Сказ о всаднике без головы

Маленькая английская деревушка, затерянная среди золотых лесов Эссекса, готовилась ко дню всех святых. Все были при деле: кто-то срезал поспевшие красные тыквы и расставлял их у порога, кто-то вымывал комнаты, а кто-то возился у печи. Дети крутились в ногах, получая редкие подзатыльники. Хлопотало и семейство Йорков. Измученная бессонной ночью матушка готовила кашу, помешивая варево деревянной ложкой. За окном был слышен стук — отец колол дрова. Голытьба из детей разных возрастов шлындала по крошечному дому и сносила все вокруг, подобно урагану. Пространство полнилось визгами, громким топотом и душком затхлого лука. Элис, самая старшая, в то же время укачивала шестимесячную сестру, думая, как бы улизнуть из дома и выбраться к площади, где угол к углу теснились самые большие в их деревне каменные жилища. От непрекращающегося шума у нее кружилась голова и немели пальцы рук. Хотелось на воздух. Элис едва стукнуло девятнадцать. Мать и отец никогда не возлагали на нее больших надежд, и оттого в детородном возрасте она трудилась нянькой на попечении родителей. Слишком уродлива для состоятельного мужа, слишком чудна для прислуживания богатым господам, слишком неумела для помощи собственной семье. Элис аккуратно положила сестру в кроватку и тихонько подошла к склонившейся над котлом матери: — Я пройдусь до площади вечером? Мне Грета обещала мешок яблок. Матушка, не оборачиваясь, продолжила мешать кашу. — Знаю я, за какими яблоками ты собралась. Опять вокруг своего командира будешь хвостом вихлять? — Какого еще… — Дуру не строй, — ее руки ловко орудовали ложкой. Элис наблюдала со скукой. — Мне соседи рассказывали, как ты на лавке с Аккерманом разговоры вела и подбородком ему плечо подпирала. Думаешь, мы с отцом тебя за одноглазого калеку отдадим? Ты — девка молодая, а готова под контуженного дедка лечь. «Главное не с вами», — подумала Элис. — Враки это все, — солгала она, скрипя зубами от злости. Леви Аккермана, ветерана войны, она заприметила еще зимой. Тот декабрь был таким же гадким, как и прошлый. Грязный снег, ледяные дожди, мешанина из земли и гнилых листьев. Аккерман часто бродил вокруг кладбища. Стук его трости нарушал мертвую тишину. Говаривали, что капитан Леви гулял там оттого, что привык к смерти и скучал по ней, сроднившись с погибшими на поле боя солдатами. Элис в это не верила. Вопреки байкам, она видела в нем лишь тягу к жизни, своеобразную и понятную лишь ему одному. И ей, конечно, тоже. Ведь, когда его трость утопала в снегу, а лицо кривилось от долгой ходьбы, он ковылял круг за кругом, пока колени не подгибались от боли. Этот человек хотел чувствовать хоть что-то. Неужели никто не понимал? Его сила воодушевляла, и Элис тянулась к нему, как пчела тянется к цветочной пыльце. Однажды, в непроницаемой тишине среди могил, зазвучали и ее шаги. Она осторожно бродила неподалеку, чувствуя себя полной дурой. День за днем Элис следовала за Леви и прожигала его спину. Следовала и после того, как рассерженный настойчивым преследованием, он обернулся и гаркнул, чтобы убиралась. Элис лишь блаженно улыбнулась и склонила голову. А он, взбешенно цыкнув, побрел в сторону своего дома. Это был первый раз, когда Элис смогла разглядеть его отстраненное лицо вблизи. Прогулки продолжились, но Леви больше не обращал на нее внимания. А однажды, когда Элис стояла у могилы младшего брата, Аккерман оказался рядом. Он встал с ней плечом к плечу, никак не реагируя на градины слез, ползущие по щекам. Молчаливо разделяя горе, Леви рассматривал сгнивший деревянный крест, торчавший из земли. Его глубокое дыхание и пальцы, нервно теребящие набалдашник трости, стали молчаливым утешением. Это был второй раз. А потом Элис слегла с жаром. Промучившись несколько дней, она смогла выйти из дома лишь на пятый. Дождь лил стеной, но Элис упрямо прошлепала к забору. Холодные капли слизывали с нее болезнь и пот. Леви стоял неподалеку и смотрел. Глядел на мокрую насквозь ночную сорочку, на стоявшие торчком соски и измученное лицо. Элис застыла, не смея пошевелиться. Нахмурившись, Леви развернулся и побрел прочь. И это был третий. А на четвертый Элис заговорила с ним. Догнала на дорожке и зашагала рядом, шаркая