Осколки

Сакура не живёт. Всё, что у неё осталось — это её разум; нервы где-то там, заключены в медикаментозную банку, беснуются, страдают от количества раздражающих стимулов, но Сакура не чувствует этого. Знает, но не ощущает. Испытывает своеобразное наслаждение, заливая в горло вино, проталкивая дальше по пищеводу рецептурные таблетки — нельзя отходить от графика приема. И пить нельзя. И курить нельзя. Слишком много «нельзя», чтобы следовать всем указаниям — она глубоко, до головокружения, затягивается, отслеживая взглядом тлеющий кончик сигареты в отражении оконного стекла, и выдыхает в приоткрытую форточку густые клубы серо-белого дыма — на улице похолодало. С ленивым интересом наблюдает ход своих мыслей — довольно легко взяться за пластиковую ручку, открыть окно нараспашку и выйти. Она знает — идея не её: это болезнь подкидывает ей суицидальные мысли. Сакура уже прошла этап осознания, что она больна, и это помогает абстрагироваться: она заперта в интерактивном спектакле, где она — единственная актриса и единственный зритель. Постановка говно, и режиссёр откровенно халтурит, но других вариантов нет. Кровать выглядит неуютно: на скомканном одеяле валяются смятые чеки, пачка с недоеденными чипсами и разрядившийся чехол от наушников — сами наушники канули в небытие матраса пару дней назад, но у неё нет сил их искать. У кровати — переполненный пакет-майка с мусором и пара недопитых бутылок пива с плавающими за тёмным стеклом окурками; давно пора все это выкинуть, но нет сил. Заставить себя выйти из дома подобно пытке: она собирается по несколько часов, чтобы просто дойти до кабинета психотерапевта сразу через дорогу. Бычок швыряет прямо в окно — в пепельнице уже нет места; валится на кровать, пропитанную запахом пота и табака, и мажет взглядом по экрану телефона — четыре утра. Хочется спать и не хочется, противная сонливость не помогает уснуть. У неё нет сил спать. А когда удается провалиться в небытие, она устает еще сильнее. Тяжёлые веки прикрывают воспаленные глаза. Алкоголь всасывается в кровь. Она как будто дремлет, но постоянно вздрагивает от малейшего шороха, плавая на границе засыпания, как будто тонет — и не захлебнуться, и не вздохнуть. Сон для неё — не облегчение, а пытка. В пять сорок одну она сдается: на ощупь находит блистер с таблетками на прикроватной тумбе и принимает одну, сглотнув не с первой попытки по сухой глотке — вино осталось на подоконнике, не дотянуться. И наконец-то проваливается в пустоту.

***

Утро наступило вечером; она садится на кровати, трет онемевшее лицо ладонями, и подозрительно принюхивается — от неё воняет. От рук, от волос, от тела. Ей что-то снилось, что-то стрёмное, оставившее после себя ощущение липкости и грязи, как будто она вся покрыта тонкой коркой мерзости. Еле доползла до ванной, уже там, в горячей воде, остервенело растирая себя мочалкой до бордовых следов на коже. На её потухших эмоциях — противный осадок от пережитого во сне: как будто её кто-то куда-то тащил, до боли вцепившись в запястье хищными пальцами, пока она вяло, но сопротивлялась; Сакура жмурится, пытаясь избавиться от обрывков образов, вспыхивающих в мыслях против её воли. В запястье пульсирует боль, и стоит Сакуре снять перчатку-мочалку, как она взглядом впечатывается в красные отметины. На выступающей косточке едва заметный кружочек синяка — она давит на него пальцем, слегка морщась от легкой боли. Она знает, что её точно никто не трогал. Она одна живет. Саске уехал учиться, вернётся только через полгода. Отлежала? Сама себя схватила?..

***

У него длинные тёмные волосы и очень, очень пугающее лицо. От его пристального взгляда она сжалась; по затылку пробежался холодок. На лице отца — чужое выражение, и она опустила глаза, чтобы не видеть; дрожащими руками теребила собачку на молнии куртки, вздрогнув от его настойчивого: — Ну же. Потянув собачку вниз, пытаясь вернуть онемевшим пальцам подвижность, она неуклюже выбралась из рукавов куртки, когда он поторопил снова. Руки затряслись сильнее.

