ты пахнешь как любовь
4 декабря 2023 г., 19:17
Примечания:
прошу прощения за пропущенные ошибки. на десятой читке мои глаза сказали "прощай". спасибо, что тыкаете в пб!<3
У Фушигуро Мегуми ужасный вкус на мужчин. Просто отвратительный. Ей нравятся дурные. Вот прям дурные. Правда, ещё высокие, беловолосые, широкоплечие. С большими ясными глазами — настолько ясными, что посмотришь на них и обожжёшь себе роговицу. Ей нравятся рискованные, безбашенные, пылкие, хотя сама она себя таковой не считает. Полная противоположность. Вот так.
А ещё у Мегуми не жизнь, а сплошная насмешливая ирония. И состоит она в том, что беловолосый мужчина с широкими плечами и ясными глазами у неё в жизни один. И влюблена она в него так сильно, что колени подгибаются и сердце стучит в глотке, как у мелкой девчонки. Хотя какие годы. Ей семнадцать, у неё всё ещё впереди. Она могла бы найти себе хорошего парня одногодку, но с её характером поди найди того, кто сможет его выдержать.
А вот Годжо… Ох, Годжо. У Годжо у самого характер такой, что с ним либо застрелишься, либо в мягкие стены отправишься. Они друг друга стоят. Но Мегуми всё же привыкла. В этом-то и проблема. Она привыкла.
Он ворвался в её жизнь, когда ей было всего шесть. Ворвался, точно внезапное цунами, смывающее всё на своём пути. Только потом Мегуми поняла, что Годжо и правда цунами. Бедствие вселенских масштабов. Причина множества прорех в мировом балансе. Причина природной истерики. В этом-то и проблема. Годжо поразительный. Он считай подарил ей второй шанс на жизнь. Увёл от роковой ошибки, позаботился о ней и о её сестре. Помог финансово. Был рядом в тяжёлые дни.
В общем, Мегуми попала. И пропала. У Годжо были все шансы влюбить её в себя — и сделал он это с лихвой. Жаль он не догадывается об этом. Впрочем, может, оно и к лучшему. Пусть лучше не знает, что Мегуми тайно сохнет по нему вот уже который год. Пусть не знает, что она поедает его взглядом каждый раз, когда ей предоставляется возможность.
Вот она сидит на трибуне стадиона и наблюдает, как Годжо, активно жестикулируя, что-то объясняет Юджи. Мегуми мажет взглядом по его большим ладоням и тяжело сглатывает. Отпечатывает эту картинку в мозгу, точно принтер — фотографию.
Мегуми знает: любовь к Годжо — это благодарность за подаренное детство. Это благодарность за всё хорошее, что он сделал для неё.
Мегуми знает: любовь к Годжо — это неправильно. Это надо лечить. Мегуми сумасшедшая, но Годжо любит сумасшедших. И сам он сумасшедший. И притягивает к себе таких же сумасшедших, и видит потенциал в сумасшедших. В этом-то и проблема. У Мегуми все причины любить Годжо. Списывать всё это на возраст и тщетно надеяться, что это пройдёт. Надо только стать постарше.
Только Мегуми знает: ни черта это не пройдёт. Она — отпетая однолюбка. Давно это поняла. Если любит, то одного, на всю жизнь. Если любит, то всем сердцем. Такая ирония.
Когда это именно началось — Мегуми не знает. Возможно, когда Годжо первый раз взял её с собой на миссию и спас от проклятия, которое чуть не растерзало её в клочья. Возможно, тогда, когда он нашёл её, пьяную вусмерть, шатающуюся по улице, и отвёз домой. Держал волосы, пока её полоскало в унитаз. Помог ей отмыться и сменить одежду. Уложил в постель, а утром подал стакан воды и таблетку.
А возможно, когда он наконец признал в ней силу и похвалил. Впервые похвалил. Или когда он учил её драться, оттачивая каждый выпад до идеальной точности. Или когда сказал, что гордится ею просто потому, что она избила четырех задир в одиночку.
А возможно тогда, когда она громко рыдала на его плече в тот день, когда Цумики впала в кому. И продолжала рыдать в те дни, когда печаль и тоска сдавливали её горло сухой удавкой. Или тогда, когда Годжо губительно нежно огладил её по голове и прошептал «я рядом». Или тогда, когда Мегуми поняла: жизнь без Цумики — мука, но жизнь без Годжо — ад. Такая ирония.
— Что-то ты слабо пялишься, — Нобара резко вырывает Мегуми из собственных мыслей, точно ледяной водой окатывает. Иронизирует и сидит улыбается, довольная, что попала в самое яблоко. Мегуми безнадёжно пялится. И спасибо всем богам, что Годжо так увлечён, что не замечает этого.
— Ничего не пялюсь, — отчаянно врёт, отведя взгляд в сторону. Нахмуривается, возвращая себе типичную каменную маску лёгкого раздражения.
— Пялишься, — настаивает Нобара. Зрит в корень, чёрт возьми, но Мегуми просто не может ей в этом признаться. Хоть и понимает: Нобара всё знает. Она весьма наблюдательная и далеко не глупая. Поняла всё раньше самого Годжо, который ни сном, ни духом. К счастью или к несчастью — Мегуми не уверена.
— Почему не скажешь Годжо прямо? — продолжает та.
— Что сказать?
— Что сохнешь по нему, как желток на раскалённом асфальте.
— Кто сказал, что я сохну? — Мегуми фыркает, скривив губы.
— Ой, да брось, — машет рукой и ухмыляется. — Хоть мне-то не ври. Я всё равно не скажу никому.
Мегуми поджимает губы, складывает ладони в замок и тяжело выдыхает.
— Он не поймёт.
— Поймёт, — напирает Нобара. — Я уверена, ты далеко не первая у него, ему всё это знакомо.
Мегуми качает головой. Нобара в который раз права: Мегуми у Годжо далеко не первая. Но вот Годжо у Мегуми — первый.
— Если признаешься, станет легче, — советует та.
— Я не смогу потом смотреть ему в глаза.
— А они и так под повязкой. У тебя все козыри, — хмыкает Нобара и встаёт с трибуны, отряхивая юбку. — Действуй, Фушигуро.
