Крещендо

      Вода уже давно остыла, а пена осела, оставив только тонкую белёсую плёнку, но вылезать из неё было смерти подобно - Тара полчаса уламывала Дэбби разрешить ей набрать ванну, использовав запасы из бачка на крыше, а потом ещё почти час ждала, пока вода нагреется, благо пену она смогла купить за десять минут, пять из которых потратила на дорогу туда и обратно, - ей хотелось выжать по максимуму из этого акта милосердия.       Запах мяты и шоколада, не самый любимый ею, выветривается с первым пузырьком, из крана подкапывает ржавым, а снизу тянет канализацией, но это всё же самый лучший момент гнилого дня, который только чудом не оставил её на пороге психиатрического отделения больницы штата.       А шансы на это всё ещё остаются самыми реалистичными.       Голова лежит на бортике чугунной ванны, пока ладони играются на поверхности воды - как маленькая она стучит кончиками пальцев, вызывая брызги разной интенсивности, - а сама уже затылком чувствует холод комнаты.       Может, её продует, и завтра она с места не сдвинется? Было бы идеально.       Перед глазами до сих пор стоит минувший день.       В машине Стива было слишком мало места, даже с учётом, что Нэнси уехала на своей. Они завезли сначала Робин, свернув ближе к окраинам города, а затем Харрингтон повёз их к гостевому в центре. Крис болтал о своём, как обычно перескакивая с темы на тему - умудрялся вспоминать школу, пока рассуждал об остатках батата, - а Тара, наконец, поняла, почему должна была помнить Стива, и, по всем законам логики и приличия, обязана была залиться краской до самых пят, но в ней не осталось никаких сил даже на простой анализ истории.       Было и было. Что теперь? Из окна выйти?       Стив вёз их малознакомыми улочками, переулками, объезжая какие-то определённые места, но Тара всё равно успела постучать по подголовнику водительского, прося выпустить её наружу.       В помещении старого жилого дома раскинулась церковь. Ну, так было написано на белой простыне, которую использовали вместо баннера, вывесив на забор.       «Церковь прихода святого Эдди Мансона».       Хотелось сблевать и выколоть себе глаза - не известно, что требовалось сделать первым.       Тара влетела в дом, оставив далеко за спиной Стива и Криса, и, чуть не снеся с петель входную дверь, остановилась там, где, по логике, должна быть кухня.       Обстановка местечка напоминала кладбище или же скотобойню, в нос бил мерзкий запах нечистот и солёной меди.       Повсюду стояли прислоненные к стене могильные кресты - деревянные и кованые узорчатые, - со шмотками земли и подсохшими налипшими травинками; на столешнице, рядом с милым, изрисованным деревенскими пейзажами чайничком, лежали стальные якорные цепи, а из двух деревянных ящиков, сложенных на обеденном столе, торчало что-то слишком похожее на рыбацкий крюк, правда прикрытый узорчатой кружевной салфеткой. О содержимом штабеля литровых банок, слишком похожего на густой переваренный вишнёвый джем, даже не хотелось думать. Как и о крысиных хвостах и куриных пальцах в суповой тарелке.       Где-то жужжали мухи.       Старые обои в мелкий цветок испещрили алые и чёрные кресты и пентаграммы, под потолком начинались письмена и ритуальные значки - Тара не особо разбиралась в оккультизме и религии, но сетчатку физически выжигали мелкие звёзды Соломона, россыпью брошенные по стене, и огромное Всевидящее око, выведенное позолотой поверх чёрной краски прямиком на штукатурке пожелтевшего потолка.       Девушка прошла внутрь, озираясь в поисках людей, и услышала тихие разговоры из недр дома. Пока за её спиной сопели юноши, всё же зашедшие следом, она двигалась дальше, пригибаясь под амулетами и ловцами снов, свисающими на шнурках от светильников.       В большой комнате, прямо на полу, сидели люди и монотонно напевали под нос. Человек пять, не больше. Они носили чёрную одежду, напоминающую рясы проповедников, а лица скрывали глухие капюшоны. Из проигрывателя доносился белый шум, записанный на кассету, явно вгоняя их в какую-то странную медитацию. Но не это поражало, а огромный алтарь, расположенный вдоль одной из стен.       Свечи, статуэтки, какие-то фигурки, книги, листовки заполоняли грубо сколоченный из досок постамент, пока над ним на стене располагался самый настоящий иконостас - ода Эдди Мансону.       Тара прокралась ближе, осторожно перешагивая белые рисунки на полу, и принялась рассматривать каждый из листков.       Отвратительного качества, кустарной печати, но всё же узнаваемое лицо смотрело прямо на неё. Где-то это были индивидуальные фото, определённо размноженные на плохом ксероксе, где-то групповые, но все лица, кроме Эдди, на них были зачёркнуты или вырезаны.       Их была сотня. Целая сотня фото, наклеенная прямиком на стену, пока снизу языки пламени свеч танцевали, бросая неосторожные рыжие блики, придавая какую-то адскую атмосферу самому факту существования этого места.       Пальцы коснулись одного из листов, а затем упали на фигурку, подпирающую книгу на алтаре. Уже опытный, давно выдрессированный глаз, определил во французских словах на обложке «Ключ к тёмной магии» какого-то не знакомого ей автора, различил пару амулетов в виде перевёрнутых крестов и - вы что, серьёзно? - миниатюры статуэток из «Подземелий». Здесь были разноцветные драконы, женщина-друид, воин в шкуре с щитом в руках, ведьма-банши и ещё кто-то, кого она не смогла определить по имени - что-то похожее на гидру с щупальцами.       Совершенно бессмысленный набор.       Она поздно поняла, что уже не слышит гула голосов. Поздно обернулась, оторвавшись от группового фото команды в футболках «Адского пламени», зажатого между двумя синими драконами. И вскрикнула, увидев, что за её спиной не Стив или Крис, а кто-то в рясе и с черепом козла на голове.       Вскрикнула, зажав рот ладонью, и тут же выдохнула, разобрав, что пареньку перед ней лет пятнадцать, хоть он и был ростом выше неё.       - Какого чёрта?       - Мы не упоминаем Его имя всуе, - глубоким голосом изрёк юноша, склонив голову вниз. - Зачем вы пришли в нашу обитель?       Рядом с ним появились ещё двое в таких же одеждах, только уже без черепов. Тара склонила голову к плечу, выглядывая в комнате друзей, и нашла их среди чёрных ряс.       - Что это за место?       - Церковь прихода святого Эдди Мансона, - подал голос кто-то из-под капюшона. - Мы существуем, чтобы все поняли и приняли знак нашего хозяина.       - З-з-зачем?       Сейчас она уже и не вспомнит, почему осталась в этом доме. Как села на пол, сторонясь выведенного краской Бафомета. Как почувствовала ладонь Криса на позвонках. Нет. Помнит только запах чадящих свечей и чего-то железистого из какого-то кубка, купленного на барахолке, а ещё огромный алый крест Левиафана на стене прямиком перед её глазами.       Такой же, как на жилетке Эдди.       Паренёк с черепом козла монотонно говорил, затекая прямиком в уши. Про анархию в обществе, про противостояние закоренелым устоям и христианству, возвеличивание Избранного, принявшего на себя лик Сатаны, проявившийся в виде клейма над сердцем. Говорил и говорил, пока её не затошнило, и Тара не сблевала на пороге дома, вывалившись оттуда практически на четвереньках.       Ванна с пеной до макушки оказалась самым лучшим лекарством. По крайней мере, она отмыла от себя запах секты и рвоты.       Тара бьёт ладонью по воде, выплёскивая на пол, и чувствует мурашки по оголённой коже. Вот теперь она точно замерзает.       Махровое полотенце, видевшее времена и получше, отвратительно впитывает влагу, но другого нет - и ей приходится идти прямо так в комнату. Пока руки ищут среди скудного набора вещей в рюкзаке хоть что-то отдалённо похожее на чистую свежую одежду, глаза так и впиваются в свёрнутую джинсовую жилетку.       Нет, она не будет смотреть. Нет, не будет трогать. Нет, не будет бежать пальцами по грубым стежкам, держащим нашивки на местах. Нет-нет-нет. Нет!       Находит помятую футболку и бельё и натягивает прямиком на влажное тело. Длинные волосы неприятно цепляются за спину, оставляя холодные дорожки, и Тара накидывает полотенце на плечи, выпростав пряди. Становится на толику теплее.       В комнате душно, а постель ледяная - лютый контраст, от которого не знаешь куда деться, - и она сначала распахивает окно, впуская уличную пыль и шум, а сама юркает под толстое одеяло, суча ногами в попытке согреться.       Подушка пропитывается влагой и холодит затылок, пока простыни колются, но Тара старательно закрывает глаза, призывая к себе сон. Нормальный здоровый сон. Такой, какой только возможен во всей этой обстановке. Она хотя бы надеется, что он будет без картинок и звуков.       Разум удаётся закрыть, вообразив себе чёрный квадрат и вакуум. Из шумов лишь визг шин да отдалённые сирены. Это умиротворяет. Пахнет мылом, хвойным, но другого в номерах не предусмотрено, да залежавшимся постельным бельём.       