Записки на полях

      Высокие книжные полки угрожающе высились, загораживая солнечный свет из единственного в этом углу окна. Людей вокруг мало, причем все пришли за одним. В эту часть университетской библиотеки можно попасть только пройдя под указателем «物理学» («Физика»).       С полок на посетителя обрушивается бурная смесь всех иероглифов как-либо связанных с природой и наукой, непонятные термины, знаки, все это путает, вызывает желание сбежать. Все было б не так плохо, если бы Ген сюда пришёл просто посмотреть на красивые обложки (действительно, естественнонаучные издания бывают интересно оформлены), но реальность намного печальнее. Так почему же парень с программы журналистики стоит со страдающим видом перед разделом термодинамики? Не по своей воле… почти. Научный руководитель назвал его статью, («Теория относительности — тогда и сейчас: социальный анализ»), сырой — сказал, что её содержание нужно вогнать «в научные рамки». В переводе на наш с вами язык, это означает, что вода в статье, какой бы она изысканной и остроумной ни была, в этот раз не прокатит. Спорить с ним сложно, пишет он не для университетского журнала, данная писанина будет отправлена на конкурс, по рекомендации того самого профессора. Если сдать абы что — он похлопает Гена по плечу, вздохнет с ухмылкой и скажет: «Ну, в следующий раз». Но следующего раза не должно быть, Ген себе это пообещал, кусать локти надоело. После последней их беседы он в этом убедится. Зайдя в учительскую к профессору Хасимото он надеялся получить совет, касательно содержания статьи, но получил только «тонкие японские намеки».       — Ген, что это такое? — спросил он, держа на ладоне фантик из-под мини КитКат со вкусом клубники.       — Фантик, профессор       — Какой?       — Розовый…       — Опиши мне конфету, которая в нем была, твои впечатления от нее.       — Нуу…эм… со вкусом клубники, наверное?.. я не совсем понимаю, к чему это все.       — Вот видишь, сразу понятно, что ты ее никогда не пробовал. Ты человек способный, мог бы подобрать море синонимов, метафор, описывая одну конфету, я же тебя знаю. Но для того, чтобы убедительно о чем-то написать, дать читателям пищу для размышлений, нужно быть уверенным в том, что ты несешь. То, что ты мне принес, похоже на описание яркой обертки, которую ты увидел в первый раз. Можно ее по внешним признакам описывать сколько угодно, но, только попробовав саму конфету, ты сможешь ее преподнести так, чтобы у читателей слюнки потекли. Понял? Твоя писанина станет чего-то стоить тогда, когда ты Эйнштейна вместе со всеми его теориями раскусишь и переваришь. Пока что это хуже клубничного КитКата.       Ген сказал, что понял, натянул улыбку и быстро вышел из кабинета. Дело дрянь. Профессор ненавидит клубничные сладости, они для него чересчур приторны. Можно подумать, что он был с ним мягок, но Ген слишком хорошо его знал. Его сарказм и метафоры. Поэтому прекрасно понимал, что это худший отзыв о его работе за последние три курса.       Вообще лучше всего у Гена получается брать интервью, описывать душевные переживания людей, играться в психолога. Его хоть хлебом не корми — дай понаблюдать за человеческими страстями. Поэтому он и вызвался на участие в проекте «Великие умы и социум», думал, это его стихия. В прошлом году «объектами исследования» были современные японские общественные деятели. Запись он проворонил, так что на себе испытать не смог, но от однокусников слышал только положительные отзывы. Мол, не слишком сложно, интересно, можно и связи новые завести. Поэтому в этот раз он одним из первых подал заявку. Но велико было его удивление, когда через неделю после закрытия набора ему рассказали об изменении концепции (как потом оказалось, новые правила игры были мелким шрифтом указаны в форме подачи заявки, которые Асагири, разумеется, не читал). С этого года надо раскрывать личность не современников, а властителей дум прошлых столетий. Он был готов на любого историка, философа, политика, экономиста, полководца, да хоть астронома! Но кто бы мог подумать, что из всех великих учёных, мыслителей разных эпох и народов, ему достанется отец теории относительности — Альберт Эйнштейн. Альбер Эйнштейн — это, конечно, не Макс Планк, но всё равно круто для гуманитарного мозга. В следующий раз ипотеку оформит — и не заметит.       