Над нами полночь.

Руки горят от новых побоев, а в нос все ещё отдает сильным запахом спиртного. Во рту едкими струйками отдает горьким вкусом табака. Тело дрожит, пытаясь скрыться за чувством вины. Руслан резко прикусывает губу, сдерживая накопившееся слезы. Он просто не может себе этого позволить, зная, что внизу его ждёт человек, который не позволял себе этого даже в самых сложных ситуациях. Этот человек и был тем, кто заставил Тушенцова впервые перевернуть свою жизнь. Ноги в белых кроссовках сбегают по ступеням. Руки залезают в карманы, мгновенно обжигая костяшки. Руслан шипит, осматривая руки ближе, чем ему удавалось ранее в тусклом свете. Теперь можно было заметить слегка покрасневшую кожу, которая уже на завтра покроется коричневой коркой. Всё просило убраться отсюда как можно быстрее. Внутри пробегает холод: Руслан и не знает, что будет дальше. Сейчас был только один вариант, куда бежать, но а что будет завтра — великий секрет, известный одному Богу. В жизни все то рушилось, то выстраивалось в единый пазл. Тушенцов бы никогда не смог понять тот механизм, которым руководствовалась судьба, посылая удачу за неудачей. Единственное, за что он был ей благодарен — Данила, появившийся в самый неожиданный момент жизни. Запыхавшись, Тушенцов подбегает к металлической двери, холодными пальцами пытаясь попасть по кнопке. Сердце отчаянно стучит, опасаясь чужих шагов за спиной. Приятная мелодия доносится, когда дверь с тяжестью отворяется. В горло внедряется холодный воздух, пощекотав горло. Больше толстовка и штаны не укрывали от настоящего холода, что крылся за пределами квартиры. Пар сочился изо рта, большим комом расплываясь в воздухе. Напротив в бумажном цилиндре вспыхивал огонек, когда Данила вновь набирал лёгкими яд. Из его рта дым вываливал ещё сильнее и ещё гуще. Данин нос и щеки покрылись лёгким и родным румянцем. Зелёные глаза были, как и всегда, слегка прикрыты. Он прижимался спиною к бетонной стене, стоя под чьим-то окном и слушая крики соседей с первого этажа. О них Тушенцов слышал только слегка, но а если и слышал, то чаще всего далеко не хорошее. Рыжие пряди спадали на лицо, а Кашин смахивал их, жертвуя последним теплом. — Ну что там? Тушенцов подбегает ближе, засунув руки в карманы толстовки. Сейчас бы согреться хоть немножечко, чтобы не сдохнуть в первой половине этой ночи. Мороз не щадил никого. — Да как обычно. Кашин сжимает сигарету между зубами, освободившийся рукой залезая в карман Руслана и нащупывая ладонь. Он тянет ее на себя, в тусклом свете пытаясь разглядеть новые ушибы. Оценивающе взглядывает, проворачивая ладонь словно какой-то экспонат. Тяжело вздрагивает бровями, уж точно не это он хотел бы видеть. Тушенцов шикает, когда пальцы обжигают содранную кожу, будто играют. Боится, что Данила снова ругать будет. — Хочешь поцелую, чтобы не болело? Руслан усмехается, вырывая руку и возвращая ее в карман. Там ей и место, когда кожа станет менее чувствительно относится к ткани и не прилипать, как дешёвая наклейка. Тушенцов просто старается не подавать виду, хотя уже готов от безнадёжности закатить глаза и завыть. — Иди в пизду. Он приближается, выхватывая сигарету и делая одну лишь затяжку. Внутри все заполняется теплом, в котором Руслан так нуждался, выпуская все обиды прямо в раскалённый воздух. На языке остается лёгкий ароматизатор вишни, который можно было спутать с горечью. — Пойдем? Руслан слегка откашливается, осматриваясь по сторонам. Только бы в глаза не врезались знакомые силуэты. — Куда именно? Данила улыбается, словно заранее уверяя в том, что Тушенцов не разочаруется в его выборе. Кашин всегда всё знал, будто не боялся смотреть в будущее, которого попросту не было. А Руслан нуждался в том, кто бы без