подошвами. Леви лишь сморщил нос, а она уже была готова за сердце хвататься — так переволновалась. Ей хотелось предстать умной, спрятать молодость и сделать так, чтобы разница в пятнадцать лет стерлась. А на деле с губ сорвался самый глупый в мире вопрос: — А у вас нога не болит? — Болит. И плавная беседа потекла: ее вопросы и его односложные ответы. Шел месяц за месяцем. Лето сменилось осенью. С каждой встречей они становились ближе. Подруги крутили пальцем у виска: — Слышала? Элис-то с ума сходит. Таскается за тем угрюмым уродом по кладбищу. Скоро он ее под землю и утащит. — А я слышала, что она по своей воле между крестами гуляет. Ночью мой дядька видел, как они на свежей могиле сношались. Элис не заботили слухи. Плевалась она и от родительских наставлений. Первая настоящая любовь жгла ей сердце. Ничего кроме Леви Аккермана Элис не желала. И пока ровесники бегали за поленницу целоваться и тискаться, она мечтала о том, чтобы Леви Аккерман, ее несговорчивый одноглазый принц, пришел на порог свататься. А она, счастливая и улыбчивая, выбежала бы к нему в объятия и засосала, доставая языком до горла. А потом нарожала бы ему красивых детей — одного за одним. И с каждым ребенком, Элис была в этом уверена, сухое и безотрадное лицо любимого Леви теплело бы. А с глаз слезала бы пелена боли. И зажили они бы хорошо и без сожалений о прошлом. — Дура ты, — выплюнула мать, наблюдая за растянувшейся по ее лицу мечтательной улыбкой. — Так с яблоками-то что? — С утра заберешь, — буркнула она. — Нечего шастать по ночам. Будто не слышала про Моза. — Безумного Моза, которого переломанным в овраге нашли? — И без головы, — прошептала мать, чтобы младшие дети не услышали. — Дудки, — возразила Элис. — Дудки дудками, а ты никуда не пойдешь. Какой Моз по счету? Пятый? Не пущу. Безумный Моз, изуродованный контузией, а к тому же — пьяница, действительно был не первым в череде странных смертей, что преследовали деревушку с начала осени. Все до одной — эти смерти казались не случайными. Говорили, что в каждую ночь убийства местные видали всадника на черной, как смоль, лошади. И не было у этого всадника головы, лишь зияла между плеч кровавая запекшаяся дыра. Из-под пальто виднелись белые кости ребер, а вожжи держали костлявые бледные пальцы с фиолетовыми, отходящими от плоти, ногтями. Элис тоже слышала кое-какие байки, что любили травить дети по вечерам, прижимаясь боками к теплой печи. Она делала вид, что дремала, а сама, развесив уши, ловила шепот незрелых голосов и робкую возню под общим одеялом. По слухам, смерти начались аккурат тогда, когда померли братья — Зик и Эрен Йегеры — один прострелил другому шею в ярости. Выстрел получился до того мощным, что голова Эрена слетела с плеч и закатилась мячом под стол. А его худощавое тело продолжило тянуться к шее Зика еще с десяток секунд, прежде чем свалиться мешком на сгнившие доски пола. Зик пропал без вести. Мололи злые языки, что от горя и сожравшей душу совести, он забрел в топи — там и увяз. А стоило только засыпать голову и разбухшее тело младшенького, как стал приходить всадник без головы. И убивать людей, сея жестокую справедливость — ведь все убитые славились дурными поступками и окровавленными руками. Тот же Моз в бреду покалечил двухлетнего сына. И оттого половина местных ухмылялась, а вторая закрывала ставни на ночь и засыпала порог солью. Элис покорно кивнула матери, вернувшись к домашним обязанностям. Она сделала вид, что ругань подействовала, но твердо решила — улизнет из дома, едва стемнеет. Они не договаривались о встрече, но Элис знала, что Леви пойдет прогуляться перед сном по главной площади. А этот вечер должен был стать важным — она наскребла в себе смелости признаться ему. И поцеловать, если получится. Солнце закатилось под пригорок, стало темно. Мать отошла под шторку, покормить грудью сестру, а отец ушел сгонять скот вместе с младшими братьями. Скрип входной двери никто так и не услышал. Наспех накинув на себя шерстяное пальтишко, Элис растворилась в вечерних сумерках. На площадь она пришла рано. Леви еще не было. От скуки Элис уселась на лавку, засунув озябшие руки в карманы. Мимо проходили местные и подозрительно щурились. Все знали, кого она ждала. Элис