Ген сразу начал работу, но его энтузиазм постепенно сменился чётким осознанием того, что он влип. Как оказалось, комбинации школьных знаний базовой физики и статей из Википедии при всем его писательском таланте недостаточно для того чтобы статья была воспринята всерьёз, да ещё и заняла какое-то место. Запас энтузиазма иссяк. Пару недель Ген ходит в округ да около. Делал что угодно, лишь бы не делать ничего. В основном — вёл переговоры с совестью, гордостью и Рюсуем, который пинал его на каждой паре с требованиями, чтоб начинал уже работать. Попроклинав весь физфак, поторговавшись с научруком и прошлявшись выходные думая о смысле жизни и пытаясь напомнить себе, зачем он вообще сюда поступил, Ген вошел в стадию принятия.       Круг замкнулся, Ген смирился. Для того, чтобы распыляться на эту тему, нужна была подготовка посерьёзнее. Нежелание ударить в грязь лицом и желание кому-то что-то доказать (но а скорее, просто упрямство) привело его к этому печальному положению. Спасения ждать неоткуда, придётся спасать себя самому.       Мир тлен.       ВУЗ фигня.       Надо было идти в дворники.       Так чувствовал себя Иисус на Голгофе?       Почему никто не сказал стоп-слово?!       Примерно с такими мыслями Ген пошел в библиотеку. Он понятия ее имел, с чего лучше начать, надеялся на помощь указателей (или волшебной полки с надписью «Гуманитариям и дуракам сюда»). Мало того, что технари здесь, видимо, чисто по интуиции все ищут, так и людей вообще нет, некому нажаловаться, попросить сочувствия. Может ну его…? Нет, надо, надо…       Следующий час он вяло бродил по рядам и удивлялся, сколько можно придумать словосочетаний со словом «физика». Она и квантовая, и ядерная, и современная, и классическая, бывает физика плазмы, атмосферы, процесса, пространства, и у всего этого есть законы, области, основы. К концу дня в голове у него была кашица из старых и новых знаний, приправленная усталостью и раздражением.

***

      В следующий раз он пришел через день. Где что находится юный гений уже благополучно забыл, пришлось перечитывать корешки. Пробегаясь глазами по шкафам, он подумал, какими же все-таки тяжёлыми кажутся эти «томики». Ген закрыл глаза, протянул руку и вытянул что-то с полки. Это оказался толстенький, красненький талмуд под названием «Классическая механика». Ген бы не удивился, если б формулы придавали книжке по несколько грамм. Нет такого подпункта в законе тяготения?       Книжка, на удивление, приятно пахла. Хотя может это вовсе не удивительно, совсем противно для Гена пахли только сборники для подготовки к экзаменам и книги «селф хэлп» (сорри нот сорри). Страницы и наощупь приятные, издание качественное и, судя по потрепанным краям, томик служит не первому поколению технарей. Обычно дальше наш герой начал бы рассуждать о том, кто до него держал книгу в руках, какая у нее история. Начал бы искать заметки на полях, попытался бы по почерку понять характер читателя, почему он взял в руки именно эту книгу именно тогда, как он относится к ее содержанию… Но ему не надо было включать фантазию, чтобы понять, что те, кто брал когда-либо это издание в руки, не горели бы желанием побеседовать о судьбах героев за чашечкой чая и заметки писали «потому что не было другой бумаги».       Хочется остановиться ненадолго и уточнить важный момент. Ген вовсе не пренебрежительно относился к техническим специальностям, он уважал ученых, сам увлекался химией и биологией в школьные годы, думая поступить на психфак. Так что проблема была не в том, что его заставляют писать на «не гуманитарную» тему, он понимал, что такие капризы никто терпеть не будет, нужно уметь размышлять на самые разные тематики. Проблема в физике. Проблема всегда была в физике. Проблема была в ней, когда ему пришлось переписывать контрольную на каникулах после третьего года средней школы, потому что только по этому предмету у него не выходило «Отлично». Проблемой она была, когда его почему-то поместили на год в физмат класс, из-за чего он чуть не потерял последнюю надежду не упасть до самого дна рейтинга. Проблемой она была потому, что он ее не понимал, она плохо укладывалась у него в голове, теория не ложилась на изнеженные гуманитарные извилины, кусочки формул не склеивались в единый пазл. Ген плавал в физике так же вольно, как утопленник плавает в открытом море с камнем на шее. Только попав в кабинет физики он терял способность легко поддерживать любой разговор, маска многостороннего интеллигента рассыпалась как старая штукатурка. Это в его жизни случалось крайне редко, но этот предмет коварный. Слишком он душный, слишком четкий, не прощает неуверенности и пробелов в знаниях. Нельзя сказать, чтобы Ген уж очень много времени проводил за учебником по физике, в какой-то момент он сдался, учителя это, видимо, почувствовали и пытались его завалить. Он же просто начал делать самый минимум на нормальную оценку. Может в этом была его ошибка, может именно тогда по-настоящему начались у него проблемы с пониманием, дисциплина больше не воспринималась нормально, в мозгах воздвиглась стена. Ген привык контролировать ситуацию, угадывать реакции других, быть на один шаг впереди собеседников. Общаясь с физиками-задротами, он постоянно боялся потерять равновесие. Это его до чертиков раздражало, хотя он и пытался это скрывать.       