В высокой траве под ярким солнцем

— Ты уверен? — спрашивает наблюдающий за ним Лань Чжань. — Да. — Вэй Усянь подготавливает курильницу, сидя возле низкого столика у их общей постели. Не ту, которая со снами, хотя она, конечно, тоже хороша. Сегодня он собирается опробовать другое, так что курильница обычная, всегда стоявшая в спальне. — Это не опасно, правда. И не вредно. — Я верю. Иногда кажется, что Лань Чжань согласился бы на любое его предложение, даже самое странное. Вэй Усяню нравится его доверие, и он не собирается его подводить. Необычны в курильнице только травы: черные листья, сухие стебли несчастных растений, выросших на Луаньцзан. Мало кто из людей решился бы не то что жить там, но даже просто иметь дело с чем-то, выросшем на этой земле. Кроме тех, кому ничего другого не оставалось. И все же, даже им хотелось оказаться где-то еще, в лучшем месте, забыться — травы в этом помогали. Вино подействовало бы не хуже, но откуда его было тогда взять? А Лань Чжань после вина ничего не помнит. Они уже несколько лет делят дом и ложе, многие воспоминания и ощущения. Вэй Усянь хочет разделить с ним и это. Травы тлеют, Вэй Усянь узнает их запах — чуть сладковатый, как будто мертвая плоть проникла и в живые листья растений. В любом случае, эту смесь жгут не для запаха. Лань Чжань касается его спины, и Вэй Усянь возвращается к нему — одним рывком разворачивается и прижимается теснее, наваливается, заставляя лечь на постель. А потом, по-быстрому огладив повлажневшими от нетерпения ладонями, перекатывается, устраивается рядом, не переставая обнимать и трогать, и теперь они вместе смотрят на курильницу с тонкими струйками поднимающегося вверх дыма и ждут, когда начнется самое интересное. Вэй Усянь слышит сердце Лань Чжаня. Оно стучит громко, учащенно от возбуждения и, возможно, от тревоги из-за того, что они делают что-то новое и непривычное. Но ему все равно нравится, как и почти все, что предлагает Вэй Усянь, — это подтверждают и сердце, и покрасневшие уши, которые так приятно прихватывать губами, и крепко стоящий член, приподнимающий тонкую ткань нижних одежд. Вэй Усянь отвлекается и замечает не сразу, когда стук сердца становится оглушающим, а мир вокруг них начинает течь и меняться. Вот и оно. Дым свивается в петли и спирали, поднимаясь к потолку и скапливаясь там большим пушистым облаком. Вэй Усянь радостно смеется, когда из этого облака начинает лить дождь, по-летнему теплый и приятный. Он знает, что этого ничего нет, но какое это имеет значение, если ощущается таким настоящим и живым? Это не похоже на вино — оно просто дурманит голову и веселит душу, это же дает гораздо большее. Разом отсыревшие волосы липнут к лицу, мокрая одежда отчетливее облепляет тело. Лань Чжань под ним на миг застывает, но быстро приходит в себя, и его рука снова начинает гладить поясницу. Вэй Усянь поднимает голову и наконец смотрит на него. Глаза Лань Чжаня больше не кажутся прозрачными как стекло, теперь они почти черные из-за расширившихся зрачков. Его взгляд ощущается кожей, отдается теплом внутри; Вэй Усяню нравится, когда он так смотрит на него. — Ты красивый, — говорит Лань Чжань, и Вэй Усянь кивает, голова кажется одновременно тяжелой и слишком легкой, удержать мысли очень сложно — едва появившись, они превращаются в разноцветных птиц и разлетаются во все стороны. Вэй Усянь не знает, каким его видит сейчас Лань Чжань, но точно — не таким, как обычно, — и то, что он по-прежнему нравится ему, наполняет солнечным обжигающим счастьем. Вэй Усяню кажется, что он видит Лань Чжаня сквозь слой воды, а его черные волосы колышутся вокруг, будто водоросли. — Ты тоже, — говорит Вэй Усянь, ласково касается его щеки, отодвигая зеленые нити травы с проплывающими между ними яркими рыбками. Собственные пальцы выглядят слишком длинными, острыми и почему-то с перепонками. Сейчас бы оказаться в Озере Лотоса, плыть долго-долго, вместе с Лань Чжанем, почти не выныривая на поверхность. Губы Лань Чжаня сладкие, Вэй Усянь гладит их языком, прежде чем поцеловать — и тогда он наконец отвечает: прижимает к себе, проникает длинным языком в рот. Лань Чжань очень страстный, пусть обычно и выглядит спокойным, почти равнодушным, его желание всегда вытесняет