Это расслабляет, но до секунды пока кто-то сверху не проходит в ванну, и оглушительный гул из труб сотрясает всю систему водоотведения. Тара распахивает глаза и скрежещет зубами, переворачиваясь на другой бок, подтягивает повыше одеяло, чтобы прикрыть уши.       С закрытыми глазами в пуховом коконе получается отрезать себя от реальности. Она бредёт по картотеке мыслей, отбрасывая их, как ненужные листовки, и оставляет только фантазии, что она в своей комнате, в своей постели…       Кто-то сверху снова смыл, спуская ушат воды по ржавым трубам.       Она в своей комнате, простыни пахнут порошком, а матрас не так скрипуч…       За окном с лязгом разбивается стеклянная бутылка, и кто-то истошно орёт. Сверху хлопает оконная рама.       Тара сглатывает и пытается разжать челюсти, которые от злости напрочь свело. Переворачивается на другой бок и шипит от холодных влажных волос, падающих на загривок. Смахивает их рукой и садится на постели, пытаясь закрутить полотенце в жгут. Вслушивается в обстановку.       Наверху больше никто не бродит, за окном устаканивается тишина, и Тара валится на подушку, стараясь наконец-то заснуть.       Когда в следующий раз топот со второго этажа касается слуха, она открывает глаза и со злостью впивается в потолок. Ненависть к федералам теперь куда обширней и затрагивает не только местный участок, но и гостевой дом. Шаги над головой выводят из себя ровно настолько, что она практически спускает ноги на пол, чтобы выйти и постучать в дверь наглому соседу, но останавливается, понимая, что это ни к чему не приведёт.       Да и шаги утихли.       А она снова валится на постель, заворачиваясь в одеяло, и моргает, заглядывая в окно. Где-то там сверкает фонарь, покачиваясь на ветру. Мимо проезжает одинокий автомобиль - с этого ракурса она видит только блики на тёмной крыше - и уносится прочь. С наступлением ночи вся жизнь в городишке будто вымирает, даже шуршания крыс под откосом не слышно.       Тара смотрит на улицу, ища там хоть что-то, что может отвлечь или настроить на размеренный отдых, но кроме кирпичной кладки и кромки железного забора стройки не видит ничего - настолько низко располагается первый этаж многоквартирника. Она даже помыслить не могла, что будет скучать по той скудной крохотной комнатушке на третьем, но уже ничего не поделать.       В итоге она решает считать оконные прогалы и кирпичи в доме напротив, насколько хватает глаз и освещения, но сбивается на пятом, когда обзор закрывает нечто.       У этого нет чёткой формы и силуэта - просто бесцветное пятно, - но оно шевелится, явно живое.       Тара задерживает дыхание, когда оно становится ближе, принимая очертания, а по оконной раме что-то пробегает. Только когда это нечто подтягивается и вваливается в комнату, перекинув в проём ноги, до неё доходит, что по дереву подоконника перебегали пальцы с бликующими в темноте кольцами.       Он стоит у окна, явно оглядываясь в сумраке, когда она резко выдыхает и выпрямляется на постели, усаживаясь.       Если он и испугался её резкого движения, то даже не шелохнулся.       - Прошу, не кричи.       - Ты знаешь, что над моей головой целых два этажа федералов и копов, которые только и ждут, чтобы схватить тебя за яйца и посадить за решётку?       Он молчит, а она хочет кричать. Так сильно, что цедит слова сквозь зубы, боясь разжать челюсти.       Ей не страшно, нет. Уже не до страха. Ей обидно до огромной чёрной дыры в груди, которая засасывает в себя галактику.       - Тара, пожалуйста…       - О, теперь ты просишь? - и она скрежещет эмалью, пока пальцы сжимаются в кулаки до кровавых полумесяцев ногтей. - А как же твоё «Проваливай из города»?       - Тара, прошу, у меня мало…       Он срывается с места, передвигаясь невыносимо бесшумно, пока не останавливается у кровати. Слишком высокий, чтобы ей пришлось запрокидывать голову, присаживается на корточки и смотрит в лицо. Его дыхание чувствуется теплом где-то прямо перед ней, и нужно перестать вентилировать лёгкие, чтобы не осязать его даже через фут расстояния между ними.       - Я прошу тебя, Тара. Ради всего святого, убирайся из города.       - Хватит! - она бьёт кулаками по постели и поднимается на ноги.       Теперь он ниже. Он сидит, а она смотрит на черноту пустоты под собой. Это просто контур, какой-то силуэт, без деталей, Тара не видит ни черта, но по бёдрам бегут мурашки, когда он слишком нервно выдыхает, и она матерится, подхватывая одеяло и закутываясь в него, как в кокон.       Резкое «Блять!» с губ под аккомпанемент его глубокого утробного рычания, и она отходит к двери, не слушая увещеваний.       - Тара, выслушай меня!       - Сначала мне нужен кофе. Хотя, лучше бы виски, потому что я, блять, хочу услышать правду хотя бы от тебя, Эдвард Джеймс Мансон. И, если ты мне соврёшь, я клянусь, я убью тебя, - она рычит через плечо, пока открывает дверь, чтобы вывалиться в тускло освещённый коридор, врезавшись в замершего Криса. - Господи, что ты здесь делаешь?       Дверь за спиной с оглушительным треском захлопывается.       - Я слышал шум, - он потирает кулаками заспанные глаза. - Эти сволочи со второго этажа затрахали шароёбиться туда-сюда. Что они вообще жрут в своём участке, что носятся каждые пять минут в туалет?       - Надеюсь, Каллахан подсыпает им что-то, - бурчит Тара, подтягивая повыше одеяло. - Неужели ты хотел пойти к ним разбираться?       - Нет, я хотел узнать у Дэбби нет ли места на чердаке, - усмехается Крис и зевает во весь рот. - А ты чего?..       - Проснулась от особо назойливого соседа и поняла, что не усну, пока не узнаю, нет ли у Дэбби мини-бара.       Они доходят до ресепшен и не находят там местную смотрительницу. Вместо этого Тара берёт с подставки маленький чайничек и идёт в подсобку, зажигая газовую горелку. Дэбби же ещё в самый первый день упоминала, что можно заходить сюда, если им понадобится что-то в номер. Что ж, сейчас это как никогда кстати.       Крис роется в шкафчиках, вытаскивая пакетированный кофе, пачку сахара с последним куском рафинада и баночку с корицей. Из чашек здесь только чайная пара и огромный бокал с эмблемой какой-то команды по регби. Недолго думая, девушка берёт именно его и насыпает сразу два пакетика кофе.       Пока кипит вода, а Крис разводит себе чай и наставляет подругу, что с кофеином в крови сон будет ужасным, Тара роется в шкафчиках по другой стороне подсобки. Чистящее, моющее, запасные полотенца, простыни, наволочки, и только за коробкой с туалетной бумагой видит наполовину осушенную бутылку бурбона.       Мысленно ставя галочку, что с утра нужно будет закинуться обезболивающим, она плещет в кофе щедрую порцию алкоголя.       - Завтра у тебя будет болеть голова, - сетует Крис и тут же отпивает прямо из горла, вытирая бутылку об футболку. - Это уже похоже на алкоголизм или мы только движемся в этом направлении?       - Учитывая, что мы, по сути, украли чужой алкоголь, крадучись в ночи, наплевав на все нормы приличия только от того, что кто-то громко ходит, то… - где-то над головой снова загудели трубы, - то мне плевать, честно, иначе я пойду прямо к ним и начну орать, а я и так не на хорошем счету.       Так они и идут к своим номерам, греясь о раскалённые бочка чашек, пока не замирают перед её дверью. Тара уже пожелала другу спокойной во всех смыслах ночи и практически повернула ручку, когда Крис прислоняется к стене и внимательным «я-всё-знаю» взглядом смотрит ей прямо в глаза.       - Тара, послушай…       - Господи, я устала уже слушать, можно я хотя бы буду говорить? - срывается прежде чем понимает, что не в ту сторону бьёт. Крис выглядит ошарашенным. - Прости. Я просто злюсь.       - Хотел бы я спросить как ты, но вижу, что дерьмово, - юноша участливо мотает головой в снисхождении. Он всегда был понятливым. - Если хочешь, можем поговорить обо всём этом.       - Не хочу, Крис, - и это самая что ни на есть суровая правда. - Я не хочу говорить об Эдди, о школе, о нашем прошлом, и даже, блять, об этой ебучей церкви фриков, что сделали из его имени какой-то культ сатаны, что нихера не помогает очистить его имя, о, ради всего святого! - и она сглатывает нервный всхлип.       - Ты уверена?       - Абсолютно, - она кивает для убедительности несколько раз, что нихрена не внушает доверия. - Не хочу это обсуждать. Я просто хочу выбраться домой. Для меня всё здесь слишком сложно.       - Позвонишь завтра отцу?       - Наверное. Он обещал приехать, но, видимо, - она закатила глаза к потолку. - Ты сам понимаешь.       Крис кивает. Он правда понимает. Понимает и только кладёт руку ей на плечо, пожимая, а затем исчезает в своих апартаментах.       