стыда показывал его. Кашин просто был слишком удивительным человеком. — Поехали в другой район. Есть там одно место, в которое можно было бы сходить. У меня там, — он щёлкнул пальцем, найдя нужное слово, — типо свои связи. Понял? Руслан кивнул, не снимая улыбки. Даже не знал, что такого ответить Даниле, чтобы не словить с себя стыд. Все тело дрожало, перемещаясь по морозу. Холод просачивался через одежду, оставаясь лёгкими мурашками на теле. Сейчас, пробираясь сквозь освещенные улицы к остановке, Руслан радовался одному отсутствию дома. Лучше в холод, чем к тем же людям и тем же голым стенам. Данила шагал впереди, очерчивая маршрут. Насколько же Кашин казался уставшим, когда синяки под его глазами становились ещё виднее, а глаза слипались в желании сна. Он будто вел себя естественно только для вида, хотя на самом деле был готов разорваться прямо сейчас. Рассыпался бы, как хрупкая статуэтка, и остались от него только яркие речи, летающие в пустоте. На остановке тихо и одиноко, словно ещё пару часов назад тут не было толпы, через которую невозможно пробраться к автобусу. Ночь покрывает с головой, оставляя всё в черном неведении. Повезло, что старый фонарный столб всё ещё стоял на посту, не позволяя городу опуститься во мрак. В некоторых окошках мигал свет. Кто ещё не спит? Руслан сжимается, пыхтя и выдавливая из себя пар. Ужасно хочется, чтобы поскорее появился автобус, который унесет туда, где Тушенцов не будет чувствовать себя заложником родных дворов. — Ты как? Не помираешь ещё? — Да нет, нормально всё. Немного поразмыслив, Данила снимает с себя куртку, передавая её бережно Руслану. Он делает это так быстро, чтобы у Тушенцова и варианта не было отказаться. — Ты чего? Да не надо, — Руслан пытается вернуть куртку обратно, но Кашин отстраняется, попросту не позволяя это сделать. Как же Данила хотел казаться героем: всегда заботился о других, не жалея себя. А Руслану эта нежность и сочувствие кажутся чем-то унижающим, словно он вызывает и просит жалости к себе. Не было же это правдой, да? — Да я вижу, что ты себе сейчас все отморозишь. — А на тебя это не распространяется? Данила пожимает плечами, шмыгнув носом и осмотрев пустую дорогу. Зная себя, Кашин верит в то, что его как и обычно пронесёт. Он мнется с одной ноги на другую, выпуская пар изо рта. И лицо, и руки покрыты сильным румянцем, словно Данила сейчас окоченеет. Так он ещё, учитывая все это, умудряется противиться. Как же Руслана это раздражало. Раздражало это самопожертвование для него, для какого-то там Руслана. Куртка оставалась в руках, пока Тушенцов неловкими движениями не нацепил её на себя, отводя взгляды и краснея за свой поступок. Руки прилипли к лицу, пытаясь согреть замёрзший нос. Хотелось инстинктивно сжаться в комок и заснуть прямо на скамье, впервые почувствовав облегчение за весь день. Рука Кашина обжигающе коснулась шеи, пробуждая ото сна. Руслан глупо заморгал, не поверив отражению восемнадцатого автобуса. Неужели пронёсся он так бесшумно, что Тушенцов ничего и не заметил? — Всё, поехали. Данила бесцеремонно ухватился за рукав, помогая добраться до автобуса. На костяшках все ещё красовались красные пятна, которые жгли при каждом удобном случае, А Данила, прекрасно это понимая, хватался специально за запястье, будто Руслан и его проблемы считались чем-то значимым. Они забежали в старый автобус, в котором от силы было человек пять, одним из которых был водитель, а вторым — контролёр. Руслан уселся рядом с окном, проверяя рюкзак и все остальные вещи, будучи самым настоящим параноиком. Даня же в силу своего похуизма только уселся рядом, пытаясь выковырять из кармана мелочь. Не зря же собирал. Холодные руки с трудом шастали в небольшом рюкзаке, стараясь