Как если бы мы были героями

— Доброе утро, — Санзу опустился на свободный стул в ближайшей от универа кофейне, занимая место напротив Коко. — Затолкай свою жизнерадостность знаешь куда, — ответил Коко, сопроводив это убивающим взглядом человека (окей, кицуне), не спавшего три ночи подряд. — Догадываюсь, — ответил Санзу, продолжая раздражающе жизнерадостно скалиться нарисованной на чёрной маске пастью. Под этой маской он скалился не менее кровожадно и жизнерадостно, Коко по глазам видел. — Дело есть. Ещё бы не было. Коко только вздохнул, массируя виски. Голова раскалывалась надвое. Он прекрасно знал, какое у Санзу к нему дело, как знал и какие последствия всех их ждут, если он не откажется. Как знал и то, что отказаться не сможет. — Ты должен составить нам дуэльный договор. Такой, чтобы у наших противников не было ни шанса. — Ты ведь знаешь, что договоры, составленные с явным перевесом в правах для одной стороны, считаются недействительными? — спросил Коко самым уныло-юридическим тоном, на который только был способен. — Ты ведь знаешь, что та сторона, от которой был юрист, составлявший договор, всегда имеет перевес в правах, — Санзу подался чуть вперёд, заглядывая Коко в глаза и будто пытаясь просветить все его мысли. Коко бы с удовольствием показал ему если не все свои мысли, то очень конкретную часть. Тогда бы Санзу понял, почему Коко так ебал его это «доброе утро», сказанное только в издёвку над его невыспавшимся лицом, потому что Санзу заносит в список врагов каждого, кто считает утро добрым. Кроме этого Санзу понял бы ещё много чего, в том числе и то, почему Коко уверен: ничем хорошим это не кончится. Но в чёрном зеркале глаз Коко Санзу не удалось различить ни единой его чёрной мысли. — Тебе повезло, — сказал Коко, — у меня отменились две пары, так что составлю документ, потом скину на согласование. — Могу и здесь подождать, — Санзу слишком нарочито расслабленно развалился на стуле, слишком показательно не глядя за окно кофейни. — Не можешь, — хмыкнул Коко, переводя взгляд на Риндо Хайтани, который поспешно сделал вид, что просто проходил мимо и продолжает проходить, а не пялится на Санзу через окно. — Не понимаю, о чём ты. Коко потёр переносицу. Он не верил, что собирается говорить это Санзу, но, боги свидетели, он собрался. — Хватит ебать мозги и мне, и себе, и ему, — сказал Коконой, самая светлая и отчаянная голова во всём Токио, Хаджиме. — Если бы он действительно хотел тебя убить, сделал бы это раньше, у него уже было достаточно поводов. Да и не светился бы он рядом с тобой так явно. Если боишься, что он узнает о тебе что-то такое, что сам свалит — скажи и закончи этот цирк. Поверь в эти игры с попытками держать рядом, не отпуская, при этом сохраняя дистанцию, всегда проигрываешь. Не проебись, как я. Санзу посмотрел на него долгим, абсолютно нечитаемым взглядом. Маска всё так же скалилась нарисованной пастью, но под ней Санзу не улыбался. Коко знал это, как и то, что смог задеть его за живое. — Почему ты мне это говоришь? Коко вздохнул. — Потому что мы, блядь, друзья, придурок. — Многовато оскорблений на одну фразу для друга. — Какой друг, такие и фразы. Санзу хмыкнул, поднимаясь. На Риндо он всё ещё демонстративно не смотрел. Хотя Коко был уверен: Санзу почувствовал его приближение, оборотнической своей частью ощутил (и сам испугался того, насколько всё серьёзно). Прежде чем он успел свалить, Коко бросил ему: — Этот договор будет тебе стоить… — Ничего, — Санзу снова оскалился. И маской, и губами, и взглядом. — Мы же друзья. — Исчезни с глаз моих, — отмахнулся от него Коко, понимая, насколько сильно Санзу не прав. Не прав в том, что не заплатит. Это дорого им всем обойдётся. Санзу действительно исчез с его глаз. Коко же, допив сладко-горький кофе, откинулся на спинку стула. Череп будто собирался треснуть, раскрошиться на осколки. Коко думал о том, что раньше, когда беда приперала его к стенке, загоняла в угол, ему всегда было на кого положиться. Он не звал Сейшу на помощь, не всегда, по крайней мере. В совсем тёмные дела не хотел впутывать. Но Сейшу будто чувствовал, что всё, что вот ещё пара