Мегуми провожает Кугисаки озадаченным взглядом и поджимает губы. Правдивость её слов режет не хуже острого ножа. Мегуми и правда нечего терять, разве собственное достоинство и возможность просто находиться рядом с Годжо. Впрочем, она и раньше это едва ли могла. Её рядом с ним колотит. Прямо лихорадит — аж кулаки сжимаются.
Мегуми сгорает дотла, с ужасом понимая: надолго её так не хватит.
***
Минус высотных зданий в том, что лифт едет так долго, что начинает раздражать. Раньше Мегуми у себя такого не наблюдала. Всё обострилось, когда чувства к Годжо перестали быть простой влюблённостью. Они стали одержимостью. Все мысли — о нём. Все взгляды — для него. Мегуми думает, что это настоящее сумасшествие, что это нужно проработать. Обратиться к психологу, попить таблетки. Избавить от этого, как от клеща, крепко впившегося в кожу. Но она не может. В этом-то и проблема. Годжо не клещ. Он — яд, что портит её кровь. От него нет исцеления. От него погибаешь. С ним погибаешь. В нём погибаешь — тонешь в глазах, захлебываешься небесной голубизной. В лифте достаточно места, чтобы не дышать друг другу в затылок. Мегуми облокачивается на поручень, пока Годжо молча стоит впереди. Он смотрит на дверь. Мегуми — на его спину. Впивается взглядом и понимает, что не просто смотрит, а въедается взглядом. Мегуми в судьбу не верит, зато верит в стечение обстоятельств. Но этот случай — не иначе, чем жестокая игра судьбы. Другим способом Мегуми внезапную остановку лифта и мигающий свет описать не может. — О, — тянет Годжо, поднимая взгляд к потолку. — Кажись, застряли. Вовремя. Мегуми сильнее впивается ладонями в поручень и тяжело сглатывает. В закрытом пространстве с Годжо… В закрытом пространстве на час или два, пока не починят лифт. Мегуми как сквозь толщу воды слышит его голос, льющийся в динамик кнопки экстренного вызова. Диспетчер что-то отвечает, но Мегуми не слышит что именно. — Быстро починят, — говорит Годжо, оборачиваясь. — Да… — выдыхает она и опускает потяжелевшую голову вниз. Дрожащими пальцами сильнее впивается в поручень и судорожно облизывает губы. — Всё в порядке? — Д-да… — выдыхает. — Просто… — Только не говори, что у тебя клаустрофобия, — хмыкает Годжо, наклонив голову. Нет у Мегуми клаустрофобии. Её главная фобия — находиться рядом с Годжо в паре шагов друг от друга. Её всю колотит, выворачивает наизнанку. Тело как может справляется со стрессом, пытается перекрыть рвущиеся наружу чувства, успокоить нарастающую панику. Мегуми чувствует, как лихорадочно пульсируют лёгкие, как спирает дыхание и как воздух в кабине становится до ужаса душным. Она медленно сползает по стенке. — Так, — Годжо вмиг сокращает расстояние, опускаясь рядом на колени. — Смотри на меня. — Что? — задушено шепчет Мегуми. — Смотри на меня, — проговаривает он и обхватывает её лицо большими ладонями. — Дыши. Мегуми на Годжо не смотрит. Прячет глаза за непослушной чёлкой и тяжело дышит носом. Даже с повязкой ей просто невмоготу смотреть на Годжо. — Как давно это у тебя? — спрашивает он, большим пальцем оглаживая щёку. — Впервые, — вместо «с тех пор, как влюбилась в тебя». — Просто переутомилась. — Отдохни, как приедем. — Не надо меня жалеть, — качает головой Мегуми, отбрасывая его ладони. — Я уже не маленькая девчонка. — Да? — хмыкает Годжо. — А плачешь, как маленькая. — Я не плачу, — цедит сквозь зубы и внезапно вперивает взгляд в Годжо. За повязкой его глаз не увидеть. Лишь мелкие очертания, но их достаточно, чтобы в голове всё додумать самой. — Да, — соглашается, усмехнувшись. — Просто потеешь. Понимаю. — Чего ты добиваешься? — ощеривается, точно загнанный в угол волчонок. Она и есть загнанный в угол волчонок. Сидит, прижавшись взмокшей спиной к стене, прожигает взглядом того, кого даже магией прожечь невозможно. — Просто хочу узнать, в чем истинная причина твоей панической атаки. Боишься лифтов? — Нет. — Высоты? — Нет. — Маленьких пространств? — Нет же. — Меня? — Что? — Ты слышала, — довольно говорит Годжо, явно радуясь тому, что смог подцепить нерв. — Боишься меня? — С чего мне тебя бояться? — фыркает Мегуми, дёрнув плечом. — Ты не причинишь мне боли, — вскидывает подбородок. — С чего мне тебя бояться? — Ты на пушечный выстрел ко мне не подходишь. Всё время идёшь позади, избегаешь контакта. Мегуми съёживается, как от студёного холода. Сжимает челюсти и нахмуривается. Сердце клокочет в глотке, скачут мысли в голове. Годжо загоняет её в угол, из которого не выбраться. Брыкаться не получится — Годжо перехватит любые выпады, пока не добьётся своего. А добивается своего он всегда жёстко. Мегуми знает не понаслышке. — Это тебя не касается, — защищается как может. — Это весь твой ответ? — Да. — Трусиха, — отвечает, точно пулю в лоб пускает. — Что? — Трусиха, — пожимает плечами Годжо. — Столько потенциала впустую. — Я не трусиха, — шипит по-змеиному. Скрипит зубами от накатываемой злости. — Трусиха. — Нет! — Докажи, — хмыкает Годжо. — Давай, докажи мне. Докажи мне, Мегуми. — Как? — Удиви меня, — пожимает плечами, дёрнув уголком губ. — Удивить? — Удиви. Мегуми выдерживает взгляд, спрятанный за повязкой и кивает: — Как скажешь. Мегуми семнадцать. Ей семнадцать, и в голове ещё свистит ветер. Ей семнадцать, и огонь бежит по венам, испепеляя их в ничто. Ей семнадцать, и у неё вся жизнь впереди. Ей семнадцать, а она уже отчаянная, горящая. Горячая. Буквально. Её лихорадит, как в настоящем припадке. Ей