выловить и ощупать монетки. Даже не предполагая, сколько там, Данила просто рассчитывал на свою удачу. Только Руслан почувствовал первое тепло, как глаза начали слипаться. Сегодня поспать не удалось, а значит в сон клонило до ужаса. Прикрывая глаза, Тушенцов вздрагивал всем телом, как от удара током. Тело в последних рывках билось за желание не заснуть. Неохотно расплатившись с контролёром, Руслан снова помешкался. Данила, выудив мелочь в размере тридцати пяти рублей, остался довольным, только изредка поглядывая на Тушенцова. Его рука медленно подползла к позвонку, взобравшись на голову и нежно уложив на свое плечо. Руслан вздрогнул, пытаясь отползти, но рука возвращала обратно. — Спи. Я же вижу, что хочешь. Руслан отрицательно покачал головой, пытаясь бороться либо со своей сонливостью, либо с Даней. — Да не, не. Рука мягко приходилась по голове, поглаживая каштановые волосы. Тушенцова уже трясло от того, насколько это казалось странным, глупым и стыдным. — А ты? — А что я? Зелёные глаза вцепились в душу, жадно поглощая все слова. Внутри все съежилось, будто появилась к Кашину какая-то опаска. — Ты же тоже спать хочешь. — Я, — Данила гордо поднял голову, — к такому уже привык. А ты у меня откиснешь, если не поспишь хотя бы немного. Руслан тяжело выдохнул. Ну как тут согласиться? Всё Даня для него делает, будто пытается пристыдить. — Я тебя разбужу, когда подъезжать будем. Тушенцов фыркнул, устраиваясь на чужом плече. И всё же, соврав Даниле, Руслан никак не мог соврать себе: спать хотелось ужасно. Голова, коснувшись плеча и расположившись там без каких-либо ограничений, фактически сразу ощутила странный покой. От Кашина пахло сигаретами и чем-то ещё. Да, вишней. И сейчас этот запах был роднее, чем все, что должно было принадлежать Руслану. Не прошло и минуты, как он прикрыл глаза, а уже мирно дремал на чужом плече. Данила только посмотрел в окно, заприметив падающие хлопья снега в черном, как мраке, городе. И спасали их только фонари, световые коробы и огоньки в домах. Рука сползала на плечо Руслана, ласково оставаясь там и придерживая его с каждым вздрагиванием старого автобуса. Так шли несколько минут. Глаза нехотя разомкнулись, когда в голову внедрялся чужой голос. Холодными пальцами Данила касался шеи, подавая по всему телу импульсы. Руслан, окутанный в свой сон, не понимал абсолютно ничего. За окном стояла все та же ночь, а Кашин стал ещё бледнее, скрывая это за теплотой улыбки. Ещё отчётливее вырисовывались круги под глазами, выработанные каждой ночью. Зубами, слегка пожелтевшими от табака, он прикусывал розоватую губу, не сдерживаясь перед собственной привычкой. — Как спаслось? Тушенцов сжался, поправляя на себе куртку. Он шмыгнул носом, устало поднимая глаза. Тяжесть век убивала, а туманный взгляд осматривал Данилу. — Заебись, только я теперь ещё хочу. Кашин усмехнулся, дёрнув плечами. — Потом отоспимся. Руслан повернулся к окну, устало прижимаясь к нему головой, а Данила осматривал свои изношенные кроссовки. «Новые бы купить», — пронеслось в голове. Тогда автобус подъезжал к последней остановке. Кашин положил руку на чужое плечо и, заметив резкую реакцию, указал в сторону автобусных дверей. И теперь, привыкнув к мимолётному теплу, до ребер пронизывал холод и снег под ногами. Кашин и глазом не моргнул, хотя руки все же засунул в карманы толстовки. — Блять, Дань, — Руслан мялся с одной ноги на другую, — прекрати в героя играть. Возьми уже куртку свою, заебал. Даня шагнул назад, расчищая кроссовками путь от снега. И несмотря на то, что нос его и щеки уже порозовели, Кашин все ещё отнекивался. — Куртку не возьму, но вытащи из кармана жигу и сигареты. Меня всю поездку пиздец трясло. Руслан порылся в кармане и нащупал пачку, а