мгновений, и Коконоя так вкатают в асфальт, что не соскребёшь потом. И появлялся. И дрался рядом с ним. Иногда после таких драк он тащил Коко на себе, иногда наоборот. Чаще всего они тащили друг друга, запинаясь, едва переставляя ноги и прислоняясь к каждой попавшейся стене. Болела каждая мышца, каждая рана и гематома. Но неровное, хрипловатое дыхание Сейшу было рядом. И неважно, что от них обоих пахло пылью и кровью, что зрелище они представляли собой крайне жалкое. Коко любил его так отчаянно сильно. Любил его, стирая кровь и грязь с белых щёк. Любил его, обрабатывая каждую рану на теле Сейшу. Любил его, придумывая, как возродить мёртвую, но дорогую сердцу Сейшу группировку. Любил его, засыпая рядом с ним в холодной комнате на старом диване. Любил его, просыпаясь от кошмара, в котором в очередной раз бессмысленно искал Акане в горящем доме, и, успокаиваясь, только чувствуя его присутствие рядом. Любил его, влезая в каждую драку, в которую втягивался Сейшу. Любил его, отдавая своё имя в чужие руки. Любил его сейчас, сидя в одиночестве в переполненной кофейне, бессмысленно глядя в потолок и понимая, что никогда больше не сможет ему об этом сказать.

***

— Я знаю, что ты скажешь, — вскинул руки Риндо, стоило только Санзу выйти из кофейни. — Ты застрял во временной петле, и этот разговор происходит уже в сотый раз? — Санзу окинул его скептическим взглядом. — Нет, но, — Риндо выдержал пару секунд драматической паузы, — ты скажешь, что я похож на сталкера. — Потому что ты, блядь, похож на сталкера. И это не комплимент. Риндо попытался притушить самодовольную улыбку, но так, чуточку. У него явно было противно хорошее настроение. Сам же Санзу этого не разделял. — Я просто проходил мимо и увидел тебя, — парировал Риндо, и тут же продолжил, не давая Санзу возразить что-то вроде «любой сталкер бы так сказал»: — Это буквально дорога к универу, а ты сидел у окна, так что в этом нет ничего подозрительного. Санзу недовольно посмотрел на него. И чего этот гад от него ждёт? Признания его победы? Перебьётся. Типа как посуда во время землетрясения. — Что тебе нужно, Хайтани? — спросил Санзу, обжигая его холодом. — Зачем так недружелюбно? — А я вообще та ещё сволочь, если ты не заметил со своим охуительным минусом. И то, что ты видел моё лицо целиком, ещё не значит, что мы… — Но уже есть «мы», — улыбка Риндо вновь засияла в полную силу. Так что захотелось притушить его самого. Или придушить. — Это блядское местоимение. — Прокатимся вместе? — Риндо Хайтани обладал какой-то невероятной способностью к игнорированию. Что слов, что неприкрытой угрозы, сквозившей во взгляде Санзу. — Ты меня на свидание приглашаешь? — Я приглашаю тебя прокатиться к заливу. Свидание это или нет, разберёмся по ходу. Санзу не сводил с него тяжёлого взгляда. Думал о том, что сказал Коко. Думал о том запахе, что всё ещё пропитывал воздух каждый раз при приближении Риндо. Думал о том, что от этого запаха тревога в душе неприятно растёт. Думал о том, что другая, приятная, тревога тоже нарастает ударяется в грудь и гаснет, потому что Санзу ведь знает, чем это кончится. Риндо по какой-то невероятной причине считает его красивым. Но не к каждому красивому цветку стоит тянуть руки. Не под каждым цветущим деревом стоит спать, если не хочешь быть отравлен ядом. И всё же, может, кому-то нужно однажды обжечься, отравиться, едва не умереть, чтобы понять? — Ты правда думаешь, что я сейчас сорвусь и куда-то с тобой поеду? — Санзу окинул Риндо таким скептичным взглядом, чтобы он почувствовал себя вещью из магазина «Всё по сто йен». Но на Риндо, брендовые шмотки которого стоили как весь такой магазин, этот взгляд не действовал. — Не сейчас. Даже не вечером, вечером у меня, — Риндо скривился, будто подумал о чём-то неприятном, — дела. — У меня тоже дел много, — хмыкнул Санзу. — Вот и отдохнём как-нибудь вместе, — на лицо Риндо вернулось безмятежное выражение. Тёплое такое. А Санзу всей своей змеиной природой любил тепло. — Я утоплю тебя в заливе, — пообещал он. — Так, выходит, ты согласен? — действительно, феноменальная способность к игнорированию. — Выходит, что так.