Тара ждёт секунду прежде чем ворвётся к себе, захлопывая дверь ногой. Хочется щёлкнуть выключателем, но с какой-то стати в номере нет занавесок, даже жалких жалюзи, а первый этаж слишком хорошо просматривается, поэтому ей остаётся довольствоваться жалким уличным освещением, не дающим никаких чётких контуров.       В номере пахнет табаком.       Тлеющий огонёк сигареты не даёт света от слова совсем, но позволяет ориентироваться в пространстве черноты за тёмным креслом. Голубое постельное бельё относительно белеет в сумраке, куда Тара незамедлительно приземляется, пропуская мимо ушей:       - Трахаешься с ним?       Глотает обжигающий кофе и жалеет, что не взяла с собой бутылку. На языке свербит алкоголь. Недостаточно алкоголя.       - Тара?       - Это то единственное, что ты хотел мне сказать?       Он затягивается и выдыхает в окно, даже не стесняясь, что его видно с улицы. Сигарета подрагивает в пальцах, огоньком подбираясь слишком близко к пальцам, но ему плевать - это в его привычке, которая прямо сейчас выжигает едкие пятна по бумаге её памяти.       Крупицы каких-то только ей знакомых деталей, огрызков давно изученных повадок складываются в единый образ. Вот так, без света, без зрительного контакта, она хочет рыдать на его груди, вдыхая знакомый запах. Но стоит ей только подумать, что какие-то часы назад она видела совершенно незнакомое ей лицо, хочется запустить ему в голову кружку с кипятком.       Браво. Она - Джекилл и Хайд в одном флаконе. Где взять направление в психиатрию?       - Зачем ты приехала, Тара? - его голос сиплый, сдавленный, будто ему физически больно разговаривать. Слова валятся стеклом на мрамор. Только звона не хватает.       - Зачем ты лжёшь всем, что мёртв, Эдди? - так же в тон ему, тихо, шёпотом.       - Это сложно, ты не поймёшь.       - Вот и тут то же самое.       Она отпивает кофе пока он затягивается. Пахнет её ненавистным, но, чёрт подери, таким родным «Ньюпортом», что глубокий вдох получается непроизвольно. Это просто на подкорке - опалить лёгкие дымом как и раньше - чисто на инстинктах.       Эдди замечает. Замечает и фырчит, совершенно не по-джентльменски, наслаждаясь её реакцией, прежде чем снова затянется посильней и выпустит пару белёсых колец.       Разбить о его самодовольную голову керамический бокал хочется всё сильнее. И прежде чем она сорвётся, слова вылетают с космической скоростью:       - Я не прошу от тебя чего-то обязывающего к себе, Эдди, только правду, - он молчит, а ей остаётся лишь сопеть носом. - Здесь с самых первых дней все лгут, а потом вытаскивают из койки и тащат в участок, как сообщницу, забывая, что я нихрена не понимаю, что происходит…       - Тара, это сложно объяснить.       - Сложно? А что тогда просто, Эдди? - пальцы на кружке дрожат, и она снова глотает кофе, забивая вены порцией спирта. - Слушать, что ты мёртв, что ты убийца, психопат, а потом натыкаться на вполне себе дееспособного тебя - просто? Или просто смотреть на листовки о пропаже, где, блять, твоё лицо крупным планом, пока какой-то малолетка выводит поверх «Убийца»? Просто смотреть, как плачет твой дядя? Твой дядя, Эдди! Твой последний родной человек на этой планете! У тебя совсем нет сердца?       Она замечает, что переходит на крик, и сцепляет зубы, выдавливая из себя последние слова. Замолкает, вслушиваясь в обстановку вокруг номера, в страхе, что кто-то может их заметить. И пока подбирает очередную порцию, смотрит на онемевший чёрный силуэт у окна.       - Зачем ты пришёл ко мне, Эдди? - выдыхает, чувствуя на губах пар бурбона, и тут же слизывает языком. - Если не хочешь со мной разговаривать, то убирайся и не приходи больше.       Он молчит. Ей кажется, что его лицо морщится, подаваясь рябью, как сегодня днём, но это только воображение - сейчас вместо его лица пустота, и даже уличный фонарь не попадает внутрь лучом. О луне и звёздах не идёт и речи.       Время тянется слишком медленно, тишина ложится на плечи особым тяжёлым покрывалом, которое невыносимо нести на себе, и Тара морщится, опрокидывая в себя кофе. Пустая чашка стучит по тумбочке рядом с телефоном, одеяло шуршит оглушительно громко, а пружины матраса впиваются в кожу сквозь простынь - всё кажется слишком острым, пробивающим потолок по её шкале терпения, что только можно спрятаться поглубже в кровать, отгородившись.       Этого ничего нет. Ничего не было. Мир спокоен, а она психически здорова.       - Я думал, что умер.       Ему, кажется, наплевать на её ментальность.       - Как?       - Тара, - бычок летит в открытое окно с щелчком. - Тебе нужно сейчас меня послушать, потому что…       - Потому что мне нужно убираться из города, да, я уже это слышала! - рявкает она со всем негодованием. - Другие варианты ещё существуют?       - … Потому что ты понятия не имеешь, что прячется прямо под твоими ногами! - в нём злость всего мира. Тара пошатывается, понимая, что вскочила. Одеяло съехало куда-то вниз, путаясь, не позволяя сделать ей и шага. Наверное, это лучший вариант, ведь дальше она только валится на зад. - Тара, ты должна понять, что я это сделал не специально. Я не хотел этого, ясно? Не хотел, чтобы всё обернулось именно так, но другого варианта не было! В этом городе, здесь… - он давится словами, сглатывая так громко, что она слышит движение его кадыка. - Здесь слишком много всего, о чём мы никогда и подумать не могли. Поэтому тебе нужно хватать за шкирку Кейна и валить отсюда так быстро, как только можно, пока никто не пострадал!       - Господи, я устала это слушать.       - Что?       - Ничего, - она пожимает плечами и подбирает одеяло повыше, закрывая голые коленки. Из окна тянет могильным холодом, поднимая волоски даже на загривке. Кажется, мокрое полотенце потерялось где-то по дороге. - Уходи, Эдди.       Он молчит. Наверное, как-то шевелится, что-то делает; возможно, даже вскидывает бровь и поджимает губы - так сделал бы её Эдди полутора годичной давности. Но что делает этот Эдди она не видит, да и не хочет, наверное. Кофе с бурбоном в концентрации один к одному убаюкивает, плескаясь в желудке, а эмоции притупляются.       Возможно, явись он к ней с час назад, она бы точно кричала. Возможно, успей они поговорить в лесу - поколотила до содранных костяшек.       Сейчас она устала, оставаясь выжатым лимоном. Разочаровалась во всём, что успела выдумать.       - Тара…       - Хватит, Господи, хватит меня мучить, - на выдохе, протяжно. И с вдохом, с новой силой: - Ты можешь проваливать и делать то, что делал всё это время, а я продолжу заниматься своими заботами. Это теперь тебя не касается.       - Тара, блять, да ты!..       - Нет, Эдди, это ты меня теперь слушай, - шипит, пытаясь контролировать эмоции, но выходит хреново. - Я просила не лгать, попросила, блять, один единственный раз сказать мне правду, потому что здесь все напропалую врут. Ты хоть понимаешь, какая это боль - слушать всё то дерьмо, когда я даже не знаю, за какую крупицу информации цепляться! Я ведь знала тебя, Эдди! Я знаю тебя с детства, я знаю, какой ты человек, а теперь меня макают в дерьмо, как котёнка, говоря, что в моём прошлом не было правды! Что не может существовать того, во что я верила годами! Годами, Эдди! Ты хоть понимаешь, как это много? Это же, блять, всё моё существо подрывается с каждой минутой, треща по швам. А я не знаю, во что верить! Во что, Эдди? Во что мне теперь поверить? Может, в то, что ты насильник? Что ты трахал малолетку и выпотрошил её на кухне своего трейлера? В это мне поверить? Что ты решил утопить школьника? Что основал свой культ личности? Потому что, блять, я начинаю в это верить!       Она задыхается. Тирада, как по написанному, пульсирует на обратной стороне век, выгравированная в сознании. Наболевшее, накипевшее рушится, валясь песком под ноги, что можно даже нащупать.       Ей не жаль. Нисколечко.       - Я никого не убивал, - это похоже на шелест весенней листвы. На что-то нежное и светлое, от чего должно появляться тепло в груди, но у неё свербит ещё злее:       - Так почему ты не пойдешь к копам и не скажешь это им?       - Я не смогу… доказать.       - Ты знаешь, кто убил всех этих людей?       - Да, Тара. Я знаю даже слишком хорошо.       Слова повисают в воздухе гильотиной. Какая-то догадка сквозит по комнате, не смея облачиться в слова, но девушка всё же выдавливает из себя:       - Это кто-то знакомый тебе?       Его кадык снова движется с шумом.       - Он может навредить людям?       Тишина.       - Он может навредить мне?       Никакой реакции.       - В подворотне, тот бездомный… Его убил всё тот же человек?       В его молчании ответов больше, чем в их разговоре.       Господи.       Она подносит ладони к лицу и растирает до красноты. Давит запястьями на глаза, пока не станет больно. Встаёт на ноги и подходит ближе. Просто так. Просто… выказать поддержку? Возможно. Но больше ей хочется заглянуть ему в лицо, чтобы разглядеть то, что он так усердно пытается спрятать.       