заодно и зажигалку. Доставая две сигареты, он зажал одну между своими губами, а вторую протянул Кашину. Огонь появился перед самым лицом, осветив его и одарив мимолётным теплом. Руслан впустил табак в лёгкие. — Ебать приколы, — выпалил Данила, не вынимая сигарету из зубов, — а мне? — А хуй тебе. Куртку сначала возьми. Кашин, не растерявшись, схватил за плечи, перебираясь на щеки. Придерживал сильно, чтобы улизнуть было просто невозможно. Холодные пальцы обжигали кожу, заставляли ежиться. Сердце чуть не выпрыгнуло, когда Кашин коснулся горелкой к сигарете Руслана. Он стоял так пару секунд, сосредоточившись только на дыме, пока Тушенцов трясся под напором чужих рук. Тело становилось тяжелее, а ноги уже утопали в снегу, как в зыбучих песках. Данила отпрянул, прикрыв глаза и со спокойствием закурив, а Руслан чуть не уронил сигарету, закашляв и согнувшись наполовину. Табак оставил такой неприятный привкус, словно Тушенцов закурил впервые, по-неопытности сделав слишком глубокую затяжку. — Не сдохни там. Руслан приподнял голову, пытаясь побороть головокружение. Мутные глаза сомкнулись. — А это что за хуйня? — Это ты мне зажигалку не давал. Так что ещё мне делать было? — Данила повел плечами, изображая на лице интерес. Руслан фыркнул, отряхивая кроссовок от снега. — Ты б меня ещё поцеловал сразу, а хули. — А тебе так хочется? Тушенцов, поставленный в тупик, смущённо отвернулся с диким желанием размазать себе ебало по асфальту. Ну как же можно было смахнуть все на то, что теперь Руслан выглядит как самый настоящий пидор. Так ещё не перед кем-то, а перед Данилой. — Озабоченный, блять, — Руслан сильнее втянулся, пытаясь успокоить сердце. Кашин рассмеялся, прикрывая рот белоснежной рукой. На морозе Данила стоял весь с румянцем, улыбкой и блестящими зелёными глазами. На рыжие пряди падали хлопки снега, пока фонари освещали пустой переулок. Но дальше воспоминания словно искажались. Дорога, ведущая в ночной клуб, напрочь стёрлась из памяти. Тушенцов даже и не понял, как и когда сюда попал, а, главное, зачем. Это был подвал, который если бы не находился под светом неоновых лучей, то стал бы местом житья для крыс и тараканов. Но Руслан понимал, почему это место не вымерло. Причина лежала на поверхности: половину из всех людей тут составляли такие же подростки, которым, наверное, по-хорошему бы завтра в школу, а они ебашат каждое оставшееся трезвое чувство. Растворяясь в этой толпе, Тушенцов знал, что это не его место и особенно не место Данилы. — Это прикол такой? Руслана подташнивало от этой атмосферы какой-то дешёвой стрипухи. Лёгкие словно пропитались этим воздухом, топили во все больше прокуренный клуб. А Кашин чувствовал себя прекрасно, будто наконец-то пришел к себе домой. — Не, — ответил серьезно Данила, подставляя стакан к губам. — Будешь? Тушенцов еле сдержался, чтобы не выговорить все слова, накопившееся об этом богом забытом клубе. Он просто не понимал, как Данила, проделав такой долгий путь, действительно мог притащить его именно сюда. И Кашин знал, насколько сильно у Руслана была неприязнь к алкоголю и особенно — к алкоголикам. — Ты ебнулся? Какой, блять, бухать? Кашин прикрыл глаза, беззаботно коснувшись спинки стула. — Слушай, — он пожал плечами, — не хочешь — не надо. Я ж тебя не заставляю, а просто предлагаю. — Я думал, мы можем просто поговорить. — Так говори. Тушенцов повернул голову, не в силах что-либо доказывать Даниле. Да и есть ли смысл? Это бесполезно. Настолько же бесполезно, как доказывать что-то взрослым людям, заранее считающим, что их мнение правильное: большая цифра в паспорте не может врать. — Ну нихуя себе у тебя все просто! Я думал, что ты нормально поговорить со мной готов, поделиться чем-то, а не нажираться