***

— Сомнительно, но… — сказал Сейшу, выслушав рассказ Доракена о предстоящей дуэли Майки и Тайджу, — если Майки хочет избежать массовой драки — это единственный вариант. — И Тайджу на это согласится? — спросил Доракен, открывая банку с пивом. В тускло освещённой подсобке мастерской, где они сидели после закрытия, этот звук отчего-то казался успокаивающим. С этим местом в принципе было связано слишком много воспоминаний, и приятных, и рвущих сердце. Потому Сейшу было странно, что он до сих пор чувствует себя здесь комфортно. — Да, — Сейшу кивнул. — Он конченный отморозок, но искренне считает себя порядочным христианином и потому соблюдает что-то вроде кодекса чести. Дуэли — это в его духе. Особенно с такими ставками. — Не помню, чтобы у христиан было принято устраивать кровавые расправы, — усмехнулся Доракен. — Славное наследие Крестовых походов, — хмыкнул Сейшу. — Но если договор будет составлять Коко, то он сделает всё, чтобы сожрать Тайджу ещё до начала битвы. Коко терпеть его не может. Даже имя не поризнёс, так краткую форму фамилии, а горло всё равно будто обожгло. Словно тело изголодалось по одному лишь этому сочетанию звуков. А если бы он произнёс имя? Как раньше, выдохнул в темноту этой комнаты. Оно проросло бы внутри него цветами, разрушая корнями лёгкие. Хаджиме. Первый. Единственный. — Если Коко терпеть Тайджу не может, да и ты от него не в восторге, то какого хрена вы забыли в его банде? — Доракен посмотрел на Сейшу с нескрываемым недоумением. В эмоциях он был довольно сдержан, зато никогда ничего не скрывал и не притворялся, это (и многое другое) Сейшу в нём ценил. — «Не в восторге» — неверное выражение. Я был бы не против, если бы он закончил свою жизнь в сточной канаве, — сказал Сейшу с невозмутимым лицом. — Мы попали в его банду исключительно из-за моей глупости. Если кто-то и был виноват в том, что они связались с Тайджу, то он. Сейшу в принципе был виноват во всех бедах Коко (и вот она ещё одна причина, по которой они расстались). После смерти Шиничиро (ещё одно имя, которое больно произносить даже мысленно) Драконы распались, Изана исчез со всех радаров, словно провалившись под землю. А Сейшу остался один среди убитых горем людей. Акане пыталась вытащить Такеоми, Вакаса пытался вытащить всех, хотя сам был на грани, больше напоминая призрак, чем живое существо. Сейшу цеплялся за Коко. Целый год за него цеплялся, спал в его кровати, едва ли не ел с его рук. Он понятия не имеет, как Коко это выдержал. Наверно, Сейшу едва его с ума не свёл, потому что, когда ему в голову пришла больная идея воскресить Чёрных драконов, Коко как-то быстро согласился. Но ладно это. Сейшу до сих пор до конца не понимал, как Коко согласился пойти на условия Тайджу: принести ему клятву верности. Чтобы Коконой Хаджиме, этот гордый лис, кому-то клялся — да Сейшу бы никогда не поверил, если бы своими глазами не видел. Не знал он и того, как Коко уломал Тайджу их отпустить. А в том, что это именно Коко что-то сделал, Сейшу не сомневался. Потому что он обещал. В ту ночь им досталось особенно сильно. Тайджу вызверился на них — в основном на Сейшу — за то, что они недостаточно жёсто разобрались с одним из должников, и решил показать, как надо бить. Дорогу до полузаброшенной