семнадцать, и щёки горят так сильно, что кажется, она сама вот-вот загорится, покрывшись сизым пламенем. Ей семнадцать, и она цепляется дрожащими пальцами за чужой высокий воротник и притягивает к себе. Губы Годжо невыносимо горячие. Мегуми целует их отчаянно, пылко, плотно. Старается, сминает, втягивает. Плотно жмурится, вцепляясь так сильно, словно боится, что Годжо исчезнет или оттолкнёт её. Он практически не отвечает на поцелуй. В этом-то проблема. Это Мегуми его целует, а не он её. Это она прикусывает его губы. Она никогда раньше не целовалась, поэтому действует по инерции. Как тело подсказывает. В голове ни одной мысли. У Мегуми кружится голова и спирает дыхание. Сердце горит, будто бензином облитое и подожжённое в одно мгновение. Она чувствует, как чужие руки обхватывает её плечи и начинают понемногу отстранять, пока окончательно не отодвигают её. Поцелуй разрывается с громким причмоком. У обоих — до жути покрасневшие губы. Только у Мегуми ещё всё лицо красное. Она тщетно надеется, что Годжо под повязкой не видит её рдеющие щёки. — Ладно, — сокрушенно выдыхает он, облизнув губы. — Удивила. Мегуми тяжело вздыхает. Лёгкие по-прежнему режет острая нехватка воздуха. — Я, конечно, думал, что будет жарко, — хмыкает. — Но не думал, что ты решишься. — Решусь? — Я знаю, Мегуми, — смотрит прямо. Мегуми уверена: прямо ей в глаза смотрит. — Про твои чувства. — Кугисаки рассказала, да? — ядовито. — Нет. Сам догадался. Мегуми тушуется. — Ты что, думаешь я совсем дурак? — наклоняет голову вбок. — Не вижу твоих томных взглядов? Не считываю твоё отстранение от меня? — Я не думала… — Над прикрытием стоит ещё поработать. Но Мегуми… Это пройдет. — Я знаю, — вместо «не пройдёт». — В этом нет твоей вины. — Я знаю, не продолжай. Годжо молчит. Молчание его громкое, режущее. Оно сквозит жгучим сожалением. Мегуми тоже молчит. В её молчании — отчаянная влюблённость. Как неизлечимая болезнь — от неё не спасёшься. От неё только умрёшь. Так себя чувствует Мегуми. Не жизнь, а сплошная драма. И угораздило же так, думает она. Из всех мужчин она выбрала Годжо — и пропала. Такая ирония. Кабина лифта резко вздрагивает, начиная движение. Годжо поднимается с колен и подаёт руку. — Я сама, — отмахивается Мегуми. Окислившееся мышцы жгут ноги. Но ещё больше тело жжёт стыд. Он жаром поднимается по взмокшей коже, покрывает её мурашками, зудит в затылке. Непростительная вольность, которой она поддалась. В этом-то и проблема. Смотреть на Годжо теперь практически невозможно, но Мегуми отчего-то смотрит и надеется хоть немного отыскать в его чертах лица надежду. Надежду на то, что может быть что-то и получится… Может быть… Годжо отворачивается раньше, чем Мегуми успевает что-то разглядеть.***
У Мегуми дохрена проблем. Просто по глотку. И все они сводятся к одному единственному — к Годжо Сатору. Правда одному единственному. Одному единственному сильнейшему. Одному единственному с бесподобной красотой, обжигающей зрительный нерв. Одному единственному шестиглазому с небесной голубизной в радужке. Одному единственному, благословлённому на Небе и Земле. Годжо Сатору — это проблема. Большая проблема. Для проклятий, для верхушки колледжей, для его сэмпаев, которых он едва ли уважает. Для Мегуми. Но Мегуми он уважает, конечно же. В этом-то и проблема. Он её просто уважает. А вот Мегуми его — и уважает, и любит. Такая ирония. Сплошная ирония, как в дешёвом комедийно-драматическом фильме. А Мегуми не прочь, чтобы было, как в кино для взрослых. Вот так. Чужие, не свойственные ей мысли, лезут в её голову каждую ночь, стоит ей хотя бы на секунду подумать о Годжо перед сном. Мозг, считывая сигналы, делает её счастливой хотя бы во снах. Только способы у мозга весьма необычные. Во снах Мегуми далеко не на шикарных свиданиях с прогулками по берегу, залитым ласковым солнцем. Во снах — все её внутренние демоны пляшут на костях её благоразумия. Мегуми себе не признаётся. Просто не может: считает это непростительным для себя. Непростительно думать об иной стороне Годжо, неизведанной ею ранее. О порочной стороне. Мегуми ни раз ловила себя на шальных мыслях: как Годжо любит? Нет, не так. Как Годжо спит? Грубо или нежно? Быстро или мучительно медленно? А как целуется? С языком? Мокро? А как стонет? Надрывно или сдержанно? Какую позу предпочитает? Молчит или нашёптывает скабрезности на ухо? Мегуми поджимает губы до болезненной белизны, подтягивает к груди колени и жарко выдыхает в подушку. Чувствует жар на своих щеках, медленно сползающий на шею, плечи, ниже по рукам, пока не стягивает внутренности в низу живота. Мегуми ни за что бы не оттолкнула Годжо, прижми он её тогда к себе. Она ни за что бы не отшвырнула его ладони, положи он их на её дрожащие плечи, скользни он ими ниже, на ягодицы, сожми он их в собственническом жесте. Разорви он тогда её тонкие колготки, а следом — промокшее нижнее бельё. Мегуми встала бы на мыски и потянулась бы за поцелуем — мокрым, горячим, как в самых влажных её мечтах. Она продирает глаза сквозь сонную пелену и смаргивает влагу. Внутри всё горит. — Чёрт, — тянет Мегуми, понимая всю плачевность своего состояния. И самое гадкое — его невозможно терпеть. Оно лишь усиливается; вскипает в венах, пенит кровь. Сушит горло до ощущения гвоздей в глотке. Между ног невыносимо мокро и невыносимо горячо — Мегуми тяжело сглатывает и прикрывает глаза. Переворачивается на живот, утыкается лицом