и думать, что все тогда станет просто заебись. По щучьему веленью, блять. — Во первых, — Данила помрачнел, повышая голос, — с чего ты вообще взял, что это из-за чего-то? А во-вторых, мое дело, как и какими способами мне расслабляться. — А из-за чего тогда? Не еби мне мозги, я же все вижу. — Нихуя ты не видишь, Руслан. Не тебе бы, блять, знать, как именно я себя чувствую. Тушенцов вжался спиною в стул, в опаске отводя взгляд. Нарастающее чувство страха загоняло в угол. Да, такое же было при ссорах с пьяными родителями, в большинстве случаев с одним из них. Руслан был уверен, что у такого, как Кашин, тоже могут быть свои слабые стороны. И сейчас, начиная понимать его пристрастия к алкоголю, Тушенцов не может с этим смириться. Данила не был Данилой. Он приобретал все больше несвойственные себе черты. — Фу, блять, как отец мой нахуй. Кашин притих, склонил голову. За столом воцарилось внезапное молчание, ударившее в самое сердце. Руслан боялся, что уйдет Данила, а Данила — что уйдёт Руслан. Но никто так и не встал, нарушив заветную тишину. Пил Кашин, кстати, просто ужасно. Никакого удовольствия в нем не было, а было лишь желание разбить себя снова. Его трясло от того, насколько сильно он мог бы в этот вечер разрушить ещё одну часть себя, сломать изнутри каждую деталь и наконец-то наказать себя за то, кем он является. А Руслан не знает и знать не хочет того Данилу, что сидит напротив и беспощадно заливает себя алкоголем, надеясь просто не проснуться под утро. Данила пытался звать Руслана, завести тему или просто вывести того на какой-либо контакт. Тушенцов отклонял все предложения, игнорировал так, словно Даню ему не было жалко даже немного. Руслан просто не мог поверить, что так просто Данила променял его на пару стаканов дешёвого алкоголя. — Ебашь по-новой, — обращаясь к бармену, требовал Даня. Руслан стоял рядом, пытался отговорить и оттягивал от алкоголя. Данила, словно самый непослушный ребенок, отнекивался и просил не лезть, мол, вообще это не его дело. Может, это продолжалось бы больше, если бы высокий человек, внушающий всем своим видом какой-то страх, не растолкал людей и не указал на Данилу пальцем, словно увидел в зоопарке новую зверюшку. — Нихуя себе, Кашин! А я думал, ты после батьки своего вообще никуда вылазить не будешь. Данила сначала округлил глаза, словно не понял, к кому именно обращаются. Сердце загрохотало, заставив каждую конечность поддаться тряске. Слова застряли в горле, словно в этой рыжей макушке их никогда и не было. Зелёные глаза прыгали с одного места на другое, пытались привести себя в порядок хотя бы на пару секунд. Подавляя рвотные инстинкты, Кашин тяжело сглотнул. — Весь в него пошел, алкаш сраный. Не пиздил тебя давно, что ли? Не было между ними никакой схожести. Данила знал, что в своей жизни больше всего он не хотел бы закончить так, как закончил его отец. Ошибки, совершенные им, были главным примером, как поступать нельзя. Ноги подкашивались с каждой секундой. Неожиданно все силы покинули тело, оставляя Кашина тет-а-тет со страхом. С самым настоящим животным страхом, губившим с каждой секундой. Он всего лишь ребенок, который не хочет иметь дел с отцом, носить эту фамилию и носить это отчество. Он так много просит, чтобы просто быть счастливым? — Так, ладно, передай ему, что если это хуйло не вернёт мне деньги к понедельнику, то себя собирать по кусочкам будет. Въехал? Кашин покачал головой, глазами полными отчаяния посмотрев на какого-то из отцовских заёмщиков. Внутри все ещё бурлил страх в перемешку со стыдом, хотелось исчезнуть и никогда не иметь дел с самим собой. Губа слегка покраснела, очерчивая следы недавних укусов. Лопатки задрожали, не в силах совладать с холодом. Руслан, стоявший позади, нежно коснулся плеча. Так аккуратно, насколько только мог. Он отсчитывал секунды, чтобы не показаться грубым или нетерпеливым. А Кашин отмахнулся. Быстро. Скинул чужую руку со своего плеча, отступил назад, утыкаясь спиною в каких-то людей и одновременно извиняясь. Перед собой он держал руки, словно отделяя между ними невидимую границу. Зелёные глаза были полны ужаса, страха и обиды. Обиды на самого себя и обиду на то, что все это произошло. — Извини, я...