***

Сакура просыпается с ощущением влаги на лице; утирает слёзы тыльной стороной ладони, другой рукой шаря по постели в поисках мобильного — все последние вызовы одинаковые, и она слепо тычет в любой, с внутренней дрожью слушая гудки. Папа отвечает не сразу, но от его ласкового голоса как будто легкие наполняются воздухом: он беспокоится за неё, каждый раз спрашивая, стоит ли ему приехать и забрать ее в родительский дом. Сакура это ценит. Она сама решила, что ей не нужен присмотр, хотя и психотерапевт, и психиатр в унисон говорили ей, что оставаться одной в её состоянии не стоит, но она сильная. Достаточно сильная, чтобы не поддаться на уловки болезни и не пойти у неё на поводу, причинив себе вред. Она знает — она пройдет через это одна. У нее нет другого выхода. И неизбежно вернется к своей счастливой жизни, где у неё есть семья и друзья, где у Саске закончится учёба и он прилетит к ней, а она встретит его с искренней улыбкой на лице; она встретит его уже здоровой. Разговор с папой смывает тревогу из-за сна, в котором кто-то, кто ощущается, как отец, но не является отцом, творит какую-то мерзкую дичь; её папа любит её безумно, все детство носил её на руках. Её жизнь, её лечение — всё за его счет, и он ни разу не осудил, не отказал, не обидел. Тем страннее сны. Завершив разговор с папой, она думает — откуда это у неё в подсознании? Почему незнакомец из снов вызывает такие эмоции? Несколько минут уходит на то, чтобы умыться, пару раз провести расческой по волосам, не глядя, и натянуть спортивный костюм; несколько часов уходит на то, чтобы собрать себя по кускам и выйти из дома. Уже в лифте вспоминает про забытый в квартире мусор, но не возвращается — если вернется домой, то не сможет снова заставить себя выйти. Низко натянув капюшон толстовки и держась подальше от людей, перебежками добирается до кабинета психотерапевта, на приёме честно выкладывая почти всё, с чем сталкивается. Цунаде смотрит на неё без жалости, с профессиональным сдержанным сочувствием, тактично интересуясь: — И ты не пропускаешь приём препаратов, соблюдаешь дозировку и режим питания, который мы обсуждали? — Соблюдаю, — врёт Сакура, не глядя на нее; перечеркивает всю честность. — Это хорошо, — Цунаде делает вид, что верит. — Совмещение препаратов с алкоголем может послужить толчком к побочным эффектам, таким как психоз и галлюцинации. Если это не наш случай, возможно, мы рассмотрим вариант замены ингибиторов… — Пока не надо ничего менять, — мотает головой Сакура; Цунаде бесстрастно кивает: — Ладно. Вернемся к этому разговору на следующем приёме, если тебя продолжат беспокоить… Дорога домой всегда легче; продавец на кассе уже не спрашивает документы, пробивая ей несколько пачек лапши и две бутылки вина; бросив толстовку на пол в коридоре, она без сил валится на кровать, мысленно возводя себе памятник за героический выход из дома. Отдышавшись, тянется к пакету, доставая бутылку вина, подтаскивает поближе к себе тетрадь с засаленными страницами, наполовину исписанную сонным корявым почерком. Об этом она пока не рассказывает психотерапевту, потому что сама ещё не уверена, что ищет: разрозненные отрывки, какие-то описания, иногда нелепые донельзя — если бы не записывала, то забыла бы больше половины. Что такое, например, «похожий на клубничную овцу мешок», или «катрапудрики», она понятия не имела, но были и другие, подробные записи, воспроизводящие в памяти целые сцены. Неосторожно капает на страницу вином, прикладываясь к горлу бутылки. Если это не сны, а бред, то бред до жути правдоподобный; Сакура перечитывает, и кусочки воспоминаний складываются в стройный сюжет. Возможно, дело в препаратах, и они ослабляют бдительность и рациональность, но её не покидает ощущение, что происходящее в её снах слишком реально, и это пугает. Подстёгивает притупленные эмоции, тормошит нервы в медикаментозной банке. Как будто читает черновики Кинга или Паланика — мерзость, мрак и беспросветность. И Сакура вообще не про параллельные вселенные, дыхание маткой и прочее религиозное мракобесие, но она складывает остатки образов в голове и сумбурные записки вместе, и не может отделаться от мысли, что, засыпая, она видит глазами другой девушки её жизнь. Сама себе не верит, но страх столкновения с неизвестным душит её; если рассуждать рационально, тогда, допуская, что в мире есть что-то, что ещё не может объяснить наука, и её догадки верны, и действительно существует эта девушка, которая проходит через весь этот кошмар, и между ними какая-то мистическая ментальная связь, не значит ли это, что ей, ставшей невольной свидетельницей, нужно вмешаться? Сакура берет телефон и листает галерею; фоток из детства у неё много на ноутбуке, но в телефоне сохранены самые любимые, несколько штук, и этого достаточно: счастливые моменты, навсегда оставшиеся в прошлом, пикселями высвечиваются на экране, застывшие, как муха в янтаре. Она была счастливым ребёнком. Ей взрослой тяжело переварить, что её сны могут оказаться чей-то ежедневной реальностью, а что должен испытывать ребенок в тех обстоятельствах? Разве такое возможно пережить? Мужчина с длинными волосами и жестким лицом делает в её снах что-то противоестественное, и Сакура, вспоминая, как по полным сухим губам влажно скользит язык, дрожит от отвращения. А если… Взгляд падает на блистер с таблетками. Она думает, пытаясь из хаоса мыслей вычленить хоть что-то, за что сможет зацепиться логикой, и решение приходит само. Она сознательно, с полным пониманием, к чему это приведет, допивает бутылку вина, остатками запивая таблетку. И подтягивает поближе к себе тетрадь — чтобы точно успеть записать всё, что ей приснится, во всех подробностях, пока они ещё будут живы в памяти после пробуждения.