пыталась казаться безучастной, лишь иногда показательно зевала. Аккерман заявился через час. Она к тому моменту окончательно продрогла от нещадного ветра. Появившись из ниоткуда, он встал напротив, поджимая губы. Стянув шапку, Леви надел ее Элис на голову, натягивая до глаз. Она не удержалась от хихиканья: — Благодарю. — Дура-дурой. Где шапку потеряла? — Не очень любезно, господин Аккерман. — Я не господин. Не болтай. Элис закатила глаза и встала с лавки, поправляя съехавшую шапку. Ее сердце наполнилось жаром оттого, что Леви подошел к ней так близко. Ей вмиг захотелось прижаться к нему, но он, заметив ее взгляд, поспешил сделать пару шагов в сторону. — Прогуляться решила? — Решила. С вами… С тобой. Леви нахмурился и двинулся вдоль домов, никак не отреагировав. Элис тащилась следом, и какое-то время они шагали молча. Когда Леви повернул в сторону кладбища, она все-таки поинтересовалась: — Думала, что мы по деревне погуляем. — Не в восторге я от того, как на нас пялятся. — В день всех святых гулять здесь как-то жутко, — Элис поежилась. — Боишься? Леви оглядывал тени от крестов и хмурился. Казалось, что сегодня он хромал сильнее, чем обычно. — Боюсь, — честно ответила Элис. — Когда по деревне ходят всякие слухи… И люди умирают… Отчего же не бояться? Леви хмыкнул: — Слышал про того всадника. — И не страшно тебе на такого наткнуться? — Я давно готов к смерти, — на его лице ничего не дрогнуло. Элис ранило его безразличие к собственной жизни. К их жизни. Не такие слова она хотела услышать в этот вечер. — За нами не придут, — твердо уверила Элис. — И почему же ты так уверена? — Я слышала, что всадник приходит к плохим людям. — Лестно слышать, что ты причислила меня к хорошим. Только вот зря. — Не зря, — она скрестила руки на груди. — Как скажешь, — печальный выдох испортил ей настроение. Элис обидчиво сжала губы и замолчала. Вопреки тому, что они виделись почти каждый день и столь же часто вели беседы, она ничего не знала о его жизни на войне. Леви избегал вопросов о прошлом. Он без проблем рассказывал ей про рано почившую мать. Про дядю, что взял на себя воспитание хулиганистого племянника. Рассказывал Леви и про криминальные дела, что он вел в подпольях Лондона. Замалчивал лишь о службе в армии и жизни на поле боя. Элис старалась относится к этому с пониманием. Она вообще старалась быть понимающей и не лезть к нему в душу (слишком глубоко). Она часто видела людей, что пришли с войны. Леви был чуть ли не единственным, кто остался с целыми руками и ногами. Большинство же предпочитало топить ужасы увиденного в разбавленном спирте, а Леви, ее угрюмый Леви, лишь гулял вокруг кладбища. Всего лишь гулял. Подумаешь. А пустота в глазах? Элис свято верила, что вытеснит ее, когда окутает любовью. Ведь все вокруг говорили: «Нет лучшего лекарства, чем любовь. И времени». — А я не просто так пришла, — Элис внезапно для себя решила, что пойдет тараном. За любовь нужно бороться! Леви молча ждал, когда она продолжит. Элис замялась на секунду. — Скажи, Леви… — Ну что ты там телишься? — он раздраженно повел бровью и обернулся. — Я пытаюсь собраться … — Не тужься. Догадываюсь, что ты там пролепетать собралась. — Раз догадываешься, то, когда матери тебя ждать свататься? Леви хмыкнул и покачал головой. — Молодая ты еще. Чего удумала? За калеку выходить? — А ты для меня не калека! Ты для меня Леви Аккерман — герой войны. Едва Элис произнесла последнее слово, Леви скривился. Элис поняла, что совершила ошибку, но было уже поздно. Вся хрупкая учтивость Аккермана исчезла, уступая место холодной отстраненности. — Никакой я не герой. А ты мне не больше чем дочь, которой у меня никогда не было. Слова ядовитыми розгами ударили куда-то под дых. Дочь. Не больше чем дочь. Элис забыла, как дышать. Казалось, легкие отторгают воздух. Голову затопило горечью. Слезы потекли по щекам, а она не пыталась их смахнуть. Элис хотелось, чтобы он увидел. Чтобы он пожалел о гадких признаниях. Гадких, лживых признаниях. — Ну что ты слезы льешь, — его голос дрогнул. Казалось, Леви растерялся и не знал, как себя вести. Его ладонь аккуратно смахнула слезу с ее кожи. Элис разрыдалась сильнее. — Ты это не всерьез, — плаксиво промямлила она. — Ты меня отталкиваешь! Леви