— он отшатнулся, врезавшись в очередного человека, — я приду скоро. Кашин метнулся в сторону выхода, раскидывая незнакомцев в разные стороны. Он знал, что не стоило приводить сюда Руслана. Это место было поддержкой для Кашина, привыкшего решать свои проблемы саморазрушением. А Руслан привык решать все сложными, но настоящими путями, искал в Даниле поддержку, а нашел только напуганного мальчика. Руслан помчался следом, выругавшись на людей, мешающих и толкающихся в ответ. Волнение за Данилу переросло в панику. Выбегая из заведения, Руслан даже не обращал внимание, что на нём нету ничего, кроме злосчастной толстовки, брюк и старых кроссовок. Как раз разыгрался мороз в перемешку со снегом, засыпав старые здания слоями снега. Он вскарабкался по ступеням, не веря, что ночь из тихой превратилась в самый настоящий снежный ужас. Глаза метались с одного угла на другой, но взгляд припал к рыжей макушке, прижатой к бетонной стене. Данила сидел, дрожащими руками прикрывая лицо. Рвотные позывы учащались, заставляя изредка поднимать голову в попытках отогнать дурное чувство. Алкоголь в крови сминал тело, распаляя каждое чувство и теперь Данилу ничего не могло сдержать. — Блять, Руслан, уходи, пожалуйста... Тушенцов присел рядом, игнорируя все слова. Бледными руками он нащупывал пальцы Кашина, убирая их подальше от лица. Зелёные глаза блестели таинственным светом, просили оставить в покое и не лезть в самую душу. — Почему ты мне не говорил? — А что я должен был сказать? — Данила грустно улыбнулся, словно не находил подходящий ответ. — Поныть тебе о том, какая плохая у меня жизнь? Нет, Руслан, я же прекрасно понимаю, что у тебя и своих проблем хватает. Ещё б тебе с моими сидеть и разбираться. — Знаешь, сколько ты сделал для меня? — Клянусь, Руслан, я бы хотел сделать больше. Тушенцов замолк, прикусив губу. — Я не к этому. Просто, — он наклонился ближе, — почему я не могу сделать что-то для тебя? — Потому что тебе не надо ничего делать, я справлюсь сам. — Нет. Ты, блять, взгляни на себя. Прекрати вести себя так, словно ты в одиночку можешь справиться со всем, чем только захочешь. Зелёный взгляд виновато упал на снег. Тело боялось и дрогнуть под пристальным надзором карих глаз. — Такое у меня впервые. Руслан схватился за чужие плечи, нависая и уже чуть ли не крича. Он так сильно рвался за то, чтобы Данила просто был счастлив. — Я так хочу, чтобы ты хоть в какой-то, блять, раз просто рассказал о себе! Я не понимаю, с кем общаюсь и кто делает мне одно одолжение за другим, — и тут Руслан внезапно притих. — Дань, я так мечтаю просто отплатить тебе за все, что ты сделал для меня. — Руслан, знаешь, я бы хотел, чтобы в мой сложный период жизни был человек, который помог бы мне со всем справиться. И я хочу стать для тебя этим человеком. — А ты? О себе ты подумал? Данила приподнял голову, осматривая ночное небо. Снежинки летели прямо в лицо, больно ущипнув кожу. Красный румянец уже взобрался на лицо, пылал и заставлял морщиться. — О чем мне думать? Руслан, у меня нету будущего! Меня ждёт, блять, судьба не лучше, чем у моего отца! Слышал уже о его подвигах. Отец года, нахуй. — Это то, из-за чего ты постоянно избегаешь прикосновений? Данила кивнул. Аккуратно коснувшись чужой ладони, Тушенцов слегка