***

Каждый раз, погружаясь в сон, она все больше убеждалась, что иллюзии — не просто набор образов. Как бассейн, в котором вода — это прослойка сна между двумя реальностями. Ныряя в своем мире — засыпая, — она опускалась на дно и выныривала с обратной стороны: оказывалась в чужом сознании подселенцем без права голоса, чужими глазами наблюдая, как ломается чужая жизнь.

***

Мужчина с длинными тёмными волосами выглядел, как её отец, но он не её отец; у него было жёсткое лицо и аккуратно подрезанные короткие ногти — от этого знания её каждый раз прошибало отвращением, потому что это знание несло за собой какое-то понимание, скребущееся через тонкое стекло чужой психики ещё не оформленной мыслью. Он говорил не нервничать. Это их тайна. Она не хотела никаких тайн. Она не хотела иметь с ним ничего общего, особенно таких секретов, но ей страшно и стыдно. Он её трогал, а потом её долго и тяжело рвало — всё в ней бунтовало, но вбитая в подкорку покорность вынуждала застыть, как изваяние, и позволять делать с ней, что ему вздумается, пока она убеждала себя, что это не её тело. Это не с ней происходит.

***

Сакура просыпается в холодном поту и со смутным ощущением тошноты. Ей страшно. Месяц назад она приняла решение, что больше играть со своей болезнью не будет: бросила пить, заставляла себя есть, даже нашла в себе силы на очень скудную, но всё же зарядку по утрам. Убралась дома. Взяла себя в руки — или препараты всё же помогли, несмотря на все её нарушения режима, — и стала интенсивно идти по пути выздоровления. Но эти видения, или галлюцинации, или ночные кошмары, что бы это ни было — стали только ещё чётче и реалистичней. Тетрадь кончилась. Сакура зачем-то завела вторую. Этого не может быть, но это реально — она подглядывает за чужой жизнью. Не живёт, только может видеть и чувствовать, но и этого ей с избытком. Она пересмотрела всё, что смогла найти в интернете про мультивселенные, теории мозгов в банке, матрицу и нереальность сознания — это пугает ещё сильнее, но только подкрепляет уверенность, что ей в голову по ошибке попадают чужие воспоминания, переживания и эмоции. Страшные воспоминания, сильные переживания и негативные эмоции. Выходить из дома ей всё ещё сложно, но уже не настолько мучительно; в кабинете у Цунаде она просит воды, смачивая пересохшее горло: — Я много об этом думала. И если я раньше списывала эти глюки на кошмары из-за алкоголя, то сейчас списывать не на что. Понимаю, как это звучит, но у меня нет другого объяснения. Я думаю, что эта девушка из моих снов существует, она реальна, и то, что с ней происходит, тоже. Цунаде молчит, что-то коротко записывая. — Между нами какая-то связь… Я не знаю, как объяснить. Я вижу её глазами, чувствую то, что чувствует она, но ничего не могу сделать. Ни закричать, ни пошевелиться. А она почему-то просто терпит, и я не могу понять, какой овцой надо быть, чтобы позволять