Как если бы мы были героями

Тьма схлынула, как волна на отливе. Медленно опала, сжалась до чёрного пятна тени под ногами у Майки и того, кто стоял за его спиной, закрывая ладонью глаза. — Сколько же от тебя проблем, — вздохнул Изана, отнимая руку от лица Майки и опуская его бесчувственное тело на асфальт. Баджи лишь переводил непонимающий взгляд. Сначала он посмотрел на Майки, убедившись, что он дышит. Потом на Изану, задаваясь только одним вопросом: «Откуда ты тут взялся?» После на Чифую и Казутору. Оба держались на ногах. Чифую, всё ещё болезненно-бледный, в окружении сверкающей ледяной крошки от разбившегося барьера выглядел холодным и каким-то незнакомым. Переведя взгляд на Харучиё, Баджи увидел в его лице такое же непонимание и почувствовал душевное родство. Последним он посмотрел на Вакасу. Тот, как и всегда, выглядел невозмутимым. Баджи завидовал его нервной системе. Наверно, если он увидит, что на Землю несётся метеорит, то просто меланхолично закурит. Баджи глубоко вдохнул. — Кто-нибудь объяснит мне, что… — начал он, оборачиваясь к Изане. Точнее, к месту, где секунду назад был Изана. Теперь же он словно в тумане растворился. Как и не было его. — Сейчас мне так похуй, что здесь было, — выдохнул Чифую, расслабляясь и становясь привычным собой. — Оно же закончилось? — Ну вроде, — неуверенно мяукнул из-за его спины Казутора. — Заебись, — Чифую усмехнулся. — Тогда лови. — Что ло?.. — договорить Казутора не успел. Чифую повалился прямо там, где стоял. Точно бы расшиб себе голову, если бы Казутора его не поймал. Он осторожно уложил Чифую на асфальт. Несколько секунд обеспокоенно смотрел на него, словно что-то решая. Потом перевёл совершенно несчастный взгляд на Баджи, затем снова на Чифую и опять на Баджи. — Казутора, нет, — Баджи уже прекрасно понял, что тот собирается сделать, даже рванулся к нему. Но Казутора был быстрее. — Позаботься о нём, — выпалил он на одном дыхании. И, тут же обернувшись тигром, в один мощный прыжок оказался на крыше контейнера и исчез. Теперь беспомощно озираться пришлось Баджи. Он посмотрел на Майки и Чифую, лежащих без сознания, снова глянул вслед Казуторе. В конце его взгляд замер на Вакасе. — Если ждёшь, что я подскажу тебе, бежать за ним или оставаться, то нет, — спокойно ответил Вакаса, разминая плечо. Баджи не то чтобы ждал готового ответа, но не отказался бы от совета, да. — Сейчас вопрос не в том, кто тебе дороже, а в том, кто больше нуждается в твоей помощи. Это тебе решать. Казутору сильно потрепали, но он оборотень, ни одна из нанесённых ему ран не была смертельной. Даже помощь медицинская оборотням не особенно требовалась. Всё, что не убивало, заживало само, стоит лишь отлежаться. А вот Майки… Баджи не понимал, что с ним, от этого было страшно. Потому Баджи обессиленно опустился рядом с ним на колени. — Хару, отомри, — позвал Вакаса. Харучиё вздрогнул и обернулся к нему. — Майки… он… что с ним? — выглядел Харучиё беспомощным. — Понятия не имею, — Вакаса пожал плечом и поморщился. — Но умирать он в ближайшее время не собирается. Просто спит. Дыхание и сердцебиение ровные. Не переживай так, — проходя мимо, он потрепал Харучиё по волосам, — тебе вредно. — Чего это? — насупился Харучиё. — В последний раз, когда ты перенервничал, я забирал тебя из участка. — Это когда он чуть не прирезал Мучо катаной? — спросил Баджи. — Тогда, — Вакаса устало потёр виски. Харучиё насупился и обиженно посмотрел на них обоих. Прямо как в детстве. — А Изана? — спросил Баджи, не зная, как толком сформулировать вопрос. — Он просто ну… исчез? — Такой вот он, — Вакаса вздохнул, подходя к Чифую. — Я его позвал, но даже не спрашивай, как он это сделал и что именно он сделал. Вакаса внимательно оглядел Чифую и хмыкнул. — Правда ведь крепче, чем кажется, — сказав это, он взвалил Чифую к себе на спину. — Скорая едет уже, но лучше выйти к дороге. Из-за этого тумана ничего не видно. Баджи подхватил Майки на руки. Как и бесчисленное количество раз до этого, когда он засыпал где попало, а Баджи переносил его на кровать. Иногда Майки просыпался в процессе, но продолжал делать вид, что спит, чтобы его несли. А Баджи делал вид, что не замечает этого, чтобы получить возможность прижимать его к себе. В такие моменты хотелось, чтобы Майки и правда продолжал спать. Тогда можно было бы устроиться у него под боком и лежать, греясь его теплом. Сейчас же, наоборот, хотелось, чтобы Майки проснулся, посмотрел на него осознанным, своим настоящим, добрым и лучистым взглядом. Но Майки не просыпался.