Он пахнет так же, как и всегда. Это запах кожи, соли и табака. От него веет холодом улиц и пряностью человеческого тела.       Коснуться его сейчас - это будет правильно? Она не знает. Наверное, во всём этом ужасе будет слишком неловко, потому Тара просто стоит рядом, голым бедром касаясь кресла, и молчит.       Возможно, какая-то часть её души хочет, чтобы он пошевелился, будто невзначай, и приблизился к ней. Только ради того, чтобы поддержать, утешить, не более. Но Эдди подпирает плечом оконный откос и не шевелится. Пальцем не ведёт в её сторону.       Ей бы оскорбиться, пожалуй, да сил никаких нет. Мозги судорожно откидывают на задний план всё это девичье, вытаскивая наружу наболевшее.       - Скажи хотя бы дяде, что ты жив.       - Нет, - слишком резко. Куртка шуршит по штукатурке стен.       - Зачем тогда ты вообще вышел и показался мне?       - Не знаю.       Она жмёт плечами и поворачивает голову, пытаясь хотя бы отсюда разглядеть его лицо, но кроме контура носа и бликов в волосах не видит ничего.       - Ты же не можешь провести остаток жизни так. Прячась, сбегая. Нужно хоть что-то делать.       Эдди молчит. Протяжно, назойливо, что зудит в самих костях.       Она уже открывает рот, но он опережает:       - Нужно, - в его голосе слышится улыбка. - И первым делом тебе нужно будет убраться отсюда.       - Мы это прошли, найди себе другую пластинку, - она закатывает глаза и вздрагивает, почувствовав шевеление рядом с собой. Ладони ложатся ей на предплечья - это шпарит калёным железом, от которого нужно отшатнуться, но она терпит. Ей хочется, чтобы проступили синяки.       - Всё изменится здесь, Тара, но ты должна быть как можно дальше. Беги из Хоукинса, из Огайо, уезжай к бабке в Орегон - беги так быстро, как только можешь…       - Уходи со мной, - это появляется в её сознании алой вспышкой. - Сделаем тебе документы, найдём квартирку, ты сможешь жить новой жизнью, без этой гнили.       Он смеётся где-то над её головой. Горячее дыхание шевелит волосы на макушке, а руки скользят вниз, отпуская. Это как прощание, рикошетящее сквозь время и пространство. Ему только не хватает тех дерьмовых слов, что говорила она.       - Не всё решается побегом, Тара.       Это больно. Это, действительно, ранит, отзываясь в прошлом. Глухая паскудная вина подбирается к глотке, норовя выбраться наружу через оправдания, но это никому не нужно - Эдди просто отпускает её и, будто бы всё закончилось, вылезает через окно.       Тихо, быстро, как и не был.       Даже сигаретный дым уходит вместе с ним, оставляя после себя сосущую пустоту размером с космос.

***

      - Ну пожалуйста, Крис… Ты же сам сказал, что это несправедливо!       - Меня подвесят за яйца прямо на сцене, если узнают…       - Крис, я выполнила все твои условия, даже расписалась в альбоме этой суки-Крингл…       Он смотрит на неё своими огромными глазёнками и дёргает тугой галстук. Сжимает челюсти до бугров на щеках и выдыхает через нос так сильно, что ноздри подрагивают.       - Хотя бы не попадитесь…       - Мы будем осторожны, обещаю! - и она подлетает к нему со всего размаха, врезаясь губами в гладко выбритую щёку.       В зале шумно и многолюдно - выпускной ‘83-го решили посетить чуть ли не все знакомые уже бывших учеников: здесь и родители, и дальние родственники, и выпускники прошлых лет, и спортивные агенты баскетбольных команд, и представители модельных и актёрских курсов, даже редакция местной газеты. Такая толпа, что ей затеряться - как нечего делать. И она лавирует, аккуратно обходя парочки, пригибаясь под гирляндами шаров и пружинами серпантина.       Чувствует на голых лопатках взгляд Криса, но уверенно идёт к выходу, огибая столики и разводя руками на приглашение Элайджи на танец. Её пышная юбка в цветок лижет ноги окружающих, пока фатин подкладки зудит на коленках.       Душно. Поджилки дрожат. Сейчас за пять минут она нарушит те школьные правила, которые сама же и цедила смотрителям бала. Хотя…       Диплом уже красуется в сумочке матери, а сама миссис Филдс отправлена в учительскую на «аперитив».       Терять уже, по сути, нечего. Только репутацию. И отличные отношения с администрацией. Да и плевать, она выпускница.       Она выбегает в коридор, стуча коротенькими каблучками, улыбается всем встречным и притворно отмахивается ладошкой, будто бы ей стало душно на танцах. Красные щёки и шея являются её лучшим алиби.       Женский туалет с маленьким окошечком под потолком встречает живой болтовнёй девчонок и всплеском контрабандного шампанского. Им весело, так, как только может быть весело на пороге самого расцвета юности.       Мастерс передаёт бутылку Эванс, которая смешно фырчит от пузырьков и резко вкладывает бутылку в ладонь суки-Крингл. Тара так и не простила её за Эдди, пусть это и было задолго до их отношений - ревность вообще иррациональна, как чувство.       Диана замечает Тару в дверях и пускает алкоголь носом от удивления. Девчонки таращатся на неё, пока сама Филдс закатывает глаза и мысленно отсчитывает время, на которое уже безбожно опоздала.       - Вы меня здесь не видели, - бросает она одноклассницам и, дождавшись рассеянного кивка от каждой, бежит к подоконнику.       Руки вытягиваются над головой, пока она пытается упереться туфлями в радиатор батареи отопления, и хватаются за деревянную доску. За спиной подвыпившая Норма предлагает подсадить её, и Таре эта идея не кажется глупой, наоборот - от нервов её трясёт настолько, что становится страшно за здоровье. А если она сорвётся? Ударится головой об пол?       Но это всё отступает, когда крючок оконного шпингалета поддаётся, осыпав краску крошевом на ладонь, и створка распахивается вовнутрь, впуская свежий ночной воздух и давая на обозрение ярды пришкольной территории.       - Сбегаешь из школы, Филдс? - слышится голос Дианы. - Рассказать кому - не поверят.       - Я сдам тебя школьному совету и администрации за алкоголь на территории учебного заведения в присутствии несовершеннолетних, - бросает Тара, даже не оборачиваясь.       Её глаза ровно напротив других. Карих. Сверкающих. Самых, блять, красивых. И ей чертовски хочется уже выбраться по ту сторону, чтобы смотреть в них не ощущая бетона и кирпичей толщиной в полтора фута у груди.       - Запугиваешь малолеток, пока сама выбираешься через окошко толчка? Филдс… - тянет Эдди, усмехаясь ей, и заглядывает внутрь. - Ты чертовски сексуальна в этом, ты знаешь?       - О, заткнись и помоги вылезти.       Она шипит, подтягиваясь на руках и чувствуя, как туфли болтаются, лишившись опоры. Юноша тянет к ней руки через оконный проём и цепляет за подмышки, вытягивая наружу. Где-то трещит платье. Одна из туфель падает на кафель. Тара ощутимо бьётся локтем об окошко, и они замирают, слушая звуки вокруг. Но как только спустя несколько секунд никто не бежит к ним с криками, Эдди с новой силой подтягивает её тело к себе.       - Могла надеть не такое… претенциозное платье? - он фырчит, когда её юбка с несколькими слоями фатина застревает в окне.       - А ты мог бы придти сюда через парадный ход, - огрызается девушка, поджимая колени к груди, когда до свободы остаётся буквально несколько дюймов.       Эдди вытаскивает её наружу, перехватывая через лопатки и придерживая ноги, чтобы она не стукнулась об водоотвод. Платье сгрудилось куда-то к талии, подъюбник смялся, а широкие лямки съехали. Тара охает, когда прохладный воздух облизывает до того холёную в тепле кожу, и сучит ногами, прося, чтобы её уже поставили на землю.       Над головой пролетает её туфля в сопровождении смешка Эванс, и Тара, поправив наряд, скользит пригнувшись по парковке, прячась от дежурящих учителей и охраны, но тем, похоже, наплевать - двое курят прямо на пороге школы, от чего Тара не знает, какая из её реакций правильней - праведный гнев или истерический смех.       - И когда всё это превратится в тыкву? - Эдди целует в шею, вызывая мурашки, пока они скрываются от чужих глаз за фургончиком его дяди.       - Когда Крис перестанет меня прикрывать, - на выдохе, чувствуя лопатками ледяной металл кузова, а бёдрами - горячие шершавые ладони. - «Филдс, я же блядский президент школы, чёрт тебя подери» и всё такое в его духе, - она смеётся, когда дыхание щекочет кожу на ключицах.       - Значит, у нас есть пара часов?       - Я бы сказала, что минут двадцать.       - Нам хватит.       И его улыбка настолько обезоруживающая, что ноги подкашиваются сами собой, немедля требуя опоры, которую находят в одном самом верном - на талии юноши напротив.       Он брыкается в слоях подъюбника, пока Тара сжимает колени, подтягивая его ещё ближе, и тянет за плечи, чтобы прижаться теснее.       