с собой так обращаться. — К ней применяют физическую силу? — уточняет Цунаде, и Сакура невесело хмыкает: — Её насилуют. Её зовут Хината, и её насилует то ли её отец, то ли кто-то, очень на него похожий… Цунаде меняется в лице, но быстро возвращает себе бесстрастный вид; Сакура замечает это, подозрительно прищуривается: — Вы её знаете? Она из ваших пациентов? — Как ты узнала это имя? — вместо ответа спрашивает Цунаде. — Эта мразь так её называла, когда… — Сакура отпивает воды, стараясь отогнать от себя отвратительные кадры из сна, ещё не стертые из памяти. — У меня в голове не укладывается. Я чувствую во сне её не то чтобы даже беспомощность, а как… безысходность. Хотя, неудивительно, если это продолжается годами. Мне так её жаль. Особенно, если… Ну, то есть, если я во сне проникаю в её сознание, может ли быть такое, что она, засыпая, видит мою жизнь? Она знает — она ходит по тонкой грани. Это очень похоже на бред, но Цунаде, тем не менее, слушает, не перебивая, и как будто не собирается вызывать санитаров. — Наверное, она меня ненавидит. Ну, если так подумать — я единственный ребенок, меня родители всю жизнь в жопу целовали… Извините. Цунаде коротко кивает, принимая извинения. — Я горя не знала. У меня есть всё — любовь родителей, друзья, парень — мы в следующем году, если сложится и его отпустят, съехаться планируем, — и моя болезнь, наверное, Хинатой может восприниматься как каприз, прихоть. Серьёзно — какая ещё депрессия, когда в жизни хорошо всё? Цунаде молчит. Смотрит на неё серьезно, внимательно, словно Сакура заставила и её об этом задуматься, и после некоторой паузы говорит: — Любой человек, в любом возрасте, социальном статусе и материальном положении, может заболеть. Это не вопрос выбора, и депрессия — это не что-то про подростков с экзистенциальным кризисом, это глубже и шире, и если вовремя не обратиться за помощью, это может привести к фатальным последствиям. — Знаете… — Сакура осторожно подбирает слова, чтобы быть правильно понятой, — могу показаться малодушной, но… возможно, для некоторых самоубийство — действительно выход. — Это никогда не выход, — Цунаде качает головой, опуская глаза на свои записи; Сакуре кажется, что она понимает её не только, как врач. — Это побег. А убежать от проблемы не равно решить её. — Я хочу найти её, — признается Сакура, поясняя: — Хинату. Если она существует, конечно. Гипотетически, если это и правда какая-то связь между нами, для чего-то же она есть. — Как ты думаешь, гипотетически, если какая-то связь есть — почему она именно с тобой? Что вас объединяет? — Цунаде поднимает глаза от записей, с интересом ожидая ответ. Сакура уже думала об этом. Но свои мысли о том, что на фоне Хинаты собственная жизнь кажется сказкой, и у неё крепнет решимость выздороветь во что бы то ни стало, оставляет при себе: — Я пока не поняла. Но намерена это выяснить, — уверенно отвечает она.