в подушку и медленно скользит ладонью меж бёдер. Дрожащие колени упираются в пружинистый матрас, ночная сорочка задирается до талии. Мегуми горячими пальцами скользит под край нижнего белья и мучительно медленно дотрагивается до пульсирующего клитора. Прикасается к себе так, как мог бы прикасаться Годжо. — Годжо, — стонет она в подушку. Жадно водит пальцами вокруг клитора, скользит по мокрым складкам, пока в мозгу горит одна картина — Годжо. Что бы он подумал, увидь он её сейчас? Мегуми на секунду ловит себя на мысли, что она хотела бы, чтобы он её увидел. Чтобы понял, как она хочет его, как страдает от нехватки такой близости. Она хочет, чтобы он знал: она всегда думает о нём, когда мастурбирует. Всегда. Только о нём. Мегуми знает: своих желаний стоит бояться. Их нужно бояться, потому что порой они становятся смертельными пороками, порождающими проклятия. Но Мегуми смелая, она не боится. Может, потому, что сейчас она кипит от острого желания. Может, именно поэтому она не слышит слабый стук в дверь и тихий скрип. Мегуми остервенело ласкает себя между ног и останавливается лишь тогда, когда поворачивает голову к двери и приоткрывает глаза. — Ты… — ахает она, вмиг садясь на кровать и притягивая одеяло к себе. Он стоит совершенно непринуждённо, как будто ничего не произошло, как будто так и должно быть. Облокачивается спиной о стену и держит руки в карманах. Смотрит прямо, без повязки. Прожигает ясными глазами. Мегуми чувствует на себе липкий взгляд и расправляет плечи. — Нравится подглядывать? — защищается. Просто по привычке. Просто потому, что растеряна и не знает, как реагировать. Радоваться, что её потаённые желания сбылись или сгорать от стыда. — Я хотел поговорить о том, что произошло, — качает головой. — Я стучал, но ты… не слышала. Мегуми не удивлена. Нет, не тому, что она не слышала стук, а тому, что Годжо не нужно согласие на то, чтобы войти. Ему вообще чужды понятия личного пространства, когда дело касается его желаний. Он захотел поговорить — он вошёл. И не важно, спит Мегуми или нет. Он захотел — он сделал. Это ужасно раздражает, но в то же время притягивает. Годжо берёт от жизни всё, что хочет. Не чурается ничего. Берёт в полной мере. Мегуми шальной мыслью вновь думает, что он мог бы взять и её. — И ты решил остаться и подсмотреть? — хмыкает она, кривя губы. Старается звучать раздражительно. Хочет, чтобы голос сквозил омерзением, но тщетно. Годжо достаточно видел, чтобы понять её настрой. Возможно, он уже тогда понял. Просто выжидал момент. — Тебе ведь просто понравилось, не так ли? Годжо учил Мегуми загонять врагов в угол, не давать им и шанса на побег, лишать их возможности маневрировать. Мегуми делает то, чему он её учил. — Загоняешь в угол? — тянет губы в улыбке. Видит насквозь. — Я ведь права. Тебе хотелось на меня посмотреть, — давит. — Признайся. Ты ведь тоже тогда… — сглатывает, впиваясь пальцами в одеяло, — что-то почувствовал. — Мегуми… — И сейчас чувствуешь, — не унимается она. Подхватывает крупицы боевого запала. Верит, что права. Знает, что права. Мегуми не чуждо это чувство: когда тебя всю внутри ломает. Когда принципы горят в сизом пламени. Когда все внутренние сигналы вопят об опасности, заливаясь ярко-красным. Мегуми никогда не была правильной. В этом-то и проблема. Они с Годжо из одного теста. Оба отчаянные, пылкие. С горячей головой. — Ты мне нравишься, чёрт тебя дери, — выплёвывает она. Вот так просто. Сбрасывает с плеч тяжёлую ношу. Говорит, точно пулю в лоб пускает. — Давно. Так давно, что меня уже тошнит от этого. Каждый день смотреть на тебя… Каждый… Чёрт, — она морщит нос и опускает взгляд на свои руки. — Каждый день мечтать о тебе. Надеяться, верить. Я уже давно не сопливая девчонка. Не смей меня недооценивать. Я не трусиха. Это ты трус. Ты боишься признаться. — Она резко поднимает горящие глаза и впивается ими. Качает головой и резко поднимается с постели. — Это ты боишься себе признаться! — Мегуми, — опасливо тянет Годжо, нахмуривая брови. — Признайся, — повторяет она, сокращая расстояние. Злость кипит в её венах, подгоняет к откровению. Пускай Годжо знает, пускай слышит. — Тебя ведь ко мне тоже тянет… Мегуми подходит к нему практически вплотную, смотрит снизу вверх, заглядывает в глаза, пытаясь отыскать в них ответы. За мутной пеленой не видно даже блеска. Годжо смотрит на неё так пронзительно. Мегуми под его взором, как под прицелом. — Мегуми, — начинает он. Она уже готова к его очередным оправданиям. Готова к отказу, к объяснению, что он не может. Она же его ученица, это неправильно. К чёрту всё. И Годжо Сатору тоже к… — Хочешь узнать, каково это? Что? Мегуми дёргает бровями от удивления, сжимают челюсти и сглатывает. — Каково что? — тихо, на выдохе. Сердце заходится в лихорадочном ритме. — Спать со мной. Она резко вздрагивает, будто ледяной водой окаченная. Предательская дрожь бежит по телу, иголками колит кожу. — Ты знаешь ответ, — практически шепчет. — Ты видел ответ. Годжо делает шаг навстречу, осторожно обхватывает ладонями её лицо и чуть наклоняется. — Произнеси, — жаркий выдох в губы. — Я… — Мегуми тушуется на мгновение, пьянея от прикосновений. Если не сейчас, то никогда. — Поцелуй меня, — наконец выдыхает она, прикрывая тяжелеющие веки. В комнате становится настолько душно, что воздух свербит в носовых пазухах, режет иссохшее горло и покрывает тело липким слоем пота. Мегуми горит — от пылающих