Сколько правил из списка были нарушены по пути сюда? Наверное, сейчас она рушит все остальные.       Эдди смеётся. Он всегда улыбается ей, когда она переходит в подобный режим жадного берсерка, а потому и сейчас оставляет цепочку поцелуев по линии челюсти, успевая пару раз довольно рыкнуть. Пока её руки требовательны, его - мягки и постепенны. Он медленно целует её под подбородком и утыкается носом в жилку на шее, рукой перехватывает под ягодицами, прижимая к себе, пока другой ищет ручку на дверце. Замок хрустит, полозья скрипят, а они вваливаются в фургончик прямиком на маленькое боковое сиденье.       Ей что-то жмёт в поясницу, колет затылок, но плевать. О, ей чертовски плевать, потому что Эдди пяткой захлопывает дверь и переключается на неё.       Полностью в её распоряжении.       У него глаза цвета горячего шоколада, блестящие подобно звёздам, прямой нос и широкая челюсть. Волевая, как бы сказал её наставник по живописи. Резкая. Такая, по которой хочется проводить пальцами, пока не порежешься до крови.       А она ведёт. Чувствует пробивающуюся щетину. Царапает ногтем. Знает каждый миллиметр этого лица и думает, что ей мало. Она бы сожрала его глазами, дай только волю.       - Думаешь, насколько я прекрасен?       - Думаю, что сдохну от тоски как только отъеду от Хоукинса на пару миль, - её пальцы касаются щеки, только чтобы тут же быть пойманными чужими губами, оставляющими невесомый отпечаток на подушечках. Это пронзает до самого основания, вызывая дрожь внизу живота. - Ты будешь по мне скучать?       - А разве не похоже, что я похищаю тебя прямо сейчас? - глаза в глаза. До каких-то миллиметров между их лицами, пока носы не соприкоснутся. - Спрячу так, что никто не найдёт… - дышит в губы, еле касаясь. Запускает руку ей в причёску, копошась в тугих кудрях, натягивая волоски. Больно. Так, что пальцы на ногах поджимаются, желая скинуть к чертям туфли. - Оставлю только себе…       В платье дышать невыносимо. Сатин врезается в рёбра, а молния царапает кожу, что хочется сорвать его с себя и выкинуть. Она практически стонет, когда уверенные пальцы касаются живота и бегут вверх.       Ей не хочется осязать его сквозь клочок дурацкой ткани. Ей хочется кожи к коже. И она рычит неразборчиво, что Эдди практически не шевелится, когда она уже извелась ужом на сковороде.       Его низкий вибрирующий смех играет в её костях. Он целует ключицы и ведёт дорожку вниз, прикусывая. Цепляет зубами кромку лифа платья, потягивая вниз, оголяя жалкий дюйм тела. Сетует, насколько распутными стали выпускницы, и утробно воет, когда её рука вцепляется в затылок, царапая до крови, а сама выпрямляется, усаживаясь…       Глаза плохо ориентируются в темноте, но многого и не надо - аскетичную обстановку она знает наизусть.       Не стоило пить. Не стоило открывать окно. Не стоило разговаривать. Не стоило слушать. Не стоило даже думать о нём перед сном. С такой же уверенностью нужно было не позволять ему раскрывать рот лет восемнадцать назад, когда они знакомились.       Пальцы слегка дрожат; она прикуривает сигарету, сидя на подоконнике и смотря на заходящийся где-то в вышине рассвет.       Небо разрезают чёрными крыльями истошно вопящие галки. Где-то там, за пределом видимости, гудит строительная техника, что-то гремит; хрипло лает собака.       Сон мажет по сознанию отголосками. Возможно, она даже понимает, почему память подкинула именно тот вечер, но думать не хочется. Прошлому место в прошлом, пускай вина и царапает отравленными когтями душу.       Она солжёт, если попытается убедить себя в том, что ей наплевать. Нет, ей до сих пор небезразлична судьба бывшего парня, так глупо просравшего жизнь. Сколько всего можно было изменить, сдай он обычный экзамен.       Сколько задниц она вытащила из вороха контрольных. Скольким давала списывать. Скольким продала правильные ответы на тесты. А тут повелась на свою влюблённость и проебалась.       Навык самобичевания у неё отточен до высшего балла. Даже здесь она отличница.       Дым срывается кашлем, когда рассудок подкидывает ей очередную фантазию на тему «Что если?..».       Что было бы, поступи он в колледж? Что было бы, учись они даже не вместе? А если вместе? Выполнили бы они все свои обещания? Понравился бы он её отцу в конце концов? Сделал бы он ей настоящее предложение, встав на колено с каким-нибудь кольцом в коробочке? Хотя, это был Эдди, он бы делал предложение так, как только взбредёт в голову - наверняка, там не было бы ни кольца, ни колена. Но это мог быть лучший день в её жизни.       Она накручивает себя до победного, пока не чувствует, что лицо замерзает, а кожу тянет соль. Ноги затекают, и приходится пошевелиться, чуть не вывалившись из окна, всхлипывая от боли в мышцах и тут же истерично смеясь над своей глупостью. В висках бьёт отголосок бурбона.       Что у неё в сухом остатке? Живой Эдди, общественное мнение и взвинченные нервы. А ещё новая неожиданная зависимость - и последняя затяжка срывается с губ, а бычок летит в распахнутое окно.       Тара одевается, через силу натягивая на себя одежду четырёхдневной свежести, и с остервенением проводит щёткой по волосам, скрипящим от мыла. Ботинки стягивает шнурками, откровенно скучая по своему гардеробу. Смотрит на часы на тумбе и прикидывает, во сколько начинается смена у отца.       Она не хочет ему звонить. Не хочет слушать недовольство. Она уверена - появись хоть что-то новое, то они, по эту сторону, узнали бы раньше всех. Но ничего нового нет, а руки через силу тянутся к телефону.       В трубке гудки. Короткие, резкие. Ненормальные. Она набирает номер ещё раз, словно могла сделать что-то не так, но в ответ снова обрыв линии.       Третий звонок прерывает шорох под окном, и Тара вздрагивает, слыша стук в стеклянную створку. Трубка летит на рычаг, когда она оборачивается и видит со стороны улицы агента О’Нилла. Хмурится, тут же начиная злиться.       Мужчина же, судя по всему, не видит вообще ничего странного в ситуации - поправляет лацканы пиджака и дежурно улыбается. Спасибо хотя бы за то, что ему достаёт ума не заглядывать в комнату, по крайней мере показательно.       - Доброе утро, мисс Филдс, - бросает агент, переключая её внимание. - Кому-то звоните?       - Утречко, - бормочет Тара. - Вам что-то нужно?       Он морщится от недовольства, но натягивает улыбку.       - Хотел стрельнуть сигаретку, если вы не против.       - Я не курю.       Это на автомате. Машинально, как и тонкий запах табака от пальцев, которыми она смахивает короткую прядку, щекочущую нос. Запоздалая мысль режет воображение, когда ехидца блестит в глазах агента.       - Извините, мне показалось, что вы курите… - и он смотрит себе под ноги, где явно целая гора бычков. Какие-то её, а какие-то… Блять.       - Я просто балуюсь, - она фырчит как можно более естественно и лезет рукой в карман куртки. Помятая пачка обжигает кипятком. - Если не побрезгуете…       Тара подходит к окну и протягивает картонку. Возможно, это его удивляет. Вероятно, даже разочаровывает. Ей только в радость.       Он придирчиво выуживает из пачки одну папиросу, разглядывает, принюхивается - настолько до очертения медленно, что, наверное, даже слышно как она скрипит зубами. Но вот агент закусывает фильтр, прикуривает от зажигалки, что прячется внутри, и коротко кивает девушке, прежде чем исчезнуть так же, как появился - мимо окна, пока не загудит двигатель автомобиля.       Она слышит шорох гравия на асфальте и, как только агент убирается прочь, бросается к подоконнику, выглядывая наружу.       Земля притоптана, на траве свежие глянцевые отпечатки ботинок, а на чернозёме, вместе с крошкой кирпича и стеклом, красуются окурки. Тара пересчитывает их - пять рыжих и два белых - и лезет в пачку, лишь бы убедиться в том, что и так знает. «Ньюпорт» делает рыжие фильтры. Она балуется лёгкими, что принадлежали Уэйну, и знает, что Эдди курит такие же, но крепкие. Бычки рыжие и там, и там. Белые могли просто прилететь сверху. Ладно-ладно-ладно. Ладно! Всё нормально.       Внутри неё всё вопит блажью. Руки захлопывают окно и для уверенности дважды дёргают щеколду, проворачивая шпингалет. Будь возможность - и шторы бы задвинула, но только хватает свои вещи с кресла и запихивает под кровать, чтобы ничего не просматривалось с улицы. Наверное, она выглядит крайне странно, но тратит ещё несколько минут, чтобы залезть на подоконник и с разных ракурсов разглядеть комнату - насколько обстановка подозрительна и привлекает чужой взгляд.       Подпихнув рюкзак ногой поглубже, выдыхает и бежит из номера, замирая у двери Криса, опуская кулак на створку.       Сколько сейчас времени? Когда она последний раз смотрела на часы?       