Ночной

Все еще спит, от новых поцелуев не вскочит. Потому что каждый нежнее дыхания, каким дуют на свежую вавку, пусть и кровоточащую, лишь бы не болела. Первый — в россыпь веснушек на дрожащей лопатке. Будет и дальше так тревожиться от холода — крылья прорежутся. — Ласковый, — шепотом. В загривок, под светлые пряди, меж которых утыкается носом. Руки у Фремине вечно холодные, но спина — горячая. Под поцелуями раскаленная кожа, на губах Лини — мягкие ожоги. Он тянется выше, прячет лицо в пшеничных волосах, пока пальцы спускаются по позвонкам, каждый отсчитывая. Целует за каждый. И под спавшей на лицо челкой, лицо, уткнувшееся в подушку, пытается разбудить поцелуем, впивающимся в висок. Но Фремине спит крепко. Всегда, если брат рядом. И бесшумно. Похожее на мурлыканье сопение — совсем не шум. Схватить небрежно за подбородок, развернуть к себе требовательно, впиться в губы и разбудить, чтоб ответил, шевельнулся с легким испугом, но признал тут же. И целовал в ответ. Нельзя. Нельзя. Нельзя. Лини скулит тоскливо и сминает в губах кожу на хрупком плече, беззвучно кусая, и прижимается к оголенной спине. Не отпустит от себя ни за что, и себя не отпустит от беззащитного под ним Фремине. Безмолвный укус расцветает до поцелуев, которым дорожка выведена веснушками. Такими же бледными, как на всегда, даже во время улыбки, слегка печальном лице. Лице, скрытом под длинной челкой, щекочущей ложбинку у Фремине над губой, из-за чего он очаровательной фыркает. Лини заправляет пряди за ушко, проводя подушечками пальцев по раковине. И шепчет еще раз: — Мой. Точно проснется. Проснется, если Лини продолжит выцеловывать каждый миллиметр горячей кожи, продолжит шептать с отчаянием и вытаскивать из себя сердце, вверяя его ни о чем не знающему младшему брату. — Мой милый Фремине. Сейчас не знающему. Во сне. Ночь они провели вместе. После последнего стона Фремине замер щекой на раскрасневшемся плече, был бережно спущен с бедер и уложен рядом. Ресницы моргали от каждого шороха — простыни, одеяла, подушки под собственной головой, попытки Лини дорваться до распахнутых губ последний раз за ночь. Приземляется на подушку рядом, смирившись. Нельзя будить брата. Нельзя будить Фремине, который даже во сне ластится: носом об чужой трется, об этом не зная, может быть. Смирившаяся ладонь находит покой на талии. Лини воет сквозь сжатые губы. Его крохотного, родного хочется прямо сейчас. Снова. Своего. Хочется у себя во рту, хочется на себе, хочется под собой. Ладонь по пояснице движется успокаивающе — Лини успокаивает себя, касанием пробираясь сквозь тело, обещая спящему Фремине, что так глубоко, так трепетно проберется меж его ребер только он. Гладит по волосам еще раз, убирая их, снова спрятавших родное лицо, и поддевает подбородок двумя пальцами, чтобы увидеть наконец перед собой. Губ коснуться не трепетно — жадно. Сминает в своих без колебания под возмущенный, сонный стон, слабое, размякшее на языке «Лини». — Назови меня по имени еще раз, — тихо смеется и, сев на постели, веснушчатое лицо берет в ладони и тянет вверх на себя, вылавливое новое, мокрое от теплой слюны «Лини», с которым Фремине пытается отстраниться. — Спать хочу, — обмякает в его руках, падая на простынь на локти. Не размыкает сонливых век. Лини, аккуратно опускаясь рядом, утягивая на себя худое тело, языком добирается до чужого нёба вовсе без мысли будить. Только взять свое. В ночной тишине всхлипвающие стоны Фремине звучат тише влажных поцелуев. Он всегда отвечает надрывно. Будто вот-вот растворится во всем, что брат предлагает: ласке, нежности, осторожной похоти, пробуждающейся незаметно, оттого — не настолько важной, как желание слиться воедино. Хотя бы на ночь. Почти каждую. Стонет осознанно и особо приятно, вылизывая язык Лини с новым движением. Значит — всё. Фремине не может быть смелым в желаниях до конца. Только во время оргазма. А сейчас хочет спать. — Правда, — бурчит беззлобно куда-то в шею, оставаясь сверху, прижавшись животом и трепещущей грудной клеткой. А у Лини ладонь, очертив спираль на все еще не остывшей коже, по спине спускается до ягодиц. Те тоже покрыты неяркими, но заметными веснушками. Не разглядеть в темноте, но Лини помнит каждую наизусть. — А если... — шепчет родному в самое ушко, на деле — в самое сердце, — ...если хочу тебя прямо сейчас? Пальцы соскальзывают в ложбинку. Но он просто играет. Фремине смотрит на него из-под прикрытых век, давая понять, что фокус сейчас не пройдет. — Ты хочешь всегда. Его лицо должно было вспыхнуть. В темноте не видно, но Лини, не касаясь, чувствует жар на стыдливых щечках. Фремине стоит многих усилий такое сказать. Потому что это — признание. «Хочешь всегда»: хочешь всегда быть рядом. Всегда быть до невозможного близко. Фремине знает об этом. Лини этого не скрывает. Смеется беззвучно и смыкает руки на талии. Последний поцелуй на ночь — в лоб. Пусть засыпает в его руках, и никак иначе.