пополам арендовав машину, компания двинулась в путь, небеса посерели, и с них на охваченный осенью мир посыпался снег: белый, кристально-чистый, он скрывал промёрзлую коричневую землю, каждый лист, каждую смятую пожухлую травинку, каждую заледеневшую лужицу. Снег залипал окна толстыми хлопьями, сильный ветер, видимый благодаря миллиардам летящим вниз крохотным снежинкам, будто намеревался выбросить Андайн и её спутником на улицу. Но монстриха упорно держалась за руль и своим единственным видящим глазом разглядывала в наступившем подвижном тумане все, что было нужно, дабы не врезаться ни в дерево, ни в фонарный столб.       Колеса стали скользить. Дорога из коричневой, неровной, становилась гладкой, как тот же лёд, и белоснежной — прекрасный её вид портил лишь удлиняющийся след колес. За этим, коленями вжавшись в заднее сидение, наблюдали Санс и Папирус, причем, один был одет совершенно по-зимнему, другой — в типичный для себя синий пуховик и в конец испорченные розовые тапочки. В то же время сидевшая между ними Альфис смотрела вперед, на то, как снежинки пляшут, рассекая ветер своими невидимыми, волшебными кружевами, как танцуют они, подобно искрам над огнём. Завороженная, покоренная столь чудесным зрелищем, Альфис невыносимо хотелось выйти и упасть в снег да оставить на нём свой след — первого в этом году снежного ангела. Но Андайн не позволила бы, ведь ещё на стадии планирования компания договорилась ни за что не останавливаться. Не заезжать на заправку, не заезжать в пригородный парк, ни заезжать, чтобы хотя бы одним глазком взглянуть, на территорию покинутого всеми детского приюта, где, если судить по историям их общей знакомой, обитали призраки. О, они остановятся только когда доберутся до Эботт!       И когда это случилось, и они вышли, каждый ощутил нечто свое, особенное. Притихшая на все время поездки Ториэль вышла самая первая. Источая из себя природный жар, словно родилась из пламени, она ступила на снег голыми лапами, вдохнула свежий, искрящийся от мороза воздух, и расправила лапы. Грудь её наполнилась зимой, зимой и свободой, и Ториэль тоже чувствовала себя свободной, как выпущенная на волю птица. Так, подрагивая от ласковых касаний снежинок к своей густой белой шерсти, она не заметила, как друзья обступили её, прильнули к ней, прячась от стужи. А стужа была зимняя. Она трещала, пела, переливалась перезвоном. Совсем не как осенняя — стонущая, хрипящая, готовящаяся умереть, застыв, как во льду, до конца года.       — Я даже забыл, что завтра Хэллоуин, — усмехнулся Санс, пряча руки в карманах. — С наступающим Рождеством, хотел сказать.       — И теб-бя с н-нас-наступающим, — Альфис потерла ладони, дыхнула на них. — К-как х-холодно! Мамочки!       Поднимаясь по замёрзшим скользким тропам, хватаясь за зубцы камней, выпирающих из-под земли наподобие пик, скользя и неизменно падая на тонкий пласт снега, так что новый и чистый, летящий с небес мелким-мелким колючим крошевом, будто плавящееся ледяное стекло, не успевал покрывать землю, монстры думали каждый о своем. Папирус, широко улыбаясь, о подарках и ёлке, так как тыквы, фильмы ужасов и бесплатные конфеты его не особо интересовали при всей его детской дурашливости. Андайн — о катке и хоккее, ведь в прошлом году, не сумев приехать к горе и собрать для этого друзей, они договорились, что вот в следующем, ближе к Рождеству, они не только доедут, они ещё и сыграют в хоккей на том вот озере, что покрылось первым зимним хрусталем с витиеватыми узорами инея. Ториэль — о том, как хочет незаметно для других проскользнуть вниз и узнать, как поживает её домик, где она прожила много лет. Ну а Санс и Альфис… оба подпевали «Хор колокольчиков». Прямо как в Сноудине, подумала при этом Андайн, в Сноудин довольно редко захаживавшая, и только по двум причинам — из-за Папса и из-за великолепного пойла в баре «У Гриллби», — прямо как в старые добрые…       Они дошли, и все трое встали возле того самого дряхлого, готового рассыпаться в прах корня столь же старого, кривого ясеня. Именно отсюда, если Ториэль все правильно рассчитала, началось великое путешествие её приемной дочери. И здесь же, годами ранее, началась трагедия её семьи. Глядя вниз, в черный провал, в который плавно опускались снежинки, Ториэль старалась понять, какие чувства вызывает в ней Подземелье теперь, когда все позади. И ответа не было. Он таял, как же те снежинки, едва касаясь живого тепла. Вздохнув, она подняла рубиновые, с карей радужкой, глаза, и на миг грудь её сладко сдавило. На противоположной стороне пропасти, летя вниз по крутым широким ступеням, лежал сказочный лес: летом зеленый и цветущий, сейчас же — весь белый, нагой, будто природа стала его швеей, слой за слоем создающей удивительной красоты сверкающий плащ, присыпанный не то сахарной пудрой, не то измельченным лунным светом. Снег налип на топорщащиеся колючие ели и кедровники, на голые деревья вроде берёз, лип, вязов и ясеней. И блистал, блистал в молочном сиянии утра.       — Ветви побелели, — произнесла Ториэль, и стоявшая рядом Андайн, довольно улыбнувшись, кивнула.       — Да, Ваше Величество, теперь прям похожи, знаете, на некое украшение. Хочется содрать парочку и принести домой, да чтобы потом снег на них не таял.       — И сосульки, — поддакнул Папирус. — Люблю сосульки!       Альфис нахмурилась. Несколько лет назад, ещё до освобождения, Папирус, не имея языка и вообще чего либо, чем мог прилипнуть ко льду, таки сделал это, и Санс поднял на уши все Подземелье, ища монстра, способного вытащить руку его брата из трубы. Таким монстром оказалась Альфис, и сейчас она надеялась, что Папирусу не придет в голову ещё какая-нибудь глупость.       Ториэль же думала о другом. Она задрала голову кверху, вдохнула сладкий утренний воздух, пропитанный трещащим белым сверкающим туманом. Словно шаль, зимняя тайна накрыла окрестности вокруг горы и её саму, от чего она стала похожа на невероятной красоты дворец. Точно отраженный в заиндевелом зеркале реальности, дворец Снежной Королевы выступил за границы известной сказки и врос в эту землю. Думала же Ториэль о дочери: она сомневалась, точно ли не обижается Фриск, ведь она очень просилась поехать с ними, проветриться, побывать в родных краях, да Ториэль, как любящая мать, не позволила. А может, и не любящая. Может, она просто хотела отдохнуть от неё, отдохнуть от мужа, и просто с компанией хороших друзей отправиться в путешествие. Задумчиво, пребывая в двух мирах одновременно, она вытянула лапу и раскрыла её. Танцуя в медленном вальсе, на белую шерсть упали крупицы снега.       — А-а я л-люблю, ког-гда п-погода прих-х-ходит вов-вовремя! — заметила, смущённо улыбнувшись, Альфис.       — А как по мне, славный сюрприз! — расхохоталась Андайн. — Спорим, скоро в чате начнётся битва с названием «Рождество или Хэллоуин»? Лично я за Рождество. Ненавижу Хеллоуин! Он такой… бездушный, что ли. То ли дело…       — Ты только что оскорбила мой любимый праздник, — ухмыльнулся Санс. — Поэтому я имею полное право заявить: такие рыбы, как ты, будут гореть в Аду.       Получив подзатыльник от подруги, Санс неосторожно сделал шаг вперед, близко к пропасти, и быстро отшатнулся, не на шутку перепутавшись возможности поскользнуться и вернуться туда, откуда он, как и многие другие, хотел поскорее свалить. Андайн расхохоталась пуще прежнего, и связан её смех был с тем, что Сансу, оказывается, нравится Хэллоуин. Вообще-то, ему нравились все праздники кроме Рождества, ведь всю свою жизнь бедолага провел в маленькой стране снега, елок и чуда — там всегда было Рождество, там всегда было светло, весело, празднично. Тем не менее, не подпевать он не мог. Слишком прекрасен оказался сегодняшний снежок.       Ториэль так и не удалось уговорить себя посмотреть, как выглядит её дом спустя несколько лет. Ощутив смутную тревогу, она развернулась, чтобы уйти, и не сделала ни шагу обратно, вниз по Эботт. Внезапное беспокойство так быстро исчезло, едва она услышала птиц: из укрытий, спрятанных в снегу, доносились их тонкие звонкие голоса, вознося весть о белом, волшебном утре. И снова вернулась в её хрупкую душу свобода. Свобода, которая появляется лишь с первым днем, когда земля становится белой, как в день, когда мир родился. Она прижала лапу к груди, расслабленно выдохнула. Ничего, утешила она себя. В следующий раз я приеду сюда с семьей и мы, быть может, разведем костер и будем сидеть, вспоминая лучшее и забывая плохое. А сейчас с ней друзья: добродушный Папирус, бойкая Андайн, стеснительная и дрожащая Альфис и веселый, безалаберный Санс. И все они стоят на краю пропасти, из которой некогда вылезли на этот чудесный, яркий свет.       Молча она отделилась от них, молча, чувствуя их заинтересованные взгляды, прошла полукруг и остановилась на границе с белым, обледенелым лесочком. Потрогала холодный, грубый на ощупь ствол, покачалась на пятках — босые лапы, утопая в высоких сугробах, ощущали приятное покалывание, какое Ториэль редко испытывала. И, вытянувшись, сорвала одну тонкую кривую черную веточку, облепленную затвердевшим от мороза снегом, после чего улыбнулась уголками губ. Также молча она вернулась к друзьям и вручила Альфис побелевшую ветвь и сообщила:       — С первым днем зимы.