***

К больницам Баджи относился неплохо. У него мама врачом работала, поэтому больница всегда была местом, где тебя накормят конфетами, погладят по голове и сто раз скажут, какой ты милый. Сейчас же говорят только: — Мы не знаем, что с ним и когда он очнётся тоже, — вот так и говорит врач, выходя из палаты Майки. «Пиздец», — думает Баджи. «Зато честно», — думает Баджи. «Но всё равно пиздец». — Пиздец, — говорит мать, поправляя больничный халат. — Нельзя так о больном, — одёргивает её Баджи. — Ты ж врач. — Больной тут ты, — отбривает мать, — а он пациент. И пиздец — это тоже про вас, — она вздыхает, — пиздец вы придурки. Я думала, у вас это с возрастом прошло, но тут неизлечимое, видимо. «Главное, чтобы не смертельное». — А с Майки насколько всё плохо? — спрашивает Вакаса, поднимая усталый взгляд. Даже таким, измотанным, встрёпанным, только выползшим из драки, Вакаса как-то по-особенному красивый. Баджи в очередной раз понимает, почему у весх них в детстве был в него тайный краш. — Физических повреждений у него нет, — говорит мать, зажимая ручку так, как обычно зажимает сигарету. — Функции мозга, насколько мы можем судить при первичном осмотре, в порядке. Магический фон слишком тихий, но тоже ничего смертельного. Он спит. Проблема в том, что не просыпается. — Может, он выспится и очнётся? — спросил Баджи с надеждой. — Может, — мать пожала плечами и улыбнулась той самой ободряющей улыбкой, которую использовала, лишь когда сама не верила в то, что говорила. — А Чифую? — этот вопрос он задал с осторожностью, боясь услышать подобный же ответ. — А что мне будет? Чифую выполз из-за поворота, выглядя так, будто ему было всё, что только могло, причём одномоментно. Кожа его казалась белее больничных стен, только под глазами залегли насыщенные тёмные круги. Но он хотя бы держался на ногах и в ближайшее время, кажется, не собирался терять сознания. — Тебе бы, по-хорошему, госпитализацию на пару дней минимум, — строго сказала мать, но Чифую сделал жалобное лицо. Перед таким не могла устоять ни одна мать в радиусе трёх километров, поэтому Чифую всегда добивался того, чего хотел. И в этот раз мать лишь вздохнула и махнула на его рукой, шутливо сказав: — Исчезни уже с глаз моих, не хочу видеть пациентов, которых не могу долечить. — Тебе бы тоже пойти, — вдруг подал голос Хару, глядя на Вакасу. — Я хочу ещё немного побыть здесь, вдруг Майки очнётся. Если это случится, лучше, чтобы кто-то знакомый был рядом. «Для него и для сохранности больницы», — подумал Баджи. Вакаса окинул их с Хару оценивающим взглядом, поколебался, но в итоге всё же кивнул.