Крис уже давно не спит. Крис полностью одет и встречает её с зажатой между губ сигаретой. Она даже не фырчит, когда раньше бы вырвала и растоптала смертельную папироску в труху. Просто хватает его за руку и вытаскивает на улицу, волоча за собой буксиром.       Возможно, он готов артачиться и спрашивать о чём-то, но идёт смиренно, пока они не доходят до местного супермаркета и не прячутся внутри. Тара озирается и, заприметив несколько макушек за стеллажами, принимается рыться в тех остатках товаров, что есть на полках.       - Нам нужен… ёршик для унитаза? - Крис идёт следом за ней и внимательно вчитывается в этикетки, будто это лучшая пьеса Шекспира. - Может, тогда возьмём ещё тот сантехнический гель? Зелёненький?       - Люди из ФБР над нашими головами, - шипит Тара и наклоняется к самой нижней полке, делая вид, что выбирает из стиральных порошков. - Тот агент стоял под моими окнами с утра.       - О, смотри, этот с запахом лаванды. Давай возьмем! - вскрикивает Крис и наклоняется к ней ближе. - Зачем ему это?       - Не знаю, - она жмёт плечами и выпрямляется. - Попросил закурить.       Крис смотрит на неё ровно две секунды, прежде чем обернуться и притворно охнуть:       - Дорогая, мне кажется, что мы здесь этого не найдём. Пойдем в другой магазин…       - Другие не работают, - бормочет кассир за стойкой. - Всё закрыли. Остатки со склада только у нас.       - Тогда… - Тара хватает с полки первую попавшуюся коробку порошка и ставит на прилавок. - Вот его, - и начинает рыться в карманах в поисках мелочи.       Ей не то чтобы нужен порошок для стирки, ей до осточертения нужна свежая одежда, о чём она непременно громко говорит на выходе из магазина. Крис усмехается, а сам бросает короткие взгляды через плечо, пока они не уходят с дороги и не садятся в пикап.       Осознавать возможность слежки куда ли приятнее, чем сидеть за столом допросов. Тара ёжится каждый раз, когда видит в привычной толпе незнакомое лицо, и утреннее спонтанное желание уговорить друга перебраться к больнице округа тлеет с каждым часом. В школе хотя бы всё знакомо.       Её вчерашняя истерика явно сыграла какую-то странную роль, но теперь рядом с ней обязательно кто-то есть. Мириам настаивает, чтобы они позавтракали все вместе, разделив крепкий чай и несколько чёрствых булок с маслом, прежде чем приняться за работу. Джексон несколько часов проводит с ней на кухне, помогая обрабатывать овощи, и рассказывает о своей семье. Когда на помощь забегает Викки, Тара буквально вцепляется в неё руками и не отпускает от себя - эта рыжая хотя бы болтает не так назойливо. Вечером к ней комплектом идёт Робин, и Филдс не знает куда деться, чтобы не казаться пятым колесом колесницы. Неловкость между этими двумя можно жрать без ложки, потому Тара отделяется, скидывает фартук и незаметно исчезает с раздачи, хотя даже если бы она гремела посудой - не заметили бы. Это даже мило.       Её просят о помощи с бельём; несколько парней утаскивают в подвал коробки с простынями, где уже дежурит кто-то из новеньких волонтёров (на бейдже незнакомое имя Оливия), и Тара начинает сортировку.       Старая прачечная, которая раньше использовалась только для театральных костюмов и формы маскота, сейчас больше похожа на склеп - одна лампочка на проводе, вместо трёх, тени по углам, да грязная ванная, где можно было застирать какие-то стойкие пятна. По стене две машинки - сушильная и стиральная, и столик на колёсиках с разодранной упаковкой порошка. Примерно в таких вот комнатёнках в старых ужастиках убивали первой самую глупую отчаянную девчонку, которая решила пойти проверить, кто же там ходит в темноте.       Но здесь сидит Оливия, слушающая музыку в плеере и мотающая головой в такт мелодии, да полный голосов холл, откуда доносятся разговоры.       На секунду даже верится, что всё, вроде, неизменно - кто-то наверху развлекается, а кто-то отбывает наказание и убирается в подсобках. Плавали, знаем.       Тара чувствует улыбку, что трогает губы, пока вываливает из коробки постельное и разбирает на равные кучки.       Когда загруженная стиральная машинка начинает трястись и двигаться, девушки подпирают её с двух сторон не сговариваясь - для них это что-то вроде душевного единения.       - Меня как-то отправили сюда за порчу имущества, - говорит Оливия. - Я три часа мыла полы и пыталась просушить эти дурацкие помпоны девчонок из команды.       - А я влезла в драку, - делится прошлым Тара. - Но Хиггинсу было плевать, кто прав, а кто виноват, и мы все отмывали школу от кабинета физики до самого подвала.       Между ними что-то вроде обоюдного уважения к страданиям друг друга - и в третий заход вальса от бытовой техники они уже смеются в голос.       Периодически к ним кто-то заглядывает, уносит бельё и приносит пустые коробки. На очередной ходке Оливия сверяет время и убегает домой покормить и выгулять пса, а Тара остаётся одна впервые с ночи, чем и пользуется её рассудок.       Кажется, он вообще живёт своей жизнью, отдельно от доводов здравого смысла. Пока она грузит новую закладку постельного и чихает от едкого запаха порошка, память подкидывает кусочки прожитой здесь жизни, что можно нащупать. От этого не отвертеться, и Тара запрыгивает на машинку и тяжело вздыхает.       Если бы только прикрыть глаза…       Но она не успевает. Мысль ускользает прочь, когда на лестнице раздаются шаги, а машинка под задом принимается стучать. Девушка старается удержаться на месте, пригвождая аппарат к полу, и слышит смешок от дверей.       - Не знала, что в школе есть прачечная.       - Здесь собирались только отъявленные преступники, так что никто не распространялся.       Нэнси фырчит, смешно морща нос. Она миленькая. Даже слишком. Такая, будто куклу Барби выпотрошили и начинили розовой мишурой. Такая, какой должна была быть и Тара, соответствуй она ожиданиям родителей.       - Ты была здесь завсегдатаем? - Уилер проходит вглубь, осматриваясь, и не скрывает удивления от того, как ловко Тара справляется с дребезжанием стиральной машинки - просто облокачивается назад, вцепляясь в крышку, и чуть расставляет ноги, давая упор на все четыре угла.       - Вообще-то нет. Я была здесь пару раз, но этого мне хватило с лихвой.       - Ты была оторвой?       - Не я.       Уилер понимает. В ней много этого «девичьего»: участия, романтизма, света и нежности в каждом полу-взгляде - слепящего, как солнце пополудни. Она будто бы одним мимолетным поднятием уголка губы, трепетом ресниц выдает целую тираду утешения, пытаясь забрать на себя боль чужого. Словно она тоже проходила подобное, и потому может кусочек прибрать к своим рукам.       Таре не жалко. Её боль может укрыть мир и ещё чуть-чуть останется. Пусть Уилер чувствует себя матерью Терезой, если так ей будет легче.       Кому-то же должно стать легче.       Но Нэнси не давит, что удивительно. Не пускается в эти глупые рассуждения типа «Я так тебя понимаю» или «А вот у меня». Она только спрашивает: «Как я могу помочь со стиркой?» - и без единой ноты отвращения принимается рассматривать остатки простыней в последней коробке. На одной из них засохшие следы чего-то красного, что могло бы быть вином при других обстоятельствах, и Уилер, закатывая рукава свежего чистенького бежевого джемпера, начинает застирывать это пятно в грязной ванне.       Они не разговаривают, пока плещется вода в чугуне. Они молчат, когда разгружают и снова наполняют барабан бельём. У них кончились общие темы для разговоров ещё вчера, а выдумывать новые, не затрагивающие волнующие вопросы, нет сил. Было бы глупым спрашивать, как поживает её мама, ведь так? Но Нэнси решает играть по своим правилам.       - Может, соберёмся вечером у нас?       Этот вопрос настолько же ошеломительный, как если бы она спросила:       - Ты знаешь столицу Ватикана?       Или:       - Знаешь высоту горы Денали?       Тара настолько удивлена этим, что только открывает рот, как рыба, и тут же его закрывает. Несколько раз.       - Прости, неожиданно вышло, - тушуется девушка и начинает теребить рукав джемпера. - Просто я подумала, что вам с Крисом нужно отвлечься, ведь вы бываете только здесь и в гостинице, а там…       - Он рассказал о копах?       - Да, - Нэнси даже не думает отмахнуться. - И, мне кажется, вам нужно безопасное место, чтобы отдохнуть. Всем нужно отдохнуть.       Тара хочет поспорить, что она совершенно не устала, но, какого чёрта, она выжата, как лимон, и вертится в компоте одинокой шкуркой, врезаясь в стеклянные стенки графина. Ей хочется на сушу, а потому так легко соглашается, принимая предложение.       Потом, конечно, она думает, что в доме Уилеров можно будет попроситься в прачечную и постирать свои вещи, съесть что-то не настолько похожее на пюре из батата с горошком и посидеть на чём-то мягче деревянной скамьи.       Но самой первой мыслью остаётся, что в новом месте её не будет одолевать отчаяние и скорбь по прошлому.