щёк, от накатываемого жара, от эмоций, кипящих в грудной клетке — прямо за рёбрами. В самом сердце. Оно стучит в такт детонатору. Взрыв оглушительный — застилает всё колючей пылью. Так она себя чувствует, когда Годжо притягивает её к себе и не оставляет и шанса на отступление. Она подписала себе приговор, отдала себя в руки самому беспощадному палачу. Но если он убьёт её, то это будет самая прекрасная смерть. Мегуми на секунду думает, что предпочла бы умереть от рук Годжо. Просто потому, что знает: он сделает это быстро и без боли, но не потому, что милосердный, а потому что убивает Мегуми. Вот так. Она не успевает развить эту мысль дальше: Годжо её целует. Он целует так цепко, так пылко и так сильно, что у Мегуми предательски подкашиваются колени. Она вцепляется дрожащими пальцами в ткань его выстиранной в химчистке кофты и крепко сжимает. Чужой язык медленно скользит в её рот, пока большие ладони лихорадочно оглаживают каждый сантиметр тела. Шея, плечи, руки, талия. Огонь по венам, иголки по коже. Годжо сжимает её ягодицы и притягивает к себе, заставляя Мегуми упереться своей грудью в его. Она чувствует гулкий стук его мощного сердца. Годжо обхватывает ладонью её затылок, проникая языком так глубоко, что у Мегуми скапливаются слёзы. Целует, точно душу высасывает. Она приглушённо стонет, когда Годжо разрывает мокрый поцелуй и впивается в её шею. Царапает клыками кожу, всасывает — сильно, почти что больно. Мегуми представляет на своей белоснежной коже россыпь бордовых отметин, распускающихся по её телу, точно бутоны цветов. Но она знает. О, она знает. Годжо клеймит её. Делает своей — полностью, до последней капли крови. Чтобы каждая проклятая тварь знала: Мегуми — особенная. Избранная сильнейшим. Пусть чувствуют его запах на её коже. Фантолид его парфюма, его пота. Его спермы. Мегуми, придавленная бесстыдными мыслями, подставляет шею под каждый жаркий поцелуй. Откидывает голову назад, позволяя поцеловать впадину на горле, прикусить ключицы, скользнуть языком по плечам. — Не могу, — выдыхает он сквозь зубы и до треска сжимает сорочку в ладонях. — Не могу тобой насытиться. Мегуми чувствует грубый шов его брюк, упирающийся в её живот. — Пойдём в постель, — шепчет она, оставляя робкий поцелуй на его губах. — Пойдём. Она никогда не была такой откровенной. Никогда никого не звала в свою постель — даже в комнату не пускала. Мегуми показала Годжо свои чувства — и он их не высмеял. Она предложила ему себя — и он согласился. Было в этом что-то порочное, неправильное, греховное. Целовать Годжо — это как стремительно взлететь на небеса и резко упасть на землю. Больно, но дыхание спирает и дух захватывает. Боль от Годжо другая. Она жжёт тело огнём, но к нему льнёшь, от него не убегаешь. Его желаешь, как глоток прохладной воды в зловещей пустыне. Касания Годжо — как ревущий пожар; как ток, пущенный по всему телу. Взгляд — острый лёд. Улыбка — вечернее солнце. Годжо — чёрная дыра, засасывающая в себя все планеты. Беспощадный космос. Бедствие этого мира. Самый сильный, самый опасный. И весь-весь — её. Мегуми. И она — только его. Так сошлись звёзды, так начертила линии судьба. Он пришёл в её жизнь, чтобы спасти от роковой ошибки. Она пришла в его жизнь, чтобы вылечить его раненную душу. Вот так. Годжо целует её так, словно завтра никогда не настанет. Словно это — последние минуты их жизни. Мегуми чувствует спиной твёрдую перину, а грудью — крепкое тело Годжо. Он тянет сорочку вверх, осторожно снимая её и скидывая на пол. Мегуми по инерции прижимает руки к груди, поджимает губы и дрожит, дрожит, дрожит. — Не стесняйся меня, — шепчет он. Оглаживает её ладони своими, тянет её руки в стороны. Мегуми тяжело сглатывает и сводит брови в мучительной истоме. Годжо обводит взглядом каждый сантиметр её тела. В глазах блестит острое вожделение. Тело жаждет касаний. Сердце — эмоционального, чувственного насыщения. Годжо стягивает свою кофту через голову и расправляет плечи. Мегуми судорожно выдыхает, не в силах насмотреться на его тело. Выточенное, крепкое. Широкие плечи, острые ключицы, изящная шея. Божественная красота. Мегуми на секунду задумывается, кто ещё видел Годжо таким: полуобнажённым, разгорячённым, возбуждённым. Кто ещё чувствовал жар его касаний, вкус его губ? — Не думай ни о чём, — шепчет он, точно мысли читает, а затем подцепляет пальцем её нижнее бельё и тянет вниз. — Сконцентрируйся на ощущениях. Мегуми вся сжимается, распалённая его словами. Плотно сжимает ноги и облизывает иссохшие губы. — Откройся мне, — загнанно выдыхает Годжо, оглаживая пальцами её острое колено. — Я хочу тебя видеть. Мегуми судорожно выдыхает, пытаясь подавить предательскую дрожь. — Доверься мне, — он оставляет робкий поцелуй на её колене. — Пожалуйста… — выдыхает Мегуми, сжимая в ладонях простыню. Годжо оставляет поцелуй за поцелуем, лижет языком кожу, оглаживает бёдра, а затем обхватывает её острые колени и давит. Мегуми тщетно сопротивляется, а затем резко вскрикивает, когда Годжо разводит её ноги в стороны. — Не закрывайся от меня, — говорит, точно приказ отдаёт. Голос севший, приправленный хрипотцой. Взгляд — тяжёлый, впивающийся. Он смотрит прямо на неё, на самое сокровенное место, и от этого понимания у Мегуми кружится голова. Она никогда не чувствовала себя такой: придавленной взглядом, пробирающим до волокон костей. Мурашки по коже; лихорадочная дрожь по телу. Душным воздухом