мастерской Сейшу помнил урывками, промежутками оглушающей боли между спасительной чернотой. По ощущениям Тайджу тогда сломал ему все рёбра. У Коко тогда была сломана рука, правая, это Сейшу точно помнил. Но Коко всё равно упрямо тащил его на себе, смаргивая слёзы. Думал, что Сейшу не заметит, если будет плакать беззвучно. Но Сейшу чуял. Слёзы пахли морем и злостью. Именно тогда Коко и сказал, неестественно ровным, делано спокойным тоном: — Надо уходить. Я что-нибудь придумаю. Я нас вытащу. А потом началась вся эта история с Хаккаем. И Тайджу, разбитый Майки, действительно отпустил их подозрительно легко. Коко на это сказал лишь: «Просто повезло». Сейшу не верил в такое везение. — Никаких секретных уязвимых мест Тайджу ты тоже не знаешь, — вздохнул Доракен. Сейшу покачал головой и откинулся на спинку дивана. Банка пива в руке приятно холодила пальцы. — Слишком много волнуешься из-за человека, которого Майки уже размазал по полу церкви однажды. — Просто хреновые предчувствия, — сказал Доракен, делая большой глоток из банки, — слишком много хуйни для одной недели. С этим Сейшу был полностью согласен. Даже в старые, не слишком-то добрые времена такие недельки нечасто выдавались. — Ты доверяешь Коко? — неожиданно спросил Доракен, сверля Сейшу тяжёлым внимательным взглядом чёрных глаз. — Я бы доверил ему жизнь, — не задумываясь ответил Сейшу. — Тогда почему?.. — Доракен замолчал, не зная, как закончить вопрос. Почему они больше не общаются? Почему Сейшу сам оттолкнул его, когда мог получить? — Именно поэтому. Потому что он всегда доверял Хаджиме спину, доверил бы ему жизнь, притащил бы её в зубах, стоило бы тому только потребовать. Даже зная, что он только замена Акане, Сейшу не мог возненавидеть Хаджиме, позволяя себя использовать. Потому что, влюбившись однажды, оборотень почти не может заставить себя разлюбить. Так уж вышло, что они с Хаджиме оба были оборотнями. И Сейшу любил его. А Хаджиме любил Акане. Акане же была для него недоступна. Она любила другого, но более того, Хаджиме не мог ни поговорить с ней, ни увидеть, ни даже ощутить её присутствия. Сейшу попытался не думать об этом, не произносить имя Хаджиме даже мысленно. Но всё равно продолжал. Даже когда они с Доракеном, закрыв мастерскую, вышли в шумную токийскую ночь, Сейшу продолжал думать о пожаре. Доракену позвонила Эмма, Сейшу слышал их разговор, но не вслушивался. В его голове трещало пламя пожара. Он видел этот момент во сне так много раз, что он почти стал реальным. Видел, как Коко выносит его из дома, усадив на асфальт, сдёргивает одеяло с головы. И замирает. Смотрит на него с ужасом, выдыхая два слова, мгновенно убивающих Сейшу. Погрузившись в ту ночь, Сейшу не заметил, что ночь стала слишком тёмной и тихой. Что не слышно ни шума дороги, ни голосов людей. Самих людей тоже не было. Фонари погасли. Сейшу обернулся, чтобы найти взглядом Доракена, но сбоку и позади была лишь тьма. Везде была лишь тьма. Она надвинулась удушливым маревом, непроглядным дымом и прошелестела слова, которые Коко на самом деле никогда не говорил в реальности, но которые Сейшу раз за разом слышал от него в кошмарах, когда тот сдёргивал с него одеяло, когда глаза его наполнялись страхом и разочарованием: «Не ты».