***

Войдя в квартиру, Вакаса рухнул на кровать, даже не переодеваясь. И тотчас об этом пожалел. Рёбра отозвались болью, заставив глухо застонать в подушку. Раньше на этой кровати Вакаса стонал по другим поводам. Эта мысль заставила его коротко усмехнуться, а потом снова обожгла привычной уже болью. Поднявшись, Вакаса подошёл к зеркалу и, задрав футболку, посмотрел на себя. В районе рёбер по коже растекался огромный красно-фиолетовый кровоподтёк. Вакаса лишь хмыкнул, поправил футболку и пошёл за сигаретами с мыслью: «Часа два поболит, через четыре заживёт». Поджигая сигарету, Вакаса вышел на балкон, облокотился на перила и выпустил клуб дыма в сереющее к вечеру небо. Шиничиро из-за такого ругался. Не из-за курения на балконе, тут они оба грешны, каются, разорились на сложное заклинание, фильтрующее воздух так, чтобы соседей не бесить. Шиничиро ругался, когда Вакаса забивал на свои раны, потому что «заживёт же быстро». Шиничиро, который сам мог быть весь разбитый, трясся над каждой царапиной Вакасы, повторяя: «Обработай, перебинтуй, чтобы нормально зажило и заразы никакой не было. А то ты и так та ещё зараза». За последнее он получал по рёбрам. За первое он получал короткий поцелуй в разбитые губы. Вакаса сделал глубокую затяжку. Сейчас тоже хотелось, чтобы Шиничро на него ругался. Чтобы напоминал о важности первой помощи. Чтобы подошёл со спины, как всегда, когда Вакаса уходит курить на балкон, и обнял, устраивая голову на плече. Чтобы курить одну сигарету и целоваться между затяжками. Но в квартире пусто. Без Шиничиро в квартире, переставшей быть домом, пусто. Они с Шиничиро съехались после того, как родители Вакасы погибли. Сначала Шиничиро просто переехал к Вакасе, хотя тот был против, слышал, как они с Мансаку из-за этого поссорились. Заверял Шиничиро, что всё нормально, что в его жизни принципиально ничего не поменялось. Его родители никогда не были близки с ним, дома они проводили от силы по паре месяцев в году и то не подряд, а если сложить все дни между отъездами. Его мать была популярной актрисой и ведущей шоу о путешествиях, а отец — её агентом. В жизни мать любила только три вещи: работу, странствия и отца. Вакаса думал, что он появился только из-за желания матери привязать отца к себе покрепче. Хотя это было вовсе не нужно. Она была талантлива, умна, обаятельна и прекрасна, словно статуя, выточенная из самого чистого горного хрусталя гениальным скульптором. Отец обожал её до беспамятства, но это типичный страх оборотня, завязывающего отношения с человеком — страх того, что тебя всё же любят не так сильно, не так слепо и безоглядно, как любишь ты сам. Но взаимная любовь его родителей была настолько велика, что Вакасе не было в ней места. Они вечно были на съёмках или уезжали в отпуск в какую-нибудь дальнюю и невероятно романтичную страну. Не брать с собой Вакасу было чем-то само собой разумеющимся, у него же школа, нельзя пропускать занятия. Погибли его родители тоже в одной из поездок, ехали по горной дороге, когда навстречу им вылетела грузовая машина, водитель которой уснул за рулём. Он выскочил на повороте, занял обе полосы сразу, у родителей не было шанса спастись. Точнее был, но совсем небольшой. Вакаса читал потом, что большинство водителей при аварии разворачивают машину так, чтобы закрыться пассажирской стороной, и неважно сидит ли там кто-то. Потому место рядом с водителем самое опасное, ведь в случае чего, неважно, дорог ты ему или нет, он закроется тобой, потому что инстинкт самосохранения окажется сильнее. Но его отец повернул машину в другую сторону, он принял весь удар на себя, ещё и накрыл мать, хотя она была оборотнем, она могла бы выжить после такого столкновения с небольшой грузовой машиной, но простой человек — нет. Вакаса никогда не разделял смерти родителей на две. Они оба погибли именно в тот день, просто каждый по-своему. Не имело значения, что мать пережила это физически и вернулась домой. Потому что уже через месяц она выпала из окна их безумно дорогой квартиры в центре Токио. Вакаса всегда говорил и думал именно «выпала», а не «выбросилась», потому что во втором случае у его матери будто бы ещё была воля для принятия собственных решений. Но нет. В теле его матери тот месяц уже не было ни души, ни сознания, только горе. Именно оно подвело её тело к окну, раскрыло и сбросило вниз, как нечто ненужное. Пепел сорвался с кончика сигареты и разлетелся по ветру. Под стоящим на балконе Вакасой было больше двадцати этажей пустоты, свободного от всего, кроме гравитации, падения. А потом его существование кончится, как сериал, сюжет которого надоел тебе до безумия, но ты смотришь, просто из упрямого желания узнать, чем же кончится. Хотя смутно подозреваешь: концовку шоуранеры сольют. Вакаса затянулся, думая о том, как это пугающе ужасно любить кого-то так сильно, чтобы чувство это перекрыло базовый, древний инстинкт. Чтобы любовь победила страх смерти. И убила этим же. Думал он и о том, что, вероятно ушёл недалеко от матери, хоть и продержался (и держится) сильно дольше. Но он хотя бы детей не бросал. Пусть и тоже умер. В ту же ночь четвёртого ноября. Вместе с Шиничиро. И раз уж это каждый раз то же самое четвёртое ноября, жить им обоим осталось четыре часа. Пока на Токио не рухнет ночь. Пока тело Шиничиро не рухнет на пол собственной мастерской. Пока Вакаса не рухнет на колени в квартире, как подкошенный, и тихо заскулит от внезапной, сжавшей даже не сердце, а всё внутри боли. Пока мир не рухнет. Ровно четыре часа. А пока они оба живы. Пока Шиничиро обнимает Вакасу со спины, ловит сигарету, касаясь губами чужих пальцев. А потом целует Вакасу в шею горячими, совсем как у живого, губами.