невозможно надышаться. На тело Годжо — насмотреться. Его касаниями — насытиться. Кожа к коже — тела вплотную. Годжо ложится прямо на неё, придавливает своим весом в матрас. Целует щёки, подбородок, губы — всё, до куда может дотянуться. Впивается в шею, жадно всасывает кожу, дерёт её клыками. Мегуми вскрикивает, прикусывает губы, впивается пальцами в наволочку подушки. Годжо неумолим — целует каждый сантиметр её тела, скользит языком во впадину ключиц, прикусывает их зубами, зализывает укус. Опускается ниже, чуть приподнимается, сжимает грудь Мегуми — она идеально ложится в его большие ладони. Крутит меж пальцев затвердевшие соски, осторожно целует, ласкает языком. До колющей боли всасывает. У Мегуми под веками взрывается огненный фейерверк. Горло режет неистовое желание кричать, но Мегуми сдерживается изо всех сил. Выгибается до хруста позвоночника, раскрывает губы в немом стоне, жмурится. Годжо не даёт ей и шанса на передышку — остервенело ласкает её грудь, как если бы от этого зависела его жизнь. Мегуми упирается мысками в матрас, разводит ноги шире, вскидывает бёдра, стараясь хоть немного потереться о грубый шов брюк. Годжо ловит её движения, вжимается своими бёдрами в её, дразнит, оскаливаясь. Оставляет её истерзанную поцелуями грудь в покое, скользит языком по линии живота, сползает ниже, пока не останавливается. Оглаживает дрожащие ноги, поддевает ногтями раскрасневшуюся кожу. — Ты прекрасна, — иступлено шепчет. Мегуми чувствует жгучий жар на своих щеках. Сквозь мутную пелену смотрит на Годжо и вновь тяжело сглатывает, когда он начинает покрывать поцелуями каждый сантиметр её кожи. Годжо скользит горячими губами по внутренней стороне бёдер, лижет языком, надавливает, осторожно прикусывает, зализывает. Постепенно приближается к сочащейся промежности, останавливаясь лишь в паре сантиметров. Мегуми сильнее вцепляется пальцами в наволочку, дрожит всем телом, не в силах свести ноги. — Годжо… — жалобно выдыхает она, когда чувствует пальцы на своём клиторе. Воздух в комнате настолько сгущается, что его невозможно вдохнуть — или это чувства прожигают грудную клетку, заставляя лёгкие лихорадочно сокращаться. Мегуми вскрикивает, прикусывая губы, когда Годжо на пробу мажет языком по всей промежности. — Нет, — удовольствие настолько острое, что Мегуми не может его вынести. — Пожалуйста… Она старается свести ноги, но тот обхватывает её бедра и резко притягивает к себе, с жадностью впиваясь. Мегуми почти себя не помнит. Прикусывает кулак до крови, чтобы хоть как-то сдержать рвущиеся наружу стоны. Годжо неумолим — остервенело ласкает её клитор, втягивает щёки, скользит языком по влагалищу, надавливает. Мегуми выгибается, сильнее прикусывая кулак. В ушах стоит оглушительный набат, сердце лихорадочно стучит в груди, бьётся о рёбра, чуть ли не крошит их в пыль. Когда удовольствие становится настолько острым, а заласканный клитор начинает бешено пульсировать, Годжо с громким причмоком отрывается от неё и выпрямляется. Мегуми стоит усилий распахнуть глаза и сфокусировать взгляд. Сквозь затянутую пелену Мегуми всё же разглядывает подбородок Годжо, вымазанный её эссенцией. — Ты очень сладкая, Мегуми, — шепчет он, скользя языком по нижней губе. — Если бы я знал об этом раньше, я бы ел только тебя. — Замолчи, — жалобно выдыхает она, ещё пуще сводя брови в мучительной истоме. Годжо шуршит в кармане, достаёт несколько презервативов, кидает пару на кровать, а один прикусывает. — Ты изначально всё спланировал… — Если бы ты отказалась, я бы и пальцем тебя не тронул, — заверяет. — Я бы никогда не сделал тебе больно. Мегуми качает головой. Она знает. Она верит — и от собственной веры ещё сильнее кружится голова, ещё сильнее саднит в душе, ещё сильнее бьётся сердце. Мегуми верит Годжо и верит в Годжо. Следит за его движениями и сглатывает, когда видит, как он раскатывает презерватив по члену. — У меня, — она облизывает пересохшие губы, когда вновь чувствует вес Годжо на себе. — У меня это впервые… — Я знаю, — он осторожно проводит ладонью по её щеке, убирая спутанную чёлку с её взмокшего лба. — Будет немного больно… Сделай вдох. Мегуми делает вдох и вздрагивает, когда чувствует, как головка члена упирается прямо в промежность. — Вот так, — Годжо просовывает одну руку под её поясницу, а вторую кладёт на её щёку. — Продолжай дышать. Мегуми делает вдох за вдохом и смотрит на чужие блестящие в полумраке глаза. И внезапно не находит в них похоть или страстное желание, как прежде. Она находит в них губительную нежность, заботу, желание подарить истинное наслаждение. И от понимания этого у неё скапливаются слёзы. Мегуми делает ещё один вдох и громко вскрикивает, чувствуя, как медленно в неё проникает Годжо. Она раскрывает губы в немом стоне, шире распахивает глаза, пытается выгнуться, но лишь упирается в чужую грудную клетку. Сводит ноги на бёдрах Годжо и дрожит, дрожит, дрожит. Годжо входит в неё мучительно медленно, пробирает каждый нерв, заставляя трепетать от не испытываемых ранее чувств. Мегуми резко вцепляется в его плечи и прячет своё лицо в надплечье. — Больно? — тихо спрашивает Годжо, замирая. — Н-нет, — выдыхает она, вновь откидывая голову на подушку. — Просто… Я… Я чувствую тебя… — Да, — улыбается, мазнув кончиком носа по её щеке. — Так и должно быть. Мегуми растягивает губы в дрожащей улыбке и прикрывает глаза. — Ты позволишь мне брать тебя? — спрашивает Годжо, оставляя