***

— И что за новости, о которых можно рассказать только лично? — спросил Чифую, усаженный за стол на кухне семейства Тачибана. Главное, чтобы детектив не вернулся, а то, увидев Чифую ещё и у себя дома, он точно упрячет его за решётку за убийство Ханмы, просто чтобы избавиться лет не десять. Чифую не сомневался, что усталость Тачибаны-старшего от него уже достигла такого уровня. — Отстойные новости, — честно сказал Наото. Хина осуждающе на него посмотрела. Было в этом взгляде что-то и от «не расстраивай его так сразу», и от «не спойлери». Хина вздохнула, разливая ромашковый чай по чашкам. Вести дела без чая она отказывалась. — Мы кое-что выудили из рабочих файлов отца, когда он неосторожно оставил ноутбук открытым, — заговорила она, девушка-ангел, девушка-давайте-не-будем-нарушать-правила, — поэтому абсолютная секретность. Кроме тебя мы никому не стали говорить. Я даже Такемичи не сказала, он хоть и хороший, но разболтает всем. А на тебя в этом плане можно положиться. Чифую кивнул, предчувствуя, насколько сильно ему не понравится всё, что расскажут дальше. — Тело Ханмы исчезло из морга, — сказал Наото без всяких вступлений. И быстрее, чем Чифую успел справиться со ступором и выдавить из себя что-то вроде «в смысле?», «как так?» или «какого, блядь?..», инициативу перехватила Хина, продолжив: — А вот так. Просто взяло и исчезло, как не было его. Никто не входил и не выходил, это видно на камерах, магического воздействия ноль, охраны куча. — И никто ничего не видел, — закончил Наото. — Сначала никто не видит, как его убивают, — пробормотал Чифую, — потом никто не видит, как пропадает его тело. Никогда бы не подумал, что Ханма такой незаметный. — Лучше бы его при жизни легко было игнорировать, — хмыкнула Хина. — Но это не всё. — Давайте, — Чифую потёр виски, — добейте меня. Никаких исследований провести не успели или они ничего не дали? — Успели и дали, — ответил Наото, но вид его слишком явно говорил о том, что на «хорошую новость» Чифую нечего рассчитывать. — Провели анализ остаточных магических следов, он точнее, чем исследование ДНК, если мы имеем дело с ранами от магических существ, — заговорила Хина с чуть нервными интонациями ученицы меда, — удалось получить довольно чёткий след и сопоставить его с данными баз, и результат был довольно неожиданный… — Просто скажи, что там следы Казуторы, хватит ходить вокруг да около, — не выдержал Чифую, хотя внутри у него всё похолодело, внутри у него всё кричало: «Молчи, молчи, молчи, молчи!» Хина посмотрела на него с сочувствием. С её этим бесконечным пониманием, от которого и хорошо, и тошно одновременно. Чифую подумал о Казуторе, о его тёплых руках, о мягком сонном бормотании, о том, как он едва не засыпает над чашкой кофе по утрам, о его глазах, смотрящих всей мировой печалью сразу. Чифую был идиотом, очевидно, он был полным идиотом, позволив ему подобраться так близко, позволив себе самому чувствовать так много. — Это не его следы, — сказал Наото, и Чифую снова уставился на него с немым «что?». — Поэтому я и сказала, что результат неожиданный, — подхватила Хина, — анализ показал стопроцентное совпадение со следами его матери. Но очевидно, что она никак не может быть причастна. Да и во время убийства она была на каком-то афтепати после концерта другом конце Токио, её десятки человек видели. Ещё на ней артефакт, ограничивающий возможность оборачиваться, он бы засигналил, если бы она хоть как-то проявила тигриную сущность. — У матери Казуторы тоже проблемы с законом? «Это что, наследственное?» — подумал Чифую. — Какое-то мутное дело с его отцом. Признали самозащитой, но ограничения на обращение наложили с её же согласия. А у отца запрет на приближение. Что за пиздец вообще происходил в семье Казуторы? Баджи никогда об этом не рассказывал. В голову тут же полезла несчастливая статистика убийц, в детстве подвергавшихся насилию со стороны родителей. — А со следами самого Казуторы не сравнивали? — Его следов в базе нет, — сказал Наото и, выдержав очередной