***

      Всё идёт не так, как она запланировала.       Карен Уилер с первой же секунды, как узнала Кристофера Кейна и Тару Филдс, бросается в расспросы о их семьях и матерях, заполняя пробелы в разговоре информацией об остальных жителях Хоукинса.       Тара не против. Тара всё мысленно конспектирует, чтобы передать полный отчёт матери по телефону - кто, с кем, когда, как, - но тут же теряется, стоит миссис Уилер услышать о её планах. Женщина выпрашивает их номер домашнего телефона и бросается сама звонить Анджеле Филдс, уверяя на немой вопрос в глазах Тары, что не будет пугать знакомую совсем жуткими подробностями, так, чисто соседские сплетни.       Их же отец семейства заводит заезженную пластинку, как только по телевизору начинают крутить репортажи и сводки новостей. Опять Хоукинс. Опять разлом. Опять.       Нэнси кивает головой и тянет девушку за собой в кухню, чтобы быть подальше от этого, оставив отца с его взглядами на попечение охотно влезающего в подобную полемику Криса. Через пять минут они находят на каком-то канале документальный фильм с интервью очевидца о встрече с НЛО, а Кейн во всю рассуждает о Зоне 51.       - У вас уютно, - Тара присаживается за стол, снимая куртку и скидывая её на деревянную спинку стула. Она не лжёт. Она на секунду представляет, что это треск их телевизора, что это её мама щебечет по телефону, а Крис валяется на их диване. Что она дома.       - Правда? Спасибо, - Нэнси удивляется так, будто слышит подобный комплимент впервые. - Вообще, мама занималась ремонтом, от меня тут ничего нет.       - Моя сейчас тоже «обновляет» жилище. Решила, что трёх лет достаточно, чтобы прожить в атмосфере чужого дома и всё такое.       - Правда? - макушка Уилер показывается из-за дверцы холодильника. - Моя каждые два года что-то переделывает, не может усидеть на месте.       Неловкая пауза. Сопение двоих на одной территории, и очередная попытка завязать непринужденную беседу:       - А где вы раньше жили? - Нэнси вытаскивает две бутылки газировки с пачкой каких-то снэков в яркой обертке, и хлопает холодильником.       - На Гарлингтон-сквер. Ну, знаешь, все эти дома с бассейнами и ровными газонами, - Тара усмехается сама себе. Сейчас это звучит слишком нелепо.       - Да, я знаю, где это. В том районе живёт семья Стива. Вы, случайно, не были соседями?       - Нет, не думаю.       И снова пауза.       Их разговор не клеится.       Вся ситуация - сюр чистой воды. В отрыве от страданий и переживаний они обе - совершенно разные люди. Что же им, заводить заново про школу и колледж? Про то, как уехать из дома?       Ситуацию не спасает и Карен, вернувшаяся с самым озадаченным видом и переживанием, что телефония больше не работает, а она не смогла дозвониться даже до соседки, не то, чтобы до Гамильтона.       Тэд отвечает ей из раздела «Чёртова полиция». Нэнси пытается подключить рассудительность: «»Возможно, это из-за блок-постов, скоро всё наладят». А Тара понимает, что ничем хорошим это и не пахнет.       Ей хочется сбежать отсюда, сверкая пятками, но Крис так хорошо проводит время, внушая мужчине перед телевизором теорию Розуэлльского эксперимента, что будет не честно лишить его этого. Ещё хотя бы полчасика.       В кухню влетает Холли, просящая маму приготовить макароны с сыром, что Карен тут же начинает хлопотать. Чужой распорядок, как вихрь, сметает всё и всех на пути, подчиняя своим законам - Тара очухивается только когда начинает черпать сухое молоко мерным стаканом, чтобы развести соус. Она просто поднимает голову от кастрюли и отмахивается от своего вакуума, улавливая и шум телевизора, и разговоры между тремя женщинами Уилер. Здесь сплетни про какую-то Филис и Мэделин, суд местной полиции, переживания за Майка и его подругу, а так же за новый учебный год, когда Холли должна будет пойти в подготовительный класс.       Всё такое семейное, живое, что Тара чувствует себя бельмом на глазу нормальности. Но им, вроде, не плохо от этого.       Хлопает входная дверь, впуская троих всклокоченных мальчишек, на ходу поправляющих одежду и рюкзаки. Один из них кричит: «Привет, мам!» - а двое вторят: «Здравствуйте, миссис Уилер! Мистер Уилер!» - и все втроём убегают куда-то вглубь дома, где в очередной раз хлопает дверь, чтобы через несколько минут так же стремительно исчезнуть на улице, прихватив с собой какие-то нагруженные сумки.       Нэнси только мотает головой на подобные действия брата и просит не обращать внимания.       Ужин проходит в череде похожих разговоров, но говорит теперь по большей части Крис. Делится впечатлениями, воспоминаниями и идеями. Карен в восторге от истории, как он подбил весь колледж на помощь, и даже Тэд одобрительно хмыкает. Все в восторге. Тара чувствует озноб на лопатках.       Сбежать сейчас кажется неприличным, и она вызывается помыть посуду как только с запеканкой покончено, но и здесь всё совершенно вырывается из-под мнимого контроля, лишая уединения плеска воды. Карен интересны все подробности про колледж и поступление, стипендии, студенческую жизнь и город, побуждая в очередной раз заводить эту пластинку, набившую оскомину. Тара не злится, где-то в душе она понимает этот интерес, но уже настолько надоело однообразие вопросов и ответов на них, что в пору издавать методичку и вручать каждому встречному.       - Не знаю, как Нэнси поедет куда-то летом, - вздыхает Карен. - Со всей этой обстановкой…       - Мам, - обрывает дочь, явно уставшая от подобного.       - А что сразу «мам»?       - Я уже всё решила, мам.       - Милая, мне очень страшно после всего подобного, ты же знаешь.       - Мам, давай не сейчас, ладно?       Таре неловко, как от подглядывания в замочную скважину.       - Я хочу поехать с Нэнси, - бросает Холли, от чего Карен форменно хватается за сердце и пытается выбрать из обуревающий эмоций снисходительную улыбку:       - Малышка, тебе ещё рано думать о таком.       - А почему бы нам всем не переехать из Хоукинса?       Слова Нэнси рубят воздух, но только Крис спасает ситуацию своей непринуждённостью, спрашивая Холли куда бы та хотела поехать, и они добрых десять минут спорят что же лучше - Арктика или Антарктика.       Когда с посудой покончено, а Крис и Тэд получают по бутылочке пива и диван в своё единоличное распоряжение, ей становится неловко. Она не понимает куда деть руки, что сказать или куда посмотреть. Как запертая в зоопарке обезьяна. Холли утыкается в какую-то развивающую игрушку с мерцающими огоньками, Карен убегает наверх, и только Нэнси и Тара остаются друг с другом в полном молчании.       А какие-то два часа назад она надеялась, что расслабится.       - Эм-м-м, Нэнси, я…       - Да? - девушка настолько рада хоть какой-то реакции от гостьи, что даже подпрыгивает на месте.       - Неловкий момент, но… могу я воспользоваться вашей прачечной? - и ей кажется, что адское пламя стыда заливает не только лицо, но и шею, и спину, и руки. - Мы думали, что приедем сюда только на одну ночь, и не брали никаких вещей, а застряли, как видишь…       - Чёрт, конечно же да!       Нэнси смущается на какую-то секунду, но тут же хватает Тару за руку и тянет за собой. Лестницу они практически перепрыгивают через ступеньку, чтобы оказаться в девичьей спальне.       Хозяйка не смущается бардака от слова совсем. На ходу смахивает с постели валяющиеся вещи на стул, подлетает к шкафу и вытаскивает тапочки, полотенце, придирчиво осматривает халат в цветок и вытаскивает другой, длинный махровый. Пока это всё летит на кровать, она уже высовывается в коридор, чтобы крикнуть:       - Мам! Тара и Крис воспользуются нашей прачечной? У них нет никаких вещей с собой!       И получить в ответ:       - Милая, возьми в шкафу отцовский спортивный костюм! Тот, что для тенниса! - и смеётся. Видимо, это какая-то внутренняя шутка.       Нэнси в своей тарелке. Расслабленная, деловитая. Это видно в каждом её движении - здесь нет той суеты, какая была на раздаче еды в школе. Здесь она уверенна в каждом своём шаге, и указания, которые она даёт - где взять кондиционер для белья, как лучше загрузить сушку, и где лежит фен для волос, - чёткие и беспрекословные. Она практически заталкивает девушку в ванну и даёт карт-бланш на использование всего, что попадает в поле зрения.       