***

Больно. В такт толчкам она билась макушкой об изголовье кровати, отвернувшись и закрыв глаза; не вырывалась — он быстрее заканчивал, если она была послушной. От слёз слиплись ресницы; она попыталась пошевелить онемевшими пальцами, но он усилил хватку на её запястьях, пресекая даже намек на попытку освободиться. Это не с ней. Она старалась не думать, не прислушиваться к саднящей боли между ног и пульсации в запястьях; от ритмичных, укачивающих движений кружилась голова. У самого лица телепались длинные тёмные пряди его волос, и она отвернулась сильнее, приоткрыв глаза и пытаясь отвлечься на обстановку: за ним на комоде напротив кровати стояли фоторамки. С фотографий смотрела мама, брат с ней на руках — она ещё малышка, — и на третьем фото стоял отец, закинув руку на плечо своей почти безупречной копии, отличной только цветом кимоно. Близнецы. Под застывшими весёлыми взглядами фотографий он запыхтел громче, горячо дыша возле её уха, сильнее вбиваясь и вбивая её в кровать. Она закрыла глаза.

***

Сакура задыхается, сев на кровати и резко сжав бедра от призрачной боли из сна; она чувствует себя мерзко. На языке кислый привкус, который некуда сплюнуть, и она сглатывает, хватая лежащую рядом тетрадь — листает почти наощупь, настолько часто она перечитывала написанное, и резко перечёркивает фразу на полях, исправляя с «отец-не отец» на «дядя». Просто за гранью. Дядя, пользующий собственную племянницу, как… как… Невыносимо. От жалости к этой девушке из снов ей физически плохо; она встает с кровати, отложив тетрадь, и шлепает босыми ногами по чисто вымытому полу в сторону кухни, не включая свет; тянется к верхней полке в холодильнике, где обычно хранит белое вино. Прохладная минералка в стекле, заменившая бутылки с вином, помогает вернуться в реальность.

***

Возле подъездной дорожки пышно цвели розовые кусты; оглядевшись, она прошла по отсыпанной белыми мелкими камушками дорожке к дому, широко улыбнувшись мужчине, следующему за ней по пятам, придерживая, чтобы она не упала. Показала пальцем на блестящих золотых рыбок рядом с входной дверью, но дядя покачал головой, сказав, что не надо отрывать цифры, иначе почтальон их не найдет. На почтовом ящике тоже что-то написано, но она не смогла прочитать; ярко светило солнце, белый дом казался игрушечным, как будто для её куклы, и она доверчиво вложила ладошку в руку дяде — он красивый, как отец, и всегда дарил ей много подарков. И в этот раз он пообещал показать ей что-то интересное. Она согласилась, с любопытством заглядывая ему под руку, пока он открывал небольшой домик на заднем дворе, где хранился её велосипед. Дядя тоже волновался, пропуская её вперед. — Только это будет наш секрет, хорошо? — прошептал он, закрыв за ними дверь и что-то спешно ища в карманах брюк, и она, улыбнувшись, кивнула. Тогда с ней впервые сделали что-то плохое, хоть она и не понимала, что именно. Но отцу она не сказала. Она умела хранить секреты.

***

Сакура понимает — это стало её навязчивой идеей. Из осколков образов она собирает в своих тетрадях обстановку; малейшие детали старается записать как можно подробнее, чтобы потом воскрешать в памяти более чёткие воспоминания, затертые сном. То ли шестерка, то ли девятка; она вспоминает цифры, исписав ими целый лист, но это не помогает; название улицы тоже упорно ускользает, хотя она запомнила первую букву, но буква — ничтожно мало, чтобы вспомнить целиком слово. Неожиданно звонит телефон; она вздрагивает, с внутренней дрожью хватает мобильный и, видя набор цифр, безошибочно понимает, что звонит Саске — наконец-то. Со связью у него плохо, но через помехи она слышит его голос: — У меня всего минута. Как ты? Она ужасно скучает. На глаза сразу наворачиваются слёзы, и голос становится похожим на лай: — Я нор…нормально. — Она плачет, не понимая, почему у неё так сильно щемит сердце, почему так больно слышать его уставший голос. — Ты… скоро вернешься? — Не знаю. Пока всё сложно, у меня… — голос скрадывают помехи, разделяют их еще больше, чем расстояние между ними, — …осенью, может, рассмотрят… — Скорее бы, — она садится на пол, прижимая телефон к щеке, другой рукой стирая бесконечно бегущие слёзы, — мне очень… ты нужен. — Продержись еще немного, — просит он тихо, близко к телефону, как будто губами шепчет прямо ей в ухо, — дождись меня… — Я жду, — она понимает, как ничтожна всего одна минута при такой разлуке; всхлипы мешают говорить, помехи мешают слышать, но один звук его голоса исцеляет ее. — Держись там, ладно? С тобой… всё?.. — Конечно. Что мне сделают, — она слышит улыбку в его голосе. Верит. Безоговорочно верит, ведь если не ему — то кому в этом мире вообще она может верить? — Время. Я люблю тебя. — И я… Он отключился, и Сакура плачет, безутешно плачет, прижимая к себе замолчавший телефон. И внезапно вспоминает адрес.