что-блядь-взгляд от Чифую, продолжил: — В базе вообще ничего на Казутору нет. Ну то есть зафиксировано пару приводов за мелкое хулиганство в детстве и всё. При таком отпечатки энергетических следов не снимают, даже отпечатки пальцев — нет. — Так. Стойте, — Чифую приложил руки к лицу, будто стараясь удержать уезжающую голову, а в ней — отлетающую кукуху, уже замершую на низком старте. — То есть ни за убийство Шиничиро, ни за нападение на Баджи, когда он его чуть не убил, на Казутору дел не заводили? И два года в колонии он без всякого дела и суда сидел? И сейчас полиция его без всякого дела ищет? — Сейчас она как раз-таки его по делу ищет, — ответила Хина, — по делу Ханмы, как возможного подозреваемого. А остальных дел просто не существует. Они пропали. — И часто в полиции что-то вот так пропадает? — Одна из самых надёжных баз в стране, — развёл руками Наото. Чифую же оставалось лишь сидеть, нервно отпивать остывающий чай и пытаться сопоставить всё более невероятные факты между собой. Почему каким-то невероятным образом, чем больше он узнавал об этом деле, тем меньше понимал? Пропавшее тело, пропавшие дела. Не полиция, а Бермудский треугольник. — Я и у тебя хотела кое-что спросить, — сказала Хина, нервно крутя в руках чашку. — Что у вас происходить в последнее время? Такемичи явно чем-то сильно обеспокоен, но опять почти ничего не говорит. Он будто думает, что мне тоже грозит опасность, но не хочет волновать. Он обещает, что со всем разберётся и защитит меня любой ценой. И всё же, раз мне грозит опасность, то не должна ли я знать? Чифую усмехнулся, думая, что Такимичи с ней повезло. Она видела его насквозь и оберегала. А ещё она умела ловить других на крючок. Потому что после того, как Хина и Наото поделились с ним настолько секретной информацией, Чифую просто не мог отмахнуться от её вопроса и уйти. Поэтому он рассказал им всё.

***

— Что-то случилось? — спросил Казутора, выглядывая в коридор. — С чего ты взял? — отозвался Чифую. — Даже не знаю, — в голосе слышалась усмешка, лёгкая, едва трогающая губы. Чифую понятия не имел, каким образом научился так быстро определять выражение его лица по интонации. — Может, потому что ты зашёл и стоишь лицом в стену? — Быть такого не может, — ответил Чифую, прикрывая глаза, чтобы не рассматривать узор на обоях. Стена приятно холодила лоб. После учёбы, поездки до дома Тачитбана, разговора с ними и пути домой Чифую чувствовал себя не выжатым даже, опустошённым. Его тело будто окаменело, отказываясь двигаться. Казутора беззвучно подошёл, оказываясь за спиной. Близко-близко. Чифую не вздрогнул, ощутив его рядом, не отстранился, даже глаз не открыл. Казутора мог ударить его в спину. Три тёмно-красные полосы. Мгновенная смерть. Тёплые руки легли Чифую на плечи. Он попробовал заставить себя почувствовать хотя бы немного страха. «Давай же. Он убил Шиничиро. Едва не убил Баджи. Видимо, убил Ханму». Руки Казуторы потянули куртку вниз, едва касаясь спины сквозь ткань футболки. А потом его тепло отстранилось, и Чифую — позорно — чуть не потянулся следом. — И всё же что-то случилось? — спросил Казутора. А потом осторожно, взяв за плечи, потянул Чифую на себя. — Да. Чифую подумал, что Казутора прижмёт его к себе, подумал, что ощутит его дыхание кожей. Он почти этого хотел. Части его сознания хотелось сдаться и оцепенеть, как цепенеет жертва вампира, желая насладится мгновением поцелуя до того, как клыки вспорют ей горло. Но другая часть сознания всё ещё была насторожена, всё ещё могла сковать Казутору льдом за секунды. Казутора не прижал его к себе. Только заставил сесть на низкий пуф. Чифую упёрся затылком в стену, собираясь ещё немного позалипать в потолок, а потом разуться. Но Казутора неожиданно опустился рядом с ним на одно колено. — Ты?.. — Я? — ответил полувопросом Казутора, склоняя голову набок. И стянул с ноги Чифую кроссовку. «Да, — подумал Чифую, — ты случился, и всё полетело к демонам». — Ты знаешь всё, что тебе стоит знать. И даже то, что не стоит, — сказал