молча наблюдал за ней, продолжая смахивать слезы. — Я хочу за тебя замуж. И детей тебе родить хочу. — Ты красивая, хорошая. Любой будет рад… — Только ты! Тебя хочу! И люблю я тебя, а не любого… — Пройдет. Поверь мне. Исповедь прервалась лошадиным ржанием. Старый фонарь над ними замерцал, а затем потух, погружая в темноту. А вдалеке, за макушками елей, вспыхнула голубым пламенем молния. Призрачный всадник явился. Еще одна молния пронзает небо. Элис мерещится, будто на плечах у всадника красуется ярко-оранжевая тыква с зубастой улыбкой. Треугольные глаза глумливо впиваются в Элис рубиновым светом. Рот становится шире, словно невидимый нож отрезает по кусочкам сочную мякоть. Элис охает, закрывая Леви собой. Она делает это неосознанно, словно подозревает по чью душу пришел Эрен Йегер. Луна скрылась за тучами, окутывая кладбище мраком. Порывы ветра пронизывали до костей. Костлявые ветки деревьев потянулись к земле, а в ушах загудело. Тени от каменных надгробий зловеще вытянулись. Из тьмы вырвалась черная лошадь с горящими синим пламенем боками. Из ее ноздрей сгустками пер красный дым. Восседал на ней безголовый герой. Его фигура, смешанная с ночным ужасом, казалась прозрачной. Он двигался плавно, а его ярко-зеленый плащ развивался и опадал, вихрясь за спиной, как ветряная мельница. Леви решительно отодвинул Элис в сторону, сделав шаг навстречу ужасающей тени. — Уходи, — сухо бросил в ее сторону. — Еще чего, — засопротивлялась она. Не замечая страха, что стучал кровью в ушах, Элис схватила Леви за руку. — Бежим. Бежим, пока он… Леви не реагировал. Его единственный глаз был прикован к призраку. Все произошло быстро. Всадник оказался перед ними, тени за ним рвались, как тонкий папирус. Лошадь встала на дыбы, дергая стальными копытами. Элис дернулась от ужаса, готовая бороться за жизнь; Леви не двигался совсем. В нем не было страха — одно смирение. Он упрямо процедил: — Давай. Элис токнула Леви в бок от злобы. Ей не верилось, просто не верилось, в легкость, с которой он отказывался от их будущего непременного счастья. Всадник оторопел, наблюдая. Он долго стоял перед Аккерманом не двигаясь, словно ему стало интересно. А затем пожал плечами. Ладонь, что держала Элис, мазнула по руке и исчезла. Лошадь лягнула Леви в грудь, и тот, отлетев на пару метров, пропахал землю спиной, переворачиваясь на живот. Его тело не двигалось, мешком развалившись в грязи. Элис завизжала, закрывая рот ладонями. Ужас сковал ее тело, и она не осознала, как горячая моча побежала по ногам. А всадник не унимался. Лошадь чинно прогарцевала к лежащему бездыханному, как Элис чудилось, трупу. Призрак переключился на нее, будто бы издеваясь над ее чувствами. Показалось, что всадник насмешливо качнул головой, но между плеч все чернела неизменная дыра. Он обернулся к Элис, и в тот же миг копыто опустилось на спину Леви и надавило. Раздался хруст. Завопила ее любовь, раздирая глотку. Элис поняла — Леви Аккерману, ее Леви Аккерману, который так любил гулять, перебили хребет. Взревев от злости, Элис бросилась к телу любимого. Он дышал. Он мог только дышать, но его руки и ноги сделались ватными и лежали плетями. Элис подняла полные жгучей боли глаза: — Это и есть твоя справедливость?! Разве это — справедливость?! — разъяренное рычание пронеслось эхом по всему кладбищу. — Справедливость. — Нечеловеческое скрежетание раздалось прямо из дыры. Элис заскалилась, копя силы на то, чтобы броситься на мерзкое создание. Но не успела она ответить, как всадник развернул лошадь и исчез среди деревьев, перепрыгивая через покосившуюся ограду. Элис подползла к лицу Леви, молясь о том, чтобы тот оказался жив. Она не знала, чем могла ему помочь. Ночь стала тихой, луна вышла из-за облаков. Нежно прикоснувшись к его макушке, она пыталась утешить его, показать, что рядом. Леви не реагировал, а его глаза остекленели. Элис с ужасом осознала: он никогда больше не встанет на ноги. — Что же ты сделал? — в сердцах спросила она. — Что же ты сделал, что он пришел за тобой? И… И даже не убил… Леви не отвечал. Его тяжелое дыхание отдавалось в голове стуком барабанов. — Это справедливость, — лишь прошептал он, едва шевеля сухими губами. На его лице разлилось удовольствие.