***

Недолгие поиски в интернете — и она понимает, что адрес реален; более того, это не то чтобы далеко от неё. Смотрит на телефон. Папа про её видения ничего не знает, но зато знает Цунаде. Ей она и набирает, прося её секретаршу передать, что дело срочное; Цунаде перезванивает через двадцать минут, и Сакура быстро-быстро вываливает ей всё — она собирается поехать по этому адресу. Она не галлюцинирует, ей не привиделось и не показалось, и она готова доказать, что это не бред, и если по этому адресу окажется что-то, что будет соответствовать её видениям… Неожиданно легко Цунаде соглашается. Сакура думала, что потребуется больше времени на уговоры — все же это её психотерапевт, а не подруга, не нянька и не водитель, — но Цунаде говорит, что через десять минут подъедет на машине за ней. Собирается быстро; хватает телефон, бутылку минералки и вторую тетрадь, в которой пыталась структурировать то, что видела во снах, и быстро, не дожидаясь лифта, бежит вниз; если то, что она видит, происходит до сих пор… Если она увидит этого поганого насильника собственной племянницы, первое, что сделает — вобьёт ему нос вглубь лица. И Хината — главное, забрать оттуда Хинату. В машине у неё от возбуждения трясутся руки; она слишком взбудоражена мыслью, что она не сумасшедшая, и что вот-вот она получит этому подтверждение. Как между ними с Хинатой установилась эта связь, по-прежнему непонятно, но Сакура готова впустить мистику в свою жизнь, если это поможет спасти другую жизнь. То, что речь о спасении жизни, она даже не сомневается. Номер дома она так и не вспомнила; они медленно едут по улице, и Сакура высматривает все дома, в номерах которых есть шестёрки и девятки, но ничего похожего. На одном из поворотов стоит детская площадка, и Сакуру прошибает ощущение дежавю — ей это точно снилось. Она помнит эту площадку. Улица длинная; Цунаде не торопит, как будто даёт ей время убедиться в ошибочности своих навязчивых фантазий. Но чем дальше они едут, тем сильнее Сакура убеждается в обратном. Шестьдесят шестой, шестьдесят девятый, восемьдесят шестой — ни один из домов не подходит, но Сакура не отчаивается; согласно картам, улица заканчивается сто восемнадцатым домом. Девяносто девятый. Сакура смотрит на него через открытое окно, не в силах переварить, что он реален — не такой белый, как в её снах, и вместо розовых кустов у подъездной дорожки какие-то засохшие пеньки, но это он. Тот самый дом. Те самые рыбки у двери. Тот почтовый ящик. Выглядит запущенным. Она выходит из машины, на подкашивающихся ногах ковыляет по заросшей тропинке, по остаткам белых камешков в траве. В тёмных окнах не видно никакого движения, и Сакура оглядывает неухоженный газон, облупившуюся краску на фасаде дома, мелкий мусор за невысоким забором… Рядом оказывается Цунаде; она уже забыла, что не одна тут, поглощённая реальной картиной из своих снов: — Теперь вы мне верите? — спрашивает она, но Цунаде вместо ответа проходит к входной двери. И открывает ее. Ключом. — Откуда?.. — поднимает брови Сакура, но Цунаде только слабо кивает, приглашая её войти первой. Видимо, обстановка играет большую роль: Сакура делает шаг внутрь, и её топит первобытным ужасом. Она узнает всё это. Знает, что сверху справа от входной двери полочка для ключей, куда отец всегда клал ключи от подвала, чтобы она не дотянулась — но в её тетради, она уверена, ничего такого она не записывала… Она вскрывает бутылку с минералкой, нервно глотая ещё прохладную воду; у нее на лбу выступила испарина. Дышать спёртым воздухом тяжело, и она глубоко вздыхает, пытаясь побороть подкатывающий к горлу страх. Цунаде берёт её за руку — осторожно, но крепко, будто давая знак, что она рядом. — Теперь вы мне верите? — с мольбой в голосе повторяет Сакура, посмотрев на неё, но вместо удивления на лице её психотерапевта она видит другое выражение. В глазах Цунаде — совсем не профессиональное сочувствие. Они проходят в ближайшую комнату, и у Сакуры перехватывает дыхание; её топит. Топит, топит, топит…