Возможно, она просто избавляется от неё и неловких разговоров на двадцать минут. Но думать, что это человеческая доброта, приятнее. Ровно как и приятнее усаживаться напротив неё в спальне после получаса отмокания с вкусно пахнущим шампунем, а не мылом из гостиницы, повидавшим виды.       - Ну, как? - спрашивает Нэнси.       - Бальзам для лица с уточкой неплох, - улыбается Тара, кутаясь в теплый халат. Даже прохладные капли с волос, сбегающие по спине, не кажутся кошмаром наяву, исчезая в плотной ткани.       - Это Холли, от раздражения, - смеётся девушка, ставя какую-то кассету в проигрыватель.       - О, я что, стану попкой младенца? - прикладывает ладонь к щеке Филдс и притворно охает.       Она осматривает комнату Уилер, цепляется за какие-то знакомые глазу привычные вещи, и чувствует истончающийся дискомфорт от нахождения здесь. Будто это последний островок спокойствия, из которого не хочется выходить, а фиолетовый халат - персональный кокон. И даже приглушённые напевы Боуи из динамика, на удивление, убаюкивают.       На тумбочке стоит фотография в рамке, так и просящаяся в ладонь. На ней Нэнси и какой-то парень, которого Тара не знает. Это удивляет, что вопрос вылетает сам по себе:       - Я думала, что ты с Харрингтоном.       - Я… я не со Стивом, нет! - этот ответ настолько же истерично-резкий, как если бы Тара застукала их голыми на заднем сидении автомобиля. Совершенно правдивый и нерушимый. - С чего ты взяла?       - Не знаю, - девушка жмёт плечом и убирает фото. - Мне казалось это логичным.       Она оборачивается и видит алый румянец на щеках Уилер. И это так похоже на её посиделки с Никки в шестнадцать лет, что иррациональное сейчас желание запрыгнуть на кровать, поджать ноги и начать всё выспрашивать захлёстывает горьковатым теплом.       Возможно, ей было нужно что-то похожее на посиделки с подругой. Не с Сэнди, которая появилась уже в новой жизни. Не с Крисом, чья дружба взрослая. Выстраданная. Без секретов, без цензуры в выражениях, скреплённая унитазом, над которым они друг другу придерживали волосы.       Потому что прямо сейчас ей будто бы тринадцать лет на пороге пубертата. И в этом явно виноват стресс последних дней.       Глаза Уилер с глухой тоской на дне. Неужели она сама выглядит так же? Но любопытство сильнее, и вот уже она рядом с ней на кровати, выспрашивает про Стива, мягко улыбается и говорит что-то отдалённо похожее на поддержку.       А сама знает, что Харрингтон в её сердце ещё не отыгранная карта. Но до этого шатенке нужно дойти самой.       - А что насчёт тебя и Эдди? Как было у вас?       Как было у них? Ярко. Быстро. С дрожью в коленках. С сорванными глотками от скандалов. С искусанными губами от поцелуев.       - Ну, королём и королевой выпускного бала мы не стали, - и она выдыхает с тяжестью, будто запускает камень с моста в реку. Вот только не определилась ещё - привязана ли её лодыжка или нет.       - Что у вас случилось?       - Я уехала в колледж, - Тара медленно выговаривает, боясь, что сейчас расплачется, но понимает, что в ней нет слёз, нет переживаний. Только тупая ностальгия, словно она рассказывает байку из молодости. И это странно, ведь она совершенно не против хорошенько пореветь. - Я уехала, а он остался пересдавать экзамен. Должен был получить письмо из администрации к зиме и начать готовиться к собеседованию, но… что-то пошло не так. Он остался здесь, а я там.       - И ты не спрашивала, ну, что случилось?       - Наверное, я и так знала об этом. Где-то в душе.       Тара усмехается. Ведёт языком по зубам. Цокает. Уставляется на маргаритки на обоях.       - Знаю, что ты не хочешь об этом разговаривать, но, как говорят, с незнакомцами такое обсуждать легче, - доносится до неё голос Нэнси, и Тара отвлекается от подсчёта нехитрого рисунка на стене. - Как ты справляешься?       Ответ уже заготовлен давно. Он одинаковый для всех, кого она встречает в этом городе, но… Уилер же была там, верно? Она была там, когда все смотрели, как она орёт в землю и материт лес, сожравший у неё образ Эдди. Это не похоже на «всё нормально», так ведь? А потому и отвечает:       - Хреново.       Нэнси не давит. Нэнси - слушатель. Кажется, она была в редакции газеты, а потому и репортер из неё, наверняка, хороший. Такой, который умеет считывать полутона.       - Я не знаю, чего ожидала, но совершенно точно не того, что получила, - Тара видит в глазах собеседницы вопрос, и понимает, что нужно объясниться, но это невозможно просто объяснить. Это нечто глубже, на уровне ощущений. А такое не описать словами. Только поджимать губы и нервно их облизывать. - Я не знаю… возможно… просто не знаю, может, я хотела добра? Участия? Какого-то почтения умершим?       - Люди злы, когда боятся.       - Да, но это не означает, что можно танцевать на костях. Это не честно. Так, словно, все уже всё решили, не дав никому и шанса на оправдание. А ведь всё может быть совершенно не так, - в горле пересыхает, но ей кажется очень важным сказать именно эту мысль, что она сипит, но выговаривает: - И люди просто не вынесут, когда узнают правду.       Нэнси молчит. Бледнеет, зрачки расширяются. В ней читается лёгкий испуг, и Тара замолкает. Может, она сказала что-то не так? И это возникает вспышкой.       А много ли людей, кто поддерживают её, взаправду не верят в невиновность Эдди? Может, это просто вежливость?       Её будто обдаёт кипятком, тут же бросая в ледяную прорубь.       Шок настолько реален, что она готова броситься в бой с голыми руками. Как скалящаяся волчица, что из последних сил защищает щенка, может рычать с пеной у рта. Даже позу занимает оборонительную - подбирает под себя ноги и выпрямляет спину.       - Как думаешь, что за всем этим стоит? - губы Нэнси еле шевелятся, а голова склоняется набок.       - Человеческая глупость и невежество? - осторожно прощупывает почву Тара.       Они сверлят друг друга глазами, прежде чем Нэнси выдыхает:       - Я говорю о разломе. Ты думаешь, что это что-то… ненормальное? Неестественное?       - Разлом? При чём тут землетрясение вообще?       - А о чём ты тогда… Ох, - Нэнси подносит ладонь к губам. - Я поняла. Нет. Нет-нет, Тара. Тара! - её ладошка скользит по покрывалу и неловко обхватывает заледеневшие пальцы девушки. - Я не верю ни единому слову тех, кто говорит, что во всём виноват Эдди. Никто из нас не верил в это ни дня.       - Знаешь… так много людей говорят мне, что Эдди не виноват, что он чего-то не совершал, только вот почему-то все обвинения висят на нём.       - И правда вылезет. Рано или поздно.       Дышать нечем. Лёгкие в тисках, а глотку опять укрывает плёнкой. Пока она сглатывает, пытаясь пробраться сквозь этот комок, улавливает всхлип со стороны Нэнси и смотрит на неё в упор.       - Мне кажется, что это никому не нужно, - слова выходят тихими, жалкими, но в них отражение всех лиц, что встречались ей в Хоукинсе. - Они заклеймили его, понимаешь. И я думала, правда думала, что он мог сойти с ума за три года, но, чёрт возьми, если он был такой замечательный, как все говорят мне, утешая, то почему… почему именно его считают убийцей, Нэнси? Почему никто не пытается бороться с этой предвзятостью? Почему всем резко стало наплевать на такого хорошего человека? Все, как один говорят, что он сатанист, наркоман и насильник, и, Боже, - она всхлипывает по-настоящему, продавливая ком в глотку, чтобы не заорать. - За что его все так ненавидят, Нэнси? О чём я не знаю? Что это такое, что может оправдывать всех в желании уничтожить даже крошечные воспоминания о нём, как о человеке?       Уилер молчит. Смахивает крошечную слезинку с ресниц и только сильнее сжимает ладонь Тары, боясь потерять этот маленький контакт ниточки доверия между двумя незнакомцами. Смотрит прямо в глаза.       Она не осторожна, не подбирает слова. И за это ей спасибо.       - Я никогда не была другом для Эдди. Скорее, мимолётной знакомой. Я не могу судить его, как человека, но я верю своим глазам, своему брату и его друзьям. А ты должна верить себе и только себе. Не позволяй каким-то идиотам запудрить твои мозги и испортить то, что так дорого. Не подпускай их к своей памяти. Они этого не заслуживают.       Тара плачет. Не кривит губы, не всхлипывает, не трясётся, а просто плачет кипящими слезами, выедающими её кожу.       Она оставит свою память только себе. Чистую, нетронутую, незапятнанную, наполненную счастьем.       Только предстояло решить, что делать с настоящим, в котором, она уверена, уже нет места для её воспоминаний.