все мысли, не оставляя места ни для чего другого. Лань Чжань оказывается снаружи и внутри, они срастаются в одно целое, кажется, никогда уже не разделятся. Но язык покидает его рот, губы размыкаются, и Вэй Усянь снова начинает осознавать себя — и все равно продолжает ощущать себя частью Лань Чжаня. Они до сих пор дышат одним воздухом, находятся так близко, что лицо Лань Чжаня кажется нечетким, будто Вэй Усянь видит его издалека. Тяжелые горячие ладони гладят спину и ягодицы, от них по телу расходится то жар, то холод. Лань Чжань вдруг улыбается, и Вэй Усянь даже теряется от этого зрелища: обычно его улыбка — едва заметное движение уголка губ, теплота во взгляде, Вэй Усянь никогда не видел, чтобы он улыбался так. На миг возникает чувство, что он сейчас рассмеется, но этого не происходит — и хорошо, Вэй Усянь бы точно этого не пережил. Собственное сердце бьется так сильно, что кажется — выскочит. Вэй Усянь касается пальцем его губ, запоминая эту улыбку, и снова прижимается к ним, ненадолго полностью теряя себя. Налобная лента Лань Чжаня обвивает его запястье, и он не помнит, оставил ли тот ее на нем еще до того, как все началось, или она переползла сама позже. А может, она всегда была там. Вэй Усянь тоже хочет отдать Лань Чжаню что-то свое, чтобы оно всегда было с ним. Он целует ниже — шею, ямку под ключицей, грудь, прикусывает и зализывает выбранные места, и на светлой коже начинают распускаться алые цветы, покачиваясь от его коротких вздохов, когда руки Лань Чжаня ласкают особенно хорошо и приятно. Клеймо, которое он сам поставил себе, горит небольшим костром, смутно пытается напомнить о чем-то важном, не относящемся с Лань Чжаню, чем-то связанном с черными травами и сладковатым дымом, и проклятой Луаньцзан, но Вэй Усянь сейчас не хочет думать ни о чем, не связанном с Лань Чжанем, и потому легко отмахивается от этой мысли — и она тоже улетает, пусть и не цветной птицей, но черным вороном, садится на изголовье кровати. Член Лань Чжаня твердо вжимается в его живот. Вэй Усянь не видит, но и по ощущениям догадывается: тот уже успел пробиться сквозь тонкие нижние штаны, тянется к нему толстым стеблем — еще немного, и прорастет насквозь, выйдет из него раскидистой кроной. Стоит об этом подумать, и все внутри отзывается тихим металлическим звоном, натягивается, как тетива лука. Ему бы очень этого хотелось. Вэй Усянь сдвигается, надавливает, желая впустить его в себя — но отростки стебля еще тонкие, щекочут и не проникают глубоко. Пальцы Лань Чжаня сжимаются на бедрах, удерживая, не давая опуститься быстро, одним движением. — Ты меня больше не хочешь? — спрашивает его Вэй Усянь, но Лань Чжань качает головой, будто поражаясь самой этой идее. — Хочу. Всегда. — Его голос густой и вязкий, его бы пить, как крепкое вино, — но тогда слова не успеют добраться до ушей, а Вэй Усянь хочет знать о том, что он собирается ему сказать. — Просто сейчас — по-другому. Он раздвигает ноги, насколько может, пока на нем сидит Вэй Усянь, оплетая его длинными цепкими щупальцами, а когда Вэй Усянь перебирается ниже, стягивает с них обоих оставшуюся одежду, сбрасывая ее на пол у кровати, как опавшую сухую листву, упирается пятками в колышущуюся, словно травяное желе, постель, раскрывается для него — подпуская к себе, в себя. — Как хочешь, — соглашается Вэй Усянь. Им в любом случае будет хорошо — уже сейчас хорошо. Вэй Усянь кладет руку на крепкий член с еще мягкой корой, гладит прохладные листочки, а тонкие отростки ласково скользят между его пальцев. Задние врата Лань Чжаня кажутся слишком тугими, хотя Вэй Усянь помнит, как брал его не так давно, — но кто знает, он уже не уверен, сколько времени могло пройти с тех пор, как он разжег огонь в курильнице. Касаться мягкой плоти острыми когтями страшно — вдруг они все-таки настоящие, слишком уж убедительные видения у луаньцзанских трав. Вэй Усянь не хочет рисковать, а потому не трогает, смазывает маслом только свой член — он кажется больше и гибче, но явно не настолько, чтобы Лань Чжань не сумел принять его. Приходится проникать в его тело медленнее и осторожнее, чем привык, и наверняка ему только мерещится, что времени проходит слишком много, а его член все никак не закончится, бесконечно