***

У неё болело лицо, так сильно впивались пальцы в её челюсть, так широко ей приходилось распахивать рот; она подавилась, но её потянули за волосы, сильнее вжимая носом в жесткую поросль. Отвратительный вкус. Отвратительный запах. Маслянистое ощущение на подбородке — у неё по щекам потекли слезы, настолько ей отвратительно, потому что она знает, что последует за этим, и это хуже всего. — Вставай, — хрипло приказал он.

***

Сакура вздрагивает, когда её взгляд падает на стену с выцветшим растительным орнаментом на обоях. Она знает этот паттерн: сколько завитков на каждом лепестке, сколько пузырьков у каждого завитка, и сколько лепестков из каждого пузырька. Она десятки раз их считала.

***

Она считала, пока в её тело вбивалась боль вместе с чужой плотью, смазанной её слюной, противно шлепая кожей о кожу, с мерзкими вздохами удовольствия над ней. Она — не здесь. Она там, среди лепестков, завитков и пузырьков, а то, что происходило тут, далеко от неё. Больно, противно, но уже знакомо. Страшно было только первые разы. Теперь ей уже все равно. С равнодушием куклы она ощущала, как умирает в ней ещё кусок чего-то светлого, что отчаянно хотело жить. Что-то щёлкнуло в стороне, и она дернулась, отрывая взгляд от орнаментов на стене, повернула голову, несмотря на впившуюся в волосы пятерню, заставляющую прогнуться. Её глаза, полные слёз, встретились с полными слёз глазами; её слёзы — от бессилия. Его — от ярости. Сзади резко стало пусто; она рефлекторно присела, пытаясь прикрыть голый, покрасневший от шлепков зад, ладонями. Дядя, отскочивший от неё, бормотал про неё — у неё полыхали уши от стыда, — что это она его соблазнила. Воспользовалась его слабостью, ведь он мужчина и не мог устоять перед чарами женщины…

***

— Ей двенадцать, отец… — тихо шепчет Сакура слова, сказанные юношей, стоявшим на этом самом месте, где сейчас стоит она. Поднимает рамку на комоде, покрытую слоем пыли: на фотографии подросток с длинными тёмными волосами, держащий на коленях темноволосую девочку лет пяти. Его зовут Неджи. Она знает. У окна — разбитое зеркало; взгляд падает на него, и Сакура кричит — бутылка выскальзывает у неё из рук и с оглушительным хлопком разлетается на осколки.

***

Пистолет выстрелил лишь один раз, но этого достаточно.

***

Неджи. Старший брат Хинаты. В этой комнате он застрелил своего отца — дядю Хинаты, — застав их во время… Он в тюрьме. Ждет очередного суда. «...Дождись меня.» И она ждет. Уже шесть лет ждет. На Сакуру из зеркала смотрит девушка, испещрённая мелкой сеткой трещин — взлохмаченные тёмные волосы, светлые распахнутые глаза и рот, широко открытый в крике — только крик исходит из собственного горла. Она замолчала. Девушка в зеркале закрыла рот, и у неё за плечом появилась Цунаде, через отражение глядя ей в глаза: — Теперь ты вспомнила, Хината?..

***