робкий поцелуй на щеке. — Да… — она чувствует, как он подгребает её под себя и жарко выдыхает в ухо. — Наслаждайся. Дальше Мегуми почти ничего не помнит. Лишь отрывки проносятся в её голове, точно она смотрит на себя со стороны. Вот она царапает спину Годжо, оставляя алые борозды. Вот он медленно двигается в ней. Целует плечи, шею, щёки, шепчет на ухо, какая она прекрасная, какая умница. Рождена на этот свет, чтобы быть подле него. Чтобы стать его исцелением. Лекарством от всех болезней. Мегуми стонет в его рот, когда он сладко целует её, слизывая крики с её языка. Она утыкается в его надплечье, когда он ускоряет темп. Когда соприкасается своим лбом с её, впиваясь взглядом. А она смотрит на него сквозь слёзы, стонет, дрожит, зажмуривается и снова распахивает глаза. Чувств так много — они гудят в её грудной клетке, бегут по телу прошивающим током. Мегуми чувствует, как сладко тянет в низу живота, как сильнее дрожат ноги. — Сатору… — выдыхает она, когда Годжо мажет губами по её плечу. Она никогда не произносила его имени. Никогда. Оно со свистом слетает с её губ, растворяясь в комнате жарким выдохом. Оно льётся в уши Годжо, заставляя его сдавленно рыкнуть. Он цепляется руками за изголовье кровати, глубже проникая. — Сатору! Мегуми повторяет его имя, словно заведённая. Почти что кричит его, сильно сжимается вокруг члена, выгибается, чувствуя, как слёзы медленно скатываются по щекам. Годжо вновь осторожно касается её лица, заставляя повернуть голову набок. — Я хочу, чтобы ты кончила, — жарко шепчет он ей в ухо. — Боже… — стонет она. — Кончай, — повторяет он, тут же выпрямляясь. Кладёт её ноги себе на плечи, тянется обратно к ней, почти что складывая пополам. — Кончай, Мегуми. Мегуми вновь широко распахивает глаза, чувствуя невыносимое пульсирующее удовольствие. Оно стремительно разливается по её телу, сводит ноги в судороге, заставляет всё тело лихорадочно содрогаться. Слёзы текут из её глаз, а глотку режет сухость. Она затыкает себя ладонью и стонет в неё так громко, что кажется, вот-вот оглохнет. Мечется по постели, не зная, куда деть себя от острого удовольствия. Пытается соскользнуть, но тщетно. Годжо слишком сильно поджимает её под себя. Оргазм выжимает досуха, колет в пальцах конечностей, заставляет задыхаться. Мегуми чувствует дрожь тела Годжо, его губы на своей шее, его клыки на своей коже. Чувствует, как он осторожно выходит из неё. Она хочет сказать, что чувствует себя донельзя хорошо, но язык заплетается, а мысли путаются в голове. Она лишь раскрывает губы и вновь вскрикивает, когда Годжо переворачивает её на живот. Мегуми вновь вцепляется пальцами в наволочку и содрогается, когда чувствует большие ладони на своей спине. Годжо скользит ими по лопаткам, по талии, грубо сжимает ягодицы, разводит их в стороны, обводит большим пальцем края её анального отверстия, вскользь царапая ногтем. — В следующий раз я возьму тебя здесь, — упоённо выдыхает он. Мегуми вымученно стонет, а затем кричит в подушку, когда Годжо резко скользит пальцами вниз и проникает ими в её промежность. Он засаживает их столь размашисто, что все внутренности закручиваются в тугой узел. Краем уха Мегуми вновь слышит шуршание упаковки презерватива. — Ты прекрасна, — шепчет Годжо, вновь медленно входя в неё. — Как же ты прекрасна, — он ложится на неё, просовывая руку под её живот, а второй переплетая свои пальцы с её. Мегуми утыкается лицом в подушку и громко стонет, когда Годжо начинает вдавливать её матрас. Движения становятся рваными, резкими, слишком глубокими. Мегуми прикусывает зубами наволочку, сжимает пальцами пальцы Годжо и стонет, стонет, стонет. Удовольствие прошивает её позвоночник ярким импульсом, взмокшие волосы липнут к щекам. Тело беспощадно горит. Она чувствует, как постепенно начинает тускнеть реальность. Горло першит от надсадных стонов, голова кружится, а слёзы не перестают течь из глаз. Мегуми кажется, что сильнее почувствовать она уже не сможет. А потом вновь надрывно кричит в подушку, когда Годжо, убрав её длинные спутанные волосы в сторону, прикусывает её загривок, раздирая кожу острыми клыками. Мегуми чувствует, как горит затылок, как внезапно мокнет под ней простыня, как тело в очередной раз лихорадочно содрогается, испепеляя все нервы. Она возносится до небес и резко летит на землю. Падение выбивает из неё весь дух. — Хорошо, — измученно стонет она. — Как же хорошо… Последнее, что чувствует Мегуми — как оргазм потрошит её, вынимая душу, сжигая сердце. Как крепкие руки Годжо оглаживают её, как он дует на оставленный укус, как оставляет рядом жгучий поцелуй. — Годжо… Я… — она поворачивает голову набок. — Знаю, — отвечает он и робко целует в щёку. — Я держу тебя. Мегуми хочет сказать «спасибо», но лишь растягивает треснутые губы в улыбке и прикрывает мокрые глаза, позволяя реальности, наконец, окончательно ускользнуть.***