он и не соврал. Про дуэль Майки Казуторе точно знать не стоило. Про исчезновение тела Ханмы и про результаты экспертизы — тем более. Но если он выяснил первое, стоило сохранить в тайне хотя бы второе. — Резонно, — согласился Казутора, стягивая с него вторую кроссовку. — Как и то, что тебе нужно больше спать и меньше думать. — Нужно, но я так не умею, — усмешка вышла грустной. Взгляд опускать не стоило. Не стоило встречаться с мягким тёплым золотом глаз Казуторы, глядящих снизу вверх. Захотелось протянуть руку и зарыться пальцами в волосы, погладить, словно он не тигр-оборотень, а домашняя кошка. Словно Чифую уже делал это сотни раз. Он будто знал, какие мягкие на ощупь у Казуторы волосы, знал, каково это, когда он перехватывает руку и касается губами запястья. Чифую почти потянулся к нему. Казутора поднялся, и наваждение рассеялось. Но за протянутую руку Чифую всё же схватился, подумал, что Казутора так же за руку поведёт его в комнату, но его ладонь исчезла. Чифую захотелось самому сжать пальцы, не отпуская. И дать себе за это затрещину захотелось тоже. «Он убийца. Как минимум единожды. Максимум — дважды, трижды, четырежды, кто вообще знает?» Зайдя в гостиную, Чифую увидел стоящий посреди комнаты синтезатор. — Нашёл тут, — ответил Казутора, смущённо отводя глаза, — я не рылся в твоих вещах, он на виду лежал, а мне было нечего делать. — Ты ещё и музыкант, — Чифую рухнул на диван, планируя не подниматься с него ближайшие несколько часов. То, что Казутора достал синтезатор, не просто клавиши потыкать, было для Чифую очевидно. — У меня мама была учителем музыки, — ответил Казутора, садясь напротив синтезатора, но не притрагиваясь к клавишам, словно в присутствии Чифую ему нужно было для этого разрешение. — Была? — уцепился за слово Чифую. — Да, ушла. — Почему? Казутора почти не изменился в лице. Только на мгновение глаза его будто сделались стеклянными. — Долгая история. «О том, как она едва не убила твоего отца, за что была лишена права работать с детьми?» — И где сейчас работает? — спросил вместо этого Чифую. — В токийском симфоническом оркестре. — Ого, — не сдержался Чифую. Чтобы в их обществе оборотня с судимостью за нападение на человека и сыном разыскиваемым преступником взяли в токийский симфонический оркестр… да она должна быть гением. — Вы давно с ней не виделись? — Не помню, — ответил Казутора, сбрасывая оцепенение. Но в глазах его теперь горела печаль. «Скучает по ней, — подумал Чифую. — Может ли убийца скучать по матери?» Чифую всегда казалось, что тот момент, когда ты отнимаешь чью-то жизнь, убивает и тебя тоже. Выжигает всё внутри, оставляя лишь пустую оболочку. Он знал, что на самом деле всё сложнее. И всё же… «Она была на афтепати после концерта, — подумал Чифую, вспоминая недавний разговор, — пока её сын, возможно, убивал. А потом ей позвонили из полиции и сказали, что её сын в розыске. Дважды в розыске». «Муж мудак и сын преступник. Не повезло же этой женщине». — То, что я здесь, — начал вдруг Казутора, глядя на чёрно-белые клавиши, — это проблема? То есть, — тут же продолжил он сбивчиво, — я понимаю, что это проблема. Я вроде как в розыске, и, если меня найдут здесь, тебя могут обвинить в укрывательстве. Ты можешь сказать, что я тебя заставил, если что, но… — он нервно провёл рукой по волосам и вдруг резко обернулся, обжигая Чифую взглядом. В глазах не осталось ничего, кроме тревоги и печали, глядящих из тьмы зрачков, пожирающей золотой свет. — Если хочешь, я уйду. Прямо сейчас. — Не хочу, — Чифую подумал, что для приличия стоило сделать вид, что он поразмышлял над ответом хотя бы пару мгновений. — Если не хочешь упускать меня из виду, повесь заклинание-маячок, — предложил Казутора. Надо же, какое великодушие. — Я же сказал: не хочу, — повторил Чифую, наблюдая, как тревога и печаль в чужих глазах сменяются недоумением. Теперь Казутора смотрел на него сверху, а Чифую лежал рядом с ним, демонстративно беззащитный перед тем, кто может убить мгновенно того, кого прямым выстрелом