оттянул рукав. — Можно же? В ответ Кашин промолчал, только со стыдом отводя взгляд. Он ужасно стеснялся своего тела, которое можно было бы без угрызения совести назвать уродливым, полностью отмеченным всеми возможными побоями и царапинами. Эта красота уже исчерпала себя за слоем боли. Оттягивая рукава до локтя, Руслан увидел дорожки из синяков, мелких и крупных царапин, даже следы от тушения окурков. Самым сложным оказалось распознать, что дело рук отца, а что — самого Данилы. — Ебать, и как тебе не противно? — А почему должно? Не так-то мы с тобой и отличаемся. Кашин смущённо улыбнулся, опустив глаза. И то правда, с который спорить было нельзя. — Извини, Русь, мне так жаль за сегодня. Я конченый мудак и не знаю, как ты меня еще терпишь. Честно, будь бы я тобой, то давно бы сбежал нахуй. — Хуй знает, о чем ты там говоришь, но сейчас ты единственный дорогой мне человек. Если бы сбежал от тебя, то только в землю к червям. — Да ну. — Правда. Данила улыбнулся, хотя все равно не воспринял как правду. — Я не умею решать свои проблемы. Никогда не умел, если честно. Не знаю, почему и когда заставил себя верить, что все могу. — Вместе мы справимся. — Прям вместе? Зелёные глаза засверкали во мраке холодной осени. Он впервые не прикрыл рот, как полагается, рукой, а только улыбался, будто дарил себя и свою улыбку. Тогда, даже не подумав, Тушенцов случайно выпалил: — Я люблю тебя. Данила замер. В руках пронеслись колкости. В горле застряли все слова. Он схватился за толстовку Руслана, притягивая к себе. — Нет. Нет, Руслан, не говори так, я тебя прошу. — Почему? Что не так? — Всё. Ты знаешь, что я не могу потянуть себя, а тебя уж тем более! У меня нету никакого будущего, Руслан! Я не смогу подарить тебе ничего, что помогло бы тебе. Он остановился. Болезненно было смотреть в карие глаза и искать в них хоть что-то, кроме боли. Данила, пропахший табаком, задыхался под слоем обиды. — Ты, я тебе обещаю, просто проебешь свое время, как проебал его я. Найди себе какую-нибудь приторную девчонку и живи, как нормальный человек. Это все, что я могу тебе пожелать. Не засру же я тебе все, как делаю это обычно. — Дань... — Не могу я, Русь, просто не могу. Думаешь, со мной у тебя есть перспективы? Да никаких, Руслан, оглянись вокруг! Я не тот, каким ты меня себе представляешь. — Дань, для меня любовь — это просто быть рядом, учиться разговаривать и понимать друг друга. Ебать, ты себе не представляешь, о чем я только мечтаю. Дань, мы же столько можем сделать вместе! — Нет, всё, Руслан, не разгоняй. Это закончится очередным пиздецом, я тебе обещаю. — Так, может, у тебя ничего не получается, потому что ты боишься? Так перестань ссать и просто скажи мне, чего бы ты хотел сейчас. Бледные пальцы коснулись щек Руслана, нежно и по-своему огладили вокруг. Данила никогда раньше не чувствовал настолько сильной потребности в другом человеке и его тепле. Желание быть любимым и желание быть впервые нужным за всю жизнь ожило, как после долгой спячки. Искусанные губы коснулись уже совсем замёрзших губ Тушенцова, осваивали каждый миллиметр и прикусывали, жадно питаясь чужими вздохами. Тело согревало быстрое стучание сердца, прикосновения Руслана и просто любовь, которой все время так не хватало. Данила с самого детства не получал любви. Он привык к тому, чтобы получать исключительно критику и исключительно испытания на характер. А сейчас, нежничая с Русланом, Кашин понимал, что это может затмить ему все ошибки прошлого и будущего. Данила отлип от чужих губ и скрылся в чужом плече, сильнее обнимая и сильнее вжимаясь всем телом. Рыжая макушка только иногда подрагивала. Несколько тяжёлых вздохов и Руслан понимает, что Кашин плачет. Искренне плачет за долгое время одиночества.