Когда лучи весеннего солнца просачиваются сквозь прорехи штор, а длинные пальцы оглаживают нежную щёку, Мегуми разлепляет сонные глаза и с трудом сглатывает. В горло точно песок залили, изранив стенки гортани. Мегуми с досадой понимает, что болью в горле не ограничилось. По телу тянется неприятная ломота, а ноги, изнурённые в дрожи, больно покалывают. Голова тяжёлая, точно свинцовая. Мегуми не сразу разглядывает сидящего с краю Годжо, нежно оглаживающего её лицо. — Доброе утро… — хрипло говорит она и тут же поджимает губы от неприятной рези. — Ты сорвала голос, — хмыкает Годжо и протягивает ей кружку. От неё исходит пар, а цветочно-фруктовый аромат приятно ласкает нюх. — Выпей, станет легче. — Давно ты тут? — почти что шепотом спрашивает Мегуми, осторожно садясь на кровать. Разминает плечи, хрустит шеей и берёт кружку в руки. Первый глоток даётся ей с трудом — горячий чай обжигает горло. Но со вторым становится легче. Саднящее горло постепенно начинает успокаиваться, а приятное тепло, сворачивающееся в желудке, медленно согревает окислившиеся мышцы. — Пару минут, — пожимает плечом. — Может, пять. Мегуми отпивает ещё, подтягивает одеяло к себе, заворачиваясь в него, как в кокон. — Мы сделаем вид, что вчера ничего не было? — спрашивает прямо, без эмоций. Пройденная дорога. Она не удивится, если Годжо решит сделать вид, что ничего не было. Она смирится с этим. В конце концов, она не могла представить себе и лучшего первого мужчину. В этом-то и проблема. Годжо — её первый во всём. Первым раскрыл её талант. Первый, кто взял её с собой на миссию. Первый, кто спас её от роковой ошибки. Первый, кто взял её под своё крыло. Первый, кому она подарила свой заветный поцелуй. Первый, кому она позволила овладеть собой. Первый, кому она по-настоящему доверилась. И ни разу не пожалела. Ни разу. — А что-то было? — Годжо удивлённо вскидывает брови. Его глаза не скрыты повязкой, и Мегуми, несмотря на упоительную близость, всё ещё тяжело смотреть в них. Она поникает, опуская взгляд на кружку. — Ничего… Она молчит, сведя брови и постукивая пальцем по кружке. Её совершенно не волнует то, как сильно обжигаются пальцы о горячую поверхность. — Я шучу, Мегуми, — хмыкает Годжо, растягивая губы в довольной улыбке. — Придурок. — Как я могу забыть такое? — качает головой. — Ты была великолепна. Мегуми тушуется, едва поникает, чувствуя, как жар иголками прошивает её лицо, делая его вновь пунцовым. Но Мегуми не чурается, нет. Она больше не пугается своих чувств, не страшится показать их перед Годжо. Не боится быть отвергнутой. Она расправляет плечи и встаёт с кровати, ставит кружку на тумбочку и возвышается около Годжо. Одеяло спадает к её ногам, точно королевский подол. Она перед Годжо открытая, обнажённая, зацелованная его губами, искусанная его зубами. Покрытая следами. На теле — россыпь отметин и укусов. — Я был груб, — тянет он. — Прости. — Мне было хорошо, — тихо отвечает Мегуми, осторожно присаживаясь на его колени. Она шепчет, словно боится надорвать нависшую интимную тишину. За поскрипывающим от сильного ветра окном щебечут птицы, шуршит листва качающихся крон деревьев. Жизнь плывёт своим чередом, но сегодня Мегуми ощущает её по-другому. Сильнее, острее. Годжо смотрит в её глаза, но ничего не говорит. Мегуми — тоже. Их молчание громкое, яркое. В нём — острые чувства. Мегуми не нужно их произносить — Годжо их понимает. Отвечает на них по-своему, как умеет. Мегуми знает: он не сможет дать ей те отношения, о которых она больше всего мечтает. Но Годжо рядом. Он — рядом. Не по ту сторону берега, не где-то вдалеке, не за тысячу километров. Он здесь, он с ней, и он касается её тела, цепко целуя в губы. И на потеху иронии судьбы — Мегуми этого достаточно.***
На пешеходной полосе с краю большой трассы нет ни одной машины и ни одной души. Завеса оцепила периметр и в очередной раз огородила мирных жителей от шаманских миссий. Мегуми читает ленту новостей, пока Юджи с Нобарой о чём-то перешёптываются, то и дело поглядывая на неё. Она не обращает внимания. Это уже дело привычки: они вдвоём — два сапога пара. То скрыто (нет) перешёптываются о чём-то, то вдрызг ругаются на всю улицу. Мегуми считает, что слишком затратно реагировать на них. Она спокойно ждёт Иджичи. Он должен забрать их с минуты на минуту. Миссия вышла не такой уж длительной. Всего лишь пара мухоловок, ничего особенного. — Фушигуро, — вдруг тянет Юджи. Мегуми поднимает безразличный взгляд и тушуется. Юджи, покраснев до кончиков ушей, смотрит с яркой примесью смущения. Нобара хмурит брови. — Знаешь, мы тут хотели попросить… — мнётся на месте и кривит губы в неловкой улыбке. — В общем, мы… — В следующий раз, когда вы с Годжо решите устроить ночной забег, скажи нам, чтобы мы беруши воткнули, — на лету выпаливает Нобара. Ни один мускул не дрогнул, когда же Юджи покраснел ещё пуще. Мегуми округляет глаза, чуть ли не роняя телефон из рук. — Что? — ошарашено спрашивает. — Мы не… Я… — Не важно, — машет рукой Нобара. — Но просто ради всех богов Японии дай нам знать, постучав хотя бы. Мы сразу поймём. — Да мы не! — Мегуми путается в словах, вспыхивает огнём и хлопает губами, точно рыба, выброшенная на сушу. — Да-да, — хмыкает Нобара. — Вы просто очень громко играли в теннис. Мегуми громко фыркает, отворачиваясь. Лицо вновь горит багровым румянцем. Ещё чуть-чуть — и она точно сгорит до пепла. — Но мы за вас рады, — Юджи смягчает обстановку, натягивая улыбку. Нобара хмыкает, заправляя волосы за ухо. — Ну, я надеюсь, вы предохраняетесь… — Я ухожу! — отсекает Мегуми. Добраться до колледжа пешком теперь уже не выглядит такой уж и плохой идеей. Всё лучше, чем сгорать от стыда. Юджи и Нобара догоняют Мегуми, звонко смеются и виснут на плечах. С особым удовольствием подкалывают её, расшатывая нервы, но отнюдь не осуждают. Понимают и принимают её, не высмеивают чувства и, кажется, даже искренне радуются за неё. И на потеху иронии судьбы — Мегуми этого тоже достаточно.