входит во впускающее его тело. — Тебе не кажется, будто что-то идет не так? — спрашивает он наблюдающего за ним Лань Чжаня — глаза снова светлые, зрачки вертикальные, как у кошки. — Все так. Быстрее. — Лань Чжань роняет короткие слова, будто плоские, обточенные водой речные камешки, и уже сам подается навстречу, разом прижимаясь к его паху бедрами. Лань Чжань выгибается под его руками, выдыхает короткий стон, тут же отстраняется — и насаживается снова. Тело впускает, как масло, кажется мягким и податливым, очень горячим. Оно словно затягивает все глубже в себя, и Вэй Усянь, поначалу помня, что надо быть осторожнее, наконец отпускает себя, вбивается в него сильнее. — Тебе хорошо? — спрашивает он и не слышит своего голоса — но его слышит Лань Чжань, отзывается эхом: — Мне хорошо. Член Лань Чжаня все-таки входит в его живот, проходит через совсем недавно образовавшееся золотое ядро, рассыпая жаркие искры по всему телу, прорастает сквозь него высоким и раскидистым деревом, как они оба и хотели, и теперь они движутся в его тени, а общие мысли-птицы расселись на его ветвях. Тело Лань Чжаня все глубже затягивает Вэй Усяня в себя, как трясина, его длинные черные волосы гибкими лианами обвивают плечи. Наверное, это они же дотянулись дальше и гладят его между ягодиц, потому что больше нечему: руки Лань Чжаня лежат на его затылке, пригибая к себе. Губы снова прижимаются к губам, сзади распирает глубоко и сильно. Хочется, чтобы все это продолжалось как можно дольше, но оно и так уже длится века и, как и все другое, когда-нибудь должно закончится. Вэй Усянь изливается в Лань Чжаня семенем и беззвучным криком, снова растворяется в нем и теряется уже надолго. Навсегда. В следующий раз он приходит в себя нескоро, понимая, что действие трав закончилось. Требуется еще немного времени, чтобы понять, что он до сих пор лежит на Лань Чжане, уткнувшись носом в его волосы, и теплые руки неторопливо гладят его по спине. Прикосновения больше не вызывают холода и жара, но они приятны, и Вэй Усянь еще недолго просто лежит так, наслаждаясь этой лаской. А потом вздыхает и все-таки скатывается с Лань Чжаня на постель, прижимается к его боку. — До рассвета далеко, можешь еще поспать, — говорит Лань Чжань негромко и поворачивает к нему голову. В облике Лань Чжаня теперь нет ничего необычного, но таким он Вэй Усяню нравится больше всего. — Не хочу. — Голова до сих пор немного тяжелая, но тело ощущается легким и отдохнувшим, ему и правда не хочется спать. Вэй Усянь приподнимается, опираясь на локоть, чтобы лучше видеть Лань Чжаня, гладит кончиками пальцев красные пятна засосов на его груди и шее. — Ты что-нибудь помнишь? Тебе понравилось? — Все помню. Понравилось. Вэй Усянь и сам знает, как сложно описать те ощущения: для того, что кажется естественным в дурмане, не всегда можно найти подходящие слова после. Он не собирается расспрашивать подробно, главное, что Лань Чжаню тоже было хорошо — а об этом Вэй Усянь и так знает: ровное сердцебиение снова учащается и краснеют уши, поглаживавшая его рука ненадолго замирает. Но кое о чем он все-таки спрашивает: — И как я выглядел? Ты говорил, что красивый. Видения, которые появляются вначале, запоминаются гораздо лучше. Вэй Усянь хорошо помнит спокойное лицо Лань Чжаня, видимое сквозь толщу воды, быстро снующих рыбок в волосах-водорослях. — Это не важно. — Неужели я был так ужасен? Руки Вэй Усяня тоже начинают трогать и ласкать, спускаясь ниже к члену, который больше ничем не напоминает дерево, но выглядит как всегда великолепно. — Нет. Но тебе не понравится. Вэй Усянь гладит его живот и бедра, демонстративно обходя вниманием член, делает это достаточно долго, пока Лань Чжань наконец не вздыхает как-то особенно обреченно. — Ты выглядел как раньше, — говорит Лань Чжань, не глядя на него, и Вэй Усянь немного жалеет, что так настойчиво добивался ответа. — И у тебя были крылья. — И как тебе нравится больше? — Лань Чжань явно задумывается, но Вэй Усянь и не ждет его ответа. — Думаю, надо повторить, для сравнения. Вэй Усянь усмехается и перебирается обратно на Лань Чжаня и даже прежде, чем успевает его поцеловать, чувствует прикосновение его ладоней, расходящийся от них жар и холод, и тяжелое тепло внутри.