Но что бы ни было причиной, следствием является то, что происходит сейчас. Физика снова встала у него на пути, обрезала крылья, ввергла в отчаяние.       Но, насколько плох ни был Ген в этой области научного познания, он понимал, что упоминания о дорогом Альберте стоит искать в другом отделе. Классическая механика — явно не то, где стоит искать человека, который отвернул от неё мир. Драматично вздохнув, он захлопнул механику и собрался запихнуть её обратно на полку. Только места для неё не было. Может, на другом ряду? Там тоже нет. Через пару секунд ступора он понял, в чем дело.       Он ходил, пока страницы листал.       Опять.       Друзья говорят: когда мысли Гена витают в облаках, они улетают так далеко, что ментальная связь с телом прерывается и движения его становятся непредсказуемыми. В книжных он мог спокойно начать читать описание научпопа и вдруг очутиться в отделе кулинарии. Как он никогда ни в кого не врезается, пока никто понять не смог.       Ну, откуда он пришёл, он не помнит и не вспомнит. Судя по названиям книг, здесь уже пошла оптика. Не то, не то…       В следующий раз Ген купил себе кусок любимого яблочного пирога, оставил в комнате и пообещал себе, что не съест его, пока не найдёт то, что нужно. Благодаря этой великой мотивации, спустя два часа он отыскал что-то, похожее на «литературу по теме» — талмуд из серии о развитии научной мысли. Библиотека закрывалась, пришлось выписать её и принести в общагу. Прочитал он ее? Да. Помогло это ему? Думаю, вы сами догадайтесь.       Через три дня Ген уговорил себя вернуться, в этот раз главной мотивацией было избавлене от этой книги. Сдав её, он сделал глубокий вдох и пошёл опять бродить по рядам. Но осталось около получаса до закрытия.       Теребя завязки любимого сиреневого свитера-худи (удобно, необычно, эстетишно — главные три критерия при выборе одежды) он закрыл глаза и повернул обратно, собираясь направиться к выходу. Что-то он явно делает не так. Каковы вообще шансы, что здесь есть какой-то порядок? Алфавитный, латинские буквы? Если была термодинамика — «Т», здесь механика — «М», а ему нужна Einstein — «Е», то —       — Ты давно прошёл нужный отдел. Алфавита не знаешь?       — Алфавита не знаю… А?!       Этот нагловатый голос принадлежал не ему. Сообразив, что за ним кто-то стоит, он начал поворачивается, как вдруг ему в руки обрушилась стопка книг. Ну как в руки, их пришлось ловить. Первые три приземлились ровно, четвертую нужно придержать, пятая летит вниз, Ген присаживается чтоб её поймать, из-за чего вся стопка чуть не опрокидывается, он перемещает вес на одну ногу. Все эти телодвижения выглядели, наверное, весьма комично, за его спиной послышался самодовольный хмык. Это что вообще такое? Как можно так книгами швыряться?!       — Что за трюки, у тебя все дома? Думаешь смешно? Да-       В следующую секунду парень — судя по размеру рук и голосу это точно был парень — наклонился, затянул шнурки капюшона Гена до конца, так что и щелки не осталось, и завязал. Не удержав равновесие, Асагири шлепнулся задницей на пол.       — Начни с синей, там много картинок. Голос раздавался откуда-то поблизости, но потом послышались быстрые шаги, парень явно удирал.       Что за детский сад?! Положив стопку на пол, Ген развязал капюшон и побежал до конца ряда. Но в коридоре никого не было, он пробежался по соседним рядам, ему показалось, что вдалеке за угол заворачивал кто-то в белом лабораторном халате, но когда он туда добежал, не было ни души.       Ген понял, что гнаться за обидчиком уже бесполезно. Он поплелся обратно к стопке и взял первый томик. Это была биография Эйнштейна. Под ней что-то о его теориях, потом сборник публикаций…       Ну и кто это был?       Откуда он его знает, что Ген страдает над статьей?       Почему он так нелепо ему передал это все?       Асагири подошел к ближайщему столику и свалил на него книги. Взяв первый попавшийся томик, он долистал до содержания и начал пробегать глазами темы, но заметил что-то странное. От страниц доносился не хорошо ему знакомый аромат старой бумаги. Они пахли цитрусовыми.       Блин, замечательная улика, придётся искать человека по тону голоса, звуку шагов и аромату его стирального порошка. Хотя, для порошка запах был слишком резок, как будто незнакомец искупался в лимонном спирте… Может, антисептик?