в голову прикончить не вышло бы. — То есть ты не из-за меня такой вымотанный? В смысле, я понимаю, что у тебя ещё и других проблем куча, но рядом со мной тебе почти постоянно приходится быть настороже. Из-за этого ты так устал. «Почти постоянно», — мысленно отметил Чифую. Казутора тоже подмечает те моменты, когда Чифую забывает, что должен быть осторожен? «Конечно, он видит это, идиот, — обругал себя Чифую, — ты буквально вчера сам в его объятья залез, а сегодня позволил себя раздевать и разувать». Перед глазами встал образ Казуторы, замершего подле его ног, глядящего на него, глаза в глаза, тёплым, едва ли не жарким золотом. В этом не было ничего такого. Но ощущалось так, будто было. — Я устал ничего не понимать, — честно ответил Чифую, — и ты не единственная тому причина. — Но всё-таки… — Ты не причина всех бед на свете, — неожиданно для себя самого сказал Чифую, а потом добавил: — может, мне нравится, когда кто-то ещё есть дома. Он не знал, как объяснить себе это. Он ведь жил один до этой проклятой ночи с тридцать первого на первое, но почему-то именно после неё пустота в квартире сделалась давящей. И почему-то именно присутствие Казуторы идеально эту пустоту заполнило, встало недостающей деталью и починило хотя бы одну из разваливающихся сторон жизни Чифую. Казутора не выдержал его взгляда первым и отвернулся. Чифую повернулся набок, глядя на розовеющее небо, на алое пятно закатного света на полу. — Но я же убийца, Фую. Показалось, что его всё же ударили в спину. Болезненно вскрыли тигриными когтями. Едва огладили кошачьей лапой. — Один раз по неосторожности. Второй раз несостоявшийся. Третий раз недоказанный. И пока я не найду достаточных доказательств, чтобы оправдать или обвинить, ты будешь рядом. Будешь под моим присмотром, хочешь ты того или нет. «Потому что друзей надо держать близко, а врагов ещё ближе», — подумал Чифую, придвигаясь так, чтобы касаться макушкой бедра Казуторы. — Хочу, — выдохнул Казутора. Ему тоже стоило бы хотя бы сделать вид, что он думает. Это ведь даже был не вопрос. — Но из-за меня ты… Не понимает, что чувствует? Находится в опасности? Окончательно во всём запутался? Да, всё так. — Сыграй что-нибудь, — перебил его Чифую. — Что хочешь. Вот теперь Казутора задумался, впрочем, ненадолго. Губы Чифую тронула улыбка. Он не слышал эту песню в варианте для фортепиано, кажется, не слышал, но всё равно узнал плавный, тягучий, постепенно ускоряющийся мотив. «You'll be the saddest part of me A part of me that will never be mine» Интересно, Казутора думал, что Чифую её не знает или?.. «It's obvious Tonight is gonna be the loneliest». Но Чифую знал её, мог распознать с первых нот. Мог представить, как она звучит голосом Казуторы, будто уже слышал однажды. — Пой, — улыбнулся Чифую. Если уж Казутора начал эту игру, Чифую может сделать её сложнее. Он физически ощутил, как Казутора преодолевал какой-то внутренний барьер. И всё же после короткого вдоха его голос залил комнату. — You're still the oxygen I breathe. I see your face when I close my eyes. Очень мягкий, мелодичный, но всё же с ощутимым надрывом. Чифую понял, что влюблён в его голос. Понял, что сделал эту игру сложнее не для одного Казуторы. Действительно… — It's torturous. Чифую прикрыл глаза, позволяя волнам сонливости уносить себя. — Tonight is gonna be the loneliest. Он понимал, что у него проблемы. Что уже слишком много улик указывают на Казутору, а он млеет от его голоса, тянется к его теплу, ищет его взгляд. Чифую знал, что не будет защищать его, если найдёт стопроцентные улики, закроет все тёмные пятна в этом деле. Логика победит любые чувства. Но даже побеждённые, они никуда не денутся. Они уже пустили корни, выкинули бутоны, и Чифую не знал, чем всё обернётся, если чувства его разрастутся, а надежды на лучшее, наоборот, окажутся бесплодны. Но это будущее. Туманное. Тревожное. А сейчас голос Казуторы нежно вывел: — There's just one thing